Бегущие домой

В субботу двадцать шестого марта они сыграли два матча: днем — против «Даллас Райдерс», с которыми встречались на поле накануне в пятницу, и вечером — против «Хьюстон Тех». Ной почувствовал себя хреново уже к концу матча с «Райдерс». Несмотря на то, что, окрыленный победой, он рвался в новый бой, сперва долго препирался с Эви, штатным медиком, отказываясь мерить температуру, а после безуспешно подговаривал Финнеаса сунуть градусник в рот вместо него, к шести вечера голова Ноя, судя по резким болезненным гримасам, взрывалась не слабее рождественской петарды. Баллок, оценив его состояние на вид, запретила ему выползать на поле. — Гребаный зуб, — сдавшись, сказал Ной Льюису и Эви, и плюхнулся на кровать в общежитии, куда его отправили под угрозой отлучения от следующего матча. Льюис и Эви переглянулись. Последний решительно подошел к кровати, натянул латексные перчатки, заставил Ноя открыть рот, что сопровождалось новой порцией стенаний, и посветил туда фонариком. — И как долго ты терпел? Прорезалась левая нижняя восьмерка и давит на соседний зуб, — резюмировал Эви хмуро. — Надо рвать. — Рвать?.. — севшим голосом уточнил Ной. — Тебе не удаляли зубы мудрости? — удивился Льюис. Бабка затащила Льюиса в кабинет стоматолога на его пятнадцатый день рождения под предлогом похода в кино и сказала «Используйте побольше анестезии, док. Это, как-никак, подарок». Много позже Льюис пришел к выводу, что легко отделался, лишившись четырех зубов за два подхода. К семи тридцати, времени начала матча с «Хьюстон Тех», Льюис, которому выход на поле на вторую игру подряд был закрыт, уже сидел с Ноем в зале ожидания клиники, оплаченной командной страховкой. — Они используют анестезию, — пообещал Льюис, положил ладонь на нервно дергающееся колено Ноя и успокаивающе сжал. Под кожей на бледном лице Ноя заиграли желваки, он не очень уверенно угукнул и продолжил завороженно пялиться в стенд со схемой человеческой челюсти на противоположной стене. — Это… — у Льюиса не повернулся язык сказать, что больно не будет совсем, — не так страшно, как ты думаешь. — Я не боюсь стоматологов, — вскинулся Ной моментально. — Нет. Конечно, нет. — Льюис прижался щекой к его плечу поверх фланелевой рубашки в клетку. Не решившись вслух подсказывать Ною, который, судя по хмурому взгляду на схему, начинал подозревать и сам, что зубов мудрости четыре, Льюис включил прямую трансляцию матча на телефоне. — Они начинают. Смотри. Через пять минут, не успел Марк смениться на бите, Ноя вызвали в кабинет. — Все будет хорошо, — напутствовал Льюис, напоследок сжав его пальцы. Ной изо всех сил сохранял бесстрастное выражение на лице. — Я буду ждать тебя здесь. Еще минут через пятнадцать Ной сопроводил хоумран Таннера в верху второго иннинга душераздирающим воем из-за двери кабинета. — Больной ублюдок, — чуть открывая рот, с трудом проговорил Ной на выходе, мало внимания обращая на то, что «больной ублюдок» шел прямо за ним, — лишил меня сразу двух зубов… Водитель Конни отвез их обратно на базу. У Ноя, провалявшегося всю поездку на коленях у Льюиса, не осталось никакой выдержки ждать окончания матча — наглухо убитый анестезией, действие которой, похоже, испытывал на себе нечасто, он рухнул в кровать Финнеаса, не сумев сделать пару лишних шагов, и ушел в глубокую отключку. Льюис не стал поднимать его праздновать со всеми вторую победу подряд. Но посреди ночи, собрав и свой, и его чемодан, он принес Ною обезболивающее и стакан воды и скрепя сердце согласился с предложением Финнеаса его разбудить. Их ждал перелет. Впервые с начала регулярного весеннего сезона они летели домой, чтобы встретить «Волков Чикаго» на своем поле. Правда, еще сегодня утром Льюис представлял возвращение в Грин-Бэй немного иначе. — Мы победили? — хрипло спросил Ной, еле разлепив глаза. — Да, — ответил Финнеас. Похоже, лишь сочувствие к состоянию Ноя не позволило ему разразиться очередным монологом на тему того, что два очка в счет «Охотников» заработал лично он. — Отличная новость… — Ной скривился в ответ на предложенную Льюисом таблетку. Что бы ни говорило в Ное в этот момент, Льюис со смесью раздражения к его упрямству и легкими отголосками веселья открыл для себя, каким капризным Ной может становиться, когда ему хреново. — Есть и не очень хорошая, — намекнул Финнеас. — Да? — Ной напрягся. — У нас вылет через час сорок, — сказал Финнеас. — Пора в аэропорт. — Вот блядь. Рано утром, когда они приземлились в аэропорту Грин-Бэй, Льюис готов был целовать землю Висконсина. Во время полета он трижды поцапался со скандальным мудилой, который решил, что Ной болен чем-то заразным, раз на нем нет лица и его крупно колотит от озноба. На четвертый, убедив мудилу поменяться местами с Клодом Натаниэлем, Льюис потратил полчаса, уговаривая критически настроенного Ноя принять обезболивающее. Не выбив согласия даже угрозами, он выбрался в проход, мелко растолкал таблетку, закинул в стакан с водой, который несла Ною стюардесса, и без зазрения совести споил ему все до капли. — Надо было просто подождать, — хрипло заявил Ной, спускаясь по трапу. — Мне уже гораздо лучше. Льюис с чувством закатил глаза, услышав смешок Клода Натаниэля позади, но благоразумно промолчал. Каким бы тяжелым ни был долгий перелет, возвращение, подкрепленное воодушевлением от двух побед подряд, встряхнуло их всех. — Дом, милый дом! — провозгласил Марк, первым ворвавшись в родной корпус, и мощным броском отправил сумку на лестницу. — До вечера отдыхаем, — сказала Баллок, перекрикивая общий гвалт, — завтра нас ждет тренировка, послезавтра играем с «Волками»! Ну же! Все по комнатам! Угомонитесь, джентльмены! Улыбки не сходили с лиц «Охотников», пока они разувались и толкались в холле с чемоданами, сумками и чехлами для бит. Даже Ной, чей оскал на опухшем лице выглядел скорее устрашающе, чем радостно, на время пришел в себя. Но лишь до того момента, как за ними с Льюисом, улизнувшими наверх в числе первых, не закрылась дверь в его комнату. Улыбка тотчас сползла с лица Ноя. Не раздеваясь, он камнем упал в заправленную кровать и простонал в подушку: — Кажется, у меня поднялась температура… — Я принесу градусник, — спохватился Льюис, развернувшись обратно на выход. — Лучше сразу револьвер, — посоветовал Ной мрачно, подняв руку и просунув ладонь между лбом и подушкой. Сбегав в кабинет Эви, Льюис вернулся к Ною, заставил перевернуться на спину и сунул градусник ему в рот. — Все плохо? — слабо уточнил Ной, когда Льюис, присев рядом на край кровати, критически уставился на показатели. — У тебя тридцать семь ровно, — ответил Льюис. — Все в пределах… — Он оскеся, посмотрев на Ноя: тот закрыл ладонью лицо и не шевелился. Если бы Льюис не знал его, решил бы, что Ной бессовестно симулирует. Но он все отчетливее догадывался о причинах страшных картин, которые Ною рисовало воображение. — Как часто ты бывал у врачей? — Льюис поспешил уточнить: — Не на командных медосмотрах. — Практически… не бывал, — откликнулся нехотя Ной, отняв ладонь от лица. — Я редко болею. — Я заметил, — пробормотал Льюис. За время, что провел в Грин-Бэй, Льюис успел дважды простудиться — и едва ли обратил на это внимание. Но Ной не простужался. У него ничто на памяти Льюиса не болело. Даже падения во время подкатов на базы, синяки и перетруженные мышцы не вызывали у Ноя никакой реакции. — А когда болел? Что ты делал? — Чаще проходило само. — Ной блекло усмехнулся, глядя на него снизу вверх из-под светлых ресниц. — Лью, — выдохнул он, улыбнувшись звучанию его имени. — У нас дома практически все лечилось молитвами. «Вы с Адамом с детства привыкли терпеть», — пронеслось в голове у Льюиса. Как будто у него было мало причин ненавидеть Грега Сэлмана. — Ты… — Льюис не решился произносить вслух очевидное «боишься врачей, потому что все, что требует их вмешательства, для тебя связано с тем, что невозможно перетерпеть — а значит, смертельно». По крайней мере, не сейчас, когда Ной наверняка заспорил бы с ним до пены у рта, как глупо и совсем не про него — бояться людей в белых халатах. Поэтому Льюис со вздохом озвучил другую часть правды: — Ты очень редко болеешь, поэтому тебе так тяжело сейчас. Ной задумался ненадолго, рассматривая его лицо. Складывалось впечатление, что объяснение Льюиса, логичное и не задевшее гордость, примирило его с происходящим и успокоило достаточно, чтобы Ной перестал придумывать, будто умрет после единственного похода в клинику. — Может, мне бы стало легче от… — начал он с намеком на ухмылку. Льюис выгнул бровь и перебил ехидно, догадавшись, к чему он ведет: — Например, от лекарств, которые тебе выписали? — Не уверен, — Ной опрометчиво издал тихий смешок и поморщился от прострелившей челюсть боли, — что это лекарство есть в рецепте. Но если да… было бы очень кстати. — Иди в душ, — посоветовал Льюис насмешливо, потянув его за рукав рубашки, — если у тебя появились силы. Ноя хватило на пять минут душа. Льюис сходил помыться сразу после него, успев проскочить с виноватым «Я быстро!» перед разъяренным Клодом Натаниэлем, которому одержать первенство в гонке помешали объемный халат, два полотенца и целый ящик уходовых средств. — Готов получать… — начал Льюис бодро, толкнул дверь в комнату и закончил шепотом, невольно улыбнувшись открывшейся ему картине: — …свое лекарство?.. Ной, скрутив волосы в хвост и оставшись в футболке с лого «Охотников» и трусах, спал на своей половине, освободив ему место у стены. К счастью Льюиса, на полу рядом стоял выпитый стакан с водой и валялся пустой блистер из-под таблетки. Тихо прокравшись к окну, Льюис задернул штору, из-под которой рвались лучи щедрого весеннего солнца, вернулся к кровати и аккуратно перебрался через Ноя к стене. Подложил под подушку десять баксов, захваченные из кармана, и улегся удобнее. В узкой полоске света, проскользнувшей в брешь между шторой и краем окна, золотились мелкие пылинки, чей покой они нарушили своим возвращением. Льюис нащупал руку Ноя и закинул на себя. Ной вздохнул во сне и, сунув ладонь под футболку Льюиса, раскрыл на его животе. Так приятно было снова оказаться здесь. Вновь ощутить знакомый запах старых страниц его книг и стирального порошка местной марки, уткнуться в стену с плакатами Ноя. Месяц с лишним. Двадцать игр позади. Десять проигрышей. Десять побед. Еще тридцать две игры впереди. Им надо было во что бы то ни стало обеспечить отрыв победных матчей и вырвать себе место в финале Мировой серии. Мысли Льюиса вернулись к Грегу Сэлману, с командой которого им предстояло играть через месяц. Льюис не сомневался ни в себе, ни в Ное, ни в других охотниках. Поле рассудит их. Но Грег оставил столько шрамов в душе и сознании Ноя. О многих из которых тот даже не подозревал, как в минувшие сутки — о собственном недоверии к врачам. В голове у Льюиса шевельнулось неприятное соображение: наверное, в последний раз Ной был в больнице, когда туда привезли Адама. И вышел в холодный, встретивший его растерзанным и глубоко раненным мир совершенно один. Сердце мучительно сжалось. Подумал Льюис и о бабке и своем пятнадцатом дне рождения. Вспомнив о ее «подарке», он не смог отделаться от предположения, что бабушка… оберегала его, все просчитывая наперед. Старалась оградить Льюиса в том будущем, где ее не стало, от лишних трат. Не хотела, чтобы он свалился даже с зубной болью в неподходящий момент в доме Маккласки, полном отборных мудаков. А моментов и правда было предостаточно. Льюис не заметил, как провалился в глубокий, тревожный сон, навеянный воспоминаниями прошлого. И будто нечто темное, душащее, как безжалостно сжимающиеся на горле пальцы и острый, безумный смех, заставило его проснуться, но на деле — обеспокоенный зов по имени. — Лью… Льюис… Черт, детка, проснись… — Ной, почувствовав, что он очнулся, увереннее потянул Льюиса за плечо, уложив на спину возле себя. — Что случилось? — спросил Льюис, в неприятном, горьком мареве еще не развеявшегося кошмара не понимая, где он, сколько времени — и почему так бешено колотится сердце в его груди. Льюис всмотрелся в искаженное, как от боли, еще опухшее от анестезии и удаления восьмерок лицо Ноя, нависшего над ним, и спросил глухо: — О боже, я что, врезал тебе локтем в?.. — Нет. — На мгновение, но Ной коротко улыбнулся, его успокоив. Но встревоженное выражение немедленно вернулось на его лицо. — Нет. Лью, ты… звал Грейсона. По спине Льюиса прошел холодок. Вот откуда ощущение сжимающихся на горле пальцев. Режущий слух смех. Отчетливое видение сумасшедших, налитых кровью глаз — полных жажды присвоить. — Мне приснился кошмар, — сдавленно признался Льюис, сглотнув вставший в горле ком. — Не знаю… просто… Почему-то вспомнил его, и… — Его больше нет, — твердо произнес Ной, опустился на бок, притянул Льюиса к груди и обнял, погладив между лопаток. — Ублюдок не тронет тебя. — Знаю, — сказал Льюис, обняв его покрепче в ответ. Объятия Ноя успокаивали его, как ничто другое. С ним Льюис чувствовал себя в безопасности даже в такие глупые, неосознанные мгновения, когда его пугал призрак мертвеца. И это «знаю» несло в себе больше, чем Ной подозревал. «Знаю, что даже если бы он был жив, ты не позволил бы ему меня тронуть». — Сколько времени? — спросил Льюис. Сердцебиение вернулось к норме, сон наконец оказался для окончательно проснувшегося разума всего лишь сном, каковым он и был. — За полдень, — сказал Ной и, явно задумавшись, не станет ли хуже, осторожно зевнул. Судя по недовольному вздоху, оно того не стоило. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Льюис, отстранившись и внимательно осмотрев его лицо. Опухшим Ною предстояло проходить минимум день, но выглядел он куда лучше, чем несколько часов назад. — Как будто меня лишили того, с чем я не хотел бы расставаться, — проворчал Ной. Льюис прыснул, без труда угадав по его тону, что лекарство подействовало и сняло большую часть боли. — Может, зубная фея оставила тебе что-то? — предположил Льюис и прикусил губу, безуспешно скрывая усмешку. Ной вскинул брови. Неуверенно сунул руку под подушку, достал помятые десять баксов и рассмеялся. Учитывая, что одновременно с тем он скривился от боли, Льюис решил в ближайшие пару дней пореже его смешить. — Серьезно? — спросил Ной весело, кинув десятку на прикроватную тумбочку. — Можешь расплатиться ими со мной, — Льюис оттянул резинку трусов Ноя и отпустил, несильно шлепнув его по животу. Глаза Ноя забавно округлились. Все-таки, несмотря на кошмар, вдруг напомнивший о тех страницах жизни, которые Льюис хотел бы с корнем выдрать из книги, он ужасно — просто невозможно — соскучился по дому. И не собирался тратить редкие возможности запереться в спальне Ноя и забыться с ним от всего на свете. — Или ты уже полностью здоров?.. — Я очень… — серьезно проговорил Ной, проводив жадным взглядом голубых глаз его плавное передвижение ниже, — очень опасно болен… Боюсь, пора переходить к крайним мерам… Ох-х, черт… Лью… Это... стоит куда больше... десяти баксов…

***

— Мне правда показалось, — сказал Конни, меряя комнату Таннера широкими шагами от письменного стола к двум сдвинутым кроватям, — что Лью слышал в аэропорту, как я произнес имя Грейсона… — Вряд ли, — с сомнением отозвался Таннер, на секунду-другую отвлекшись от ноутбука. Конни, выпивший один эспрессо в Хьюстоне, и второй — в Грин-Бэй, совершенно точно не собирался ложиться спать в ближайшие часы. Хотя Таннер с удовольствием положил бы его, отпахавшего два матча подряд, в кровать и лег вместе с ним. Если бы не чертов последний отчет, все с ног на голову перевернувший. Ну почему дерьмовые новости никогда не ждали подходящего часа? Таннер проговорил в надежде, что Конни это успокоит: — Лягушонок возился с Ноем. Ему не было дела до нас. — Мне не следует, — уперто продолжил сокрушаться Конни, махнув рукой так резво, что слабо застегнутая пуговица на манжете его новой светло-розовой рубашки выскользнула из петельки, — вслух разбрасываться… именами. Словами. О чем я только думал? «Не следует, — согласился Таннер мысленно с удрученным вздохом. — Нам обоим. Но ты и так делаешь слишком много, чтобы винить себя в нечаянно проскользнувшем имени…» — Ты был в шоке, — подвел черту его страданиям Таннер твердо. — Кто бы не был? Таннер качнул головой, предложив Конни сесть рядом. Конни подошел к кровати и сел вплотную, прижав подбородок к плечу Таннера, чтобы вместе с ним заглянуть в ноутбук. Ровно месяц назад они, минуя в этой цепочке Каллахана, уговорили крестного Конни, у которого были нужные связи в правоохранительных органах Арканзаса и Теннесси, подергать за ниточки и достать данные очередной служебной проверки. Выгодную возможность сделать все без шума и подозрений они ждали месяц. Дело Грейсона числилось среди поднятых за год, достать имеющиеся в базах данные крестному Конни не составило серьезных усилий. И ровно перед посадкой на самолет в Хьюстоне Конни получил файл на электронную почту. — Тысячи дел, — хриплым шепотом сказал Конни, вместе с Таннером уставившись на единственную предоставленную им папку с файлами. — И никто не полезет копать без надобности. — Потому что никому, — подхватил Таннер угрюмо, — не интересны закрытые дела. Очередной пьяница оступился на лестнице. Несчастный случай… Таннер содрогнулся. Когда-то он тешил себя на редкость крепкими надеждами, что Конни ошибается. Что в деле Грейсона они не обнаружат ничего, кроме грязи. Мерзостной, но безопасной. — Два отчета о вскрытии, — резюмировал Конни. — Один — липовый, поздний, о наличии в его крови алкоголя. Второй — настоящий… С информацией о том, что Грейсон был абсолютно трезв и здоров. Как думаешь, зачем… — Зачем в базе оба? — подсказал Таннер. Он не хотел бы говорить этого Конни. Но он никогда, черт возьми, не врал ему, чтобы начинать прямо сейчас. Набрав воздуха в легкие, Таннер поделился мыслями, подкинутыми прошлым, проведенным на изнанке хорошей жизни: — У тех, кто приложил руку к смерти Грейсона, кажется, есть крыша. Очень серьезная крыша. Скорее всего, не только в полиции, но и среди федералов. И настоящие файлы в базах по соседству с липовыми — как гарант того, что банда пойдет на сделку в случае… скажем, если полиции понадобится разобраться с рыбой покрупнее и потребуются «свои люди» в системе. Чтобы после протащить их по программе защиты свидетелей. Или закопать — в случае отказа. — Но кому мог понадобиться… кто-то вроде Грейсона? — вслух задался вопросом Конни, неосознанно прижавшись к Таннеру теснее. — Без понятия. — Таннер положил одну руку ему на колено. — У него было… достаточно долгов. Чтобы покрыть их, он мог вляпаться в отборное дерьмо. Спутаться с теми… кто осечек не прощает. И налажать. Оступиться совсем не на той лестнице. Конни вздрогнул. Похоже, его пронзила та же мысль, что и Таннера. Спустя годы это, впрочем, не казалось таким уж удивительным. — Да, — сказал Таннер. — Я тоже подумал о тех, кто мог расплатиться жизнью ставшей обузой шестерки за свою безопасность. И его… место под крышей. Льюис говорил, что Грейсона в доме никто не любил. Его боялись. Страх и валюта — в мире, откуда Таннер был родом, не существовало мотивов мощнее. — И если эти файлы… мы вытащим на свет, — протянул Конни, спрятав лицо у Таннера на плече и крепко зажмурившись, — отнесем… в структуру повыше. Те… они знают… — Знают, — тихо подтвердил Таннер, — о существовании Льюиса и Лиама. Еще один старший брат и сестры Льюиса узнают, откуда пришла угроза. И попытаются добраться до него раньше, чем кто-то доберется до них.