halo

      Марк не вспомнил свои сны, и чувство неправильности всё так же не уходило. Из-за того, что он не помнил, что в них происходило, он и не мог понять, что с ним не так, а потому бросился в единственное спасение и упокоение, что знал, — служение. Он молился по своему обыкновению, а иногда даже усерднее того, чтобы прогнать неприязнь из души, и со временем она улеглась, как мурена прячется в расщелины кораллов, дожидаясь ночи, когда можно будет напасть. Её почти не видно, но она здесь. И она нападёт.       Мужчина потёр лицо правой рукой. Когда он оставался один, мурена показывала свою уродливую башку чаще, но епископу удавалось занять себя чем-либо. То он читал лекции, то навещал закреплённые за храмом учреждения, то сидел в офисе, отправляя отчёты и тихонько скучая по работе в поле, — с его рукой сражаться было бы делом гиблым.       Сейчас он, например, напомнил себе о приёме у травматолога, который настоятельно советовал посетить Чону. Хотя, честно говоря, перелом его больше не беспокоил — он даже мог сжать левую руку, почти не боясь боли. «Может, врач скажет мне, что пора снимать гипс? Это штука чертовски неудобная», — с лёгким раздражением подумал Ли.       Громоздкое приспособление, помимо всего прочего, мешало ему одеваться. На протяжении всего времени он не носил сутану — в её узкий рукав впихнуть это не представлялось возможным. Поэтому Марк вынужден был носить просто рубашки, и без своего форменного облачения он ощущал себя странно. Казалось, что оно вросло в кожу за все эти годы, и, его лишившись, Марк острее ощущал чужие взгляды в церкви. А ещё без него он выглядел лет на десять моложе, и это тоже смущало. Да, епископ снимал сутану на полевых заданиях, но то были полевые задания, во время которых он фокусировался на цели и не замечал молодых прихожанок, провожающих его глазами, да направит Бог их души.       — Господи, за что, — пробурчал он, в который раз сокрушаясь по этому поводу и надеясь, что травматолог разрешить гипс снять. По ощущениям казалось, что можно, и это снова натолкнуло на мысль, каким странным было это скорое заживление. Марк помнил, что в одну ночь ему полегчало просто ни с чего, но, когда он пытался вспомнить, что же такого произошло (может, Он послал благословение, кто знает), натыкался только на темноту и жар в своей голове.       Неловко Ли надел широкую рубашку с рукавом до локтя, застегнул ряд пуговиц и, посмотрев в зеркало, решил, что выглядел нормально. Хотя не помешало бы пройтись по волосам машинкой — чёлка лезла в глаза. Подхватив сумку с документами, епископ отправился в больницу.       «Зато как интересно вышло — я тогда беспокоился, что умру, а сейчас волнуюсь лишь о том, что рука в рукав не влезает. Какая всё-таки жизнь странная вещь…»       Ехать ему пришлось на трамвае — рисковать только зажитой рукой он не решился (да и гипс бы мешал ему водить), и это — сама поездка — тоже было странным. Как будто в новинку, хотя ничего такого не происходило: люди вокруг тихо переговаривались, читали газеты и книги, кто-то с громоздкими наушниками на голове покачивался в такт музыке, кто-то смотрел в окно. Картина была спокойной и умиротворяющей, и Марк почувствовал, что расслабился. Он вспомнил, как в своей юности также разъезжал на трамваях: учёба, дом, работа, дом. Затем ему удалось купить скромную машину, на которой он продолжал ездить по сей день, и он забыл, каким увлекательным подчас могло быть наблюдение за людьми.       Кафе, магазины и парки проплывали за окном, люди смеялись, веселились, торопились куда-то; пекло солнце в лазурном небе. Марку подумалось, как много ему не удалось в своей жизни попробовать и сколь ещё больше и не удастся. Быть священником, помимо прочего, означало отказаться от бесчестного количества приятных (в теории) вещей, но сан не освобождал волшебным образом от тяги к соблазнам. Так же, как и все, священники каждый день встречались с искушениями, и Марк просто со временем культивировал в себе отрешённость от них. Смотря на красивую женщину, он не думал о том, каково было бы иметь её в постели, но думал о том, какие красивые дети родятся у неё и её мужа. Чувствуя запах алкоголя и слыша музыку, он не испытывал желания забыться и танцевать, но надеялся, что никто в эту ночь не умрёт на пути домой, будучи пьяным за рулём. Постясь, не мечтал о сытной, вкусной еде, а благотворя, не испытывал алчных порывов. Ни зависти, ни похоти, ни злости.       Он в жизни не поддавался искушениям, но стоило ему это невероятных, титанических усилий. Множество раз он думал о том, что поддаться — не так уж и плохо. Больно и совестно будет совсем немножко, зато будет очень, очень хорошо, и это перебьёт стыд. Но в нужные моменты провидение останавливало его, и приложенные усилия со временем вознаградились сполна. Пришла уверенность в своих поступках, в собственном благочестии и безгрешности, и это радовало его. Говоря тому демону, Юте, что он в жизни ничего дурного не совершал, Марк не кривил душой.       По зелёной молодости он сильно гордился этим. Знание того, что он такой хороший и благочестивый, возвышало его, наполняло гордостью, он думал: «смотри на меня, Боже, как я покорен, как я достоин Твоей любви, достоин гораздо больше, чем все эти грешники, которые Тебе не верят и Тебя не слушают». Но со временем осознал, что нет в этом ничего, чем стоило бы гордиться. Для этого требовалось много усилий, да, но гораздо, гораздо меньше, чем потребовалось бы на отказ от привязанностей — терять то, что имел, всегда больнее, чем не иметь чего-то изначально.       Поэтому он особенно уважал отца Лукаса — тот вёл довольно разгульную жизнь, прежде чем обернуться в веру. Марк не знал, что побудило его это сделать, но судя по тому, что он слышал, отец Лукас одним волевым усилием отрезал себя от прошлого (правда, долго боролся с его последствиями). Марку, никогда не испытывавшему на себе ничего запретного, понять до конца Вона было сложно, хотя он и очень старался. И это, наверное, тоже приблизило его к пониманию жизни и самого себя.       «Чего не имеем, по тому не горюем» — часто говаривал его покойный отец, и это кредо въелось в натуру священника. Ему он следовал, потому и не печалился сильно о том, что не досталось. Так, в особо тусклые деньки, иногда размышлял, каково было бы иметь семью, своих детей; думал о том, что могло бы быть, избери он другой путь. Ему по сану следовало придерживаться целибата, а даже если бы дано было разрешение жениться, он не стал бы — не хотел бы ставить под угрозу родных. Предоставляя всё своё сердце Господу, Ли не жалел ни о чём, потому что у него оставались другие радости в жизни, и за то он был благодарен.       Об этом всём он леностно думал, пока вдруг не поймал за окном рыжую искорку чьей-то шевелюры и машинально проследил за ней. Она брызнула отблеском, как монетка блестит в лучах солнца, перед тем как опуститься в тёмную глубину воды. За короткую секунду разглядеть её обладателя получше не удалось — трамвай повернул вправо, а искра устремилась в другом направлении и затерялась в потоке людей.       Чувство неправильности подняло донный песок, и мужчина, нахмурившись, накрыл рукой свой живот. Да что же с ним такое.              

______

             — Добрый день, — поздоровался мужчина с девушкой на ресепшене. Та ответила ему дежурной улыбкой.       — Добрый. Чем могу помочь?       — У меня назначен приём на три часа у доктора Кима, травматолога, — Марк чуть-чуть приподнял руку в гипсе.       — Ага… — девушка потарабанила по клавиатуре, открывая базу. — Господин Ли, перелом лучевой и локтевой, верно?       — Преподобный Ли, если можно, — поправил священник.       Снова дежурная улыбка.       — Отлично, преподобный Ли. На втором этаже зайдите к рентгенологу, это седьмой кабинет, а затем в семнадцатый. Доктор Ким будет ожидать вас там.       — Спасибо.       Марк не торопился, шагая по белым плиткам с серой крошкой. Ему было несколько не по себе — больницы всегда на его давили. Даже поликлиники. В этих стенах страдали и умирали, здесь людям сообщали, что их родные и близкие не выжили, здесь узнавали, что маленькая боль в голове — это разрастающаяся опухоль, которую не вылечить. В побелке и плитке на полу, в образовательных плакатах о СПИДе, простуде и наркомании, в крестах и кадуцеях на табличках — везде прятались боль и страх. Марк слегка поморщился, увидев на полу чёрную линию — наверняка каталка чиркнула, когда кого-то с тяжёлой травмой везли через приёмный покой в реанимацию.       В подобном месте он и сам потерял многих: родителей, друзей, товарищей. Кто-то не смог выжить, кто-то уснул и не проснулся, кто-то так и не оправился от ран, и мысли об этом удручали. Марку по долгу службы не раз приходилось встречаться со смертью, однако он так и не смог привыкнуть к её тлетворному дыханию в больницах и их бело-хромированных стенах, жужжащих приборами. Почему-то именно здесь оно чувствовалось сильнее всего.       Рентгенолог быстро сделал снимок его руки и попросил выждать пару минут, пока снимок готовился.       Даже люди здесь вводили в уныние. Все врачи, которых Марк встречал, были людьми суровыми, циничными и мрачными (за несколькими исключениями). Даже этот рентгенолог не улыбался и почти не смотрел на Марка, отдавая ему конверт со снимком. Он, конечно, обязан не был, но всё-таки…       «Но хэй!» — попытался Ли приободрить сам себя, берясь за ручку двери семнадцатого кабинета. — «Здесь ведь и выздоравливают, не так ли? И я пришёл сюда, чтобы убедиться, что выздоровел. Выше нос».       Марк кивнул сам себе и вошёл в кабинет.       — Добры…       Священник окаменел на полуслове, едва войдя.       Развернувшаяся перед ним сцена ввела его в ступор — двое мужчин слились в жарком поцелуе, две греческие статуи из мрамора, картина с фресок капелл.       Один сидел на столе, второй — меж его бёдер, и казалось, что само время остановилось, чтобы дать Марку рассмотреть всё в деталях: как скользили пальцы в чёрных волосах; как перекатывались мышцы под белой кожей; как длинные ноги сжимались вокруг талии. Один откинул голову назад, стоило второму прижаться страстным ртом к его шее. Густые брови надломились; руки, лежащие на плечах, трепетно задрожали; и горячее расцвело в его щеках. Он что-то прошептал второму, и тот любовно провёл по линии напряжённого бедра ладонью. Вздувшиеся вены на сухом предплечье и узловатые пальцы говорили о силе, но то, как он стиснул чужой бок, говорило о нежности.        Солнечный божий свет ласкал персиковые плечи в распахнутой рубашке, подсвечивал их жемчужно; согревал тёмную, склоненную к чужой груди голову, и Марку вдруг плеснуло в лицо кипятком. Он не мог не признать, что это было красиво — греховное, тёмное желание, обёрнутое самым светлым чувством.        До этого самого момента он будто не осознавал значения слова «любовники». Оно всегда несло негативную для него коннотацию: ни супруги, ни влюблённые; кто-то, к кому ходят за пределы брака, чтобы предаваться похоти и нечестивости.       Но сейчас, видя этот поцелуй, он понял: любовники это те, между кем творится любовь. И эти двое перед ним — самое яркое, самое сильное доказательство этой чувственной, земной любви, которая могла быть перед двумя людьми, что Марк видел.       А затем время хлынуло потоком, и головы мужчин развернулись в его сторону. Чёрные глаза-пропасти на белых лицах; холодные выражения, не вяжущиеся с раскрасневшимися от ласк губами.       — Вы! — воскликнул Марк, густо краснея.       Волшебство любви разом слетело.       — Стучаться вас не учили? — прошипел Доён, абсолютно, казалось, не смущённый ситуацией.       — Я… мне сказали… что меня ожидают… — священник нервно опустил взор. Он-то ещё как был смущён.       — И вы решили, что это освобождает вас от элементарной вежливости? — у Джэхёна тон был гораздо спокойнее, но эта прохладность хлестнула сильнее доёновского недовольства.       — Прошу прощения, я… должен был постучать, — пробормотал Ли, перетаптываясь на месте. Шорохи и шелесты подсказали ему, что мужчины поправляли одежду; шёпот, пронёсшийся между ними, Марк не разобрал, но он был полон нежности и какой-то тоски, как будто, ещё не разлучившись, они заочно скучали. Он украдкой поднял глаза и встретился со взглядом Джэхёна — лёд, обрамлённый бархатом. Тот прошёл мимо Марка, задев его рукавом, и свежо пахнуло акацией и горными травами. Марково сердце сжалось неспокойно.       — Так, — пускай и раздражённым, но деловитым тоном начал Доён. Откуда-то он достал очки в проволочной оправе, сел за стол, что-то начал настукивать на клавиатуре. — Не стойте столбом, садитесь. Рентген принесли?       Значит, просто проигнорирует всё, что сейчас произошло? Что ж, наверное, так даже и к лучшему.       — Вот, — Марк поспешно сел и протянул два снимка врачу: один старый, а второй только что сделанный. Тот внимательно их рассмотрел, а затем взглянул на священника поверх прямоугольных стекол. Выражение его было нечитаемым.       — Что с вами случилось? Перелом странноватый.       Ли вспомнил, что он так и не придумал убедительную историю, откуда у священника, который вроде как жил спокойную жизнь в храме, мог появиться дроблёный перелом, так что он просто глуповато ляпнул:       — Упал.       — Упали, — с каменной миной повторил за ним Доён. — Нехорошо врать, отец Марк.       Марк моргнул. Что?       Что?       — Эй, с вами всё в порядке? Вы как-то побледнели.       Что это такое? Уже во второй раз сердце провалилось куда-то вниз и во второй раз возвратилось с тупой иглой в нём, набитое песком со дна.       Наверное, лицо Марка было совсем уж жалким, раз доёново стало совсем уж обеспокоенным. Священник встряхнулся и потёр лоб.       — Я… плоховато сплю в последнее время, да и вообще неважно себя чувствую, — вдруг на удивление даже самому себе признался Ли.       — Это как-то связано с вашим физическим состоянием? — взглядом профессионала смерил его Доён.       Марк качнул головой.       — Как я и думал. Мой муж — сертифицированный психотерапевт с богатым опытом и блестящим послужным списком. Я могу вас записать на приём вне очереди по… знакомству, — Доён в конце насмешливо хмыкнул, и Марк тоже приподнял губы в смешке. Он понимал, что знакомство у них было так себе и они не в той степени близки, чтоб оказывать услуги друг другу, очень даже наоборот. Да и нутро подсказало Марку, что быть обязанным Доёну (и уж тем более рассказывать о душевных переживаниях его мужу) не стоило.       — Нет, спасибо.       — А зря. Всем ведь нужно исповедаться. Даже тому, кто обычно сам слушает исповеди.       Марк промолчал, и Доён молча продолжил приём. От гипса его всё-таки избавили, и Марк с безмолвным удивлением смотрел на свою побледневшую руку, которая ещё и стала тоньше. Доён же с идентичным безмолвным удивлением смотрел на сходящие, — жёлто-зелёные по краям, фиолетовые в серёдке — но всё ещё видимые синяки, оплётшие предплечье священника.       — Это странно, — сощурился врач и внезапно схватил Марка за руку — прямо поверх синяков. Они оба увидели, как пальцы почти идеально вписались в них. Взгляд Доёна стал прямо-таки обжигающим. — Вы же не хотите сказать, что вам сжали руку так сильно, что раздробили кости?       — …Нет.       — Ага. Ясно. Хорошо, — с тем же успехом Доён мог бы сказать «не вешайте мне лапшу на уши». Всё было очевидно.       Врач отнял руку так же резко, как и схватил.       — Но ещё странно то, что ваш перелом зажил быстрее, чем сошли синяки. Да и вообще, как-то ваш перелом быстро зажил. Это ненормально, вы в курсе?       Марк даже не знал, что на это сказать. Что он мог с этим сделать?       — Я, эм… правильно питаюсь и веду активный образ жизни?       Доён фыркнул на это.       — Ну конечно. Скажите, все священники такие святоши?       Это вызвало у Марка лёгкое раздражение и непонимание.       — Не понял ваш вопрос.       Врач пренебрежительно махнул рукой.       — Вы слишком хороши даже для священника — вот, что я имею в виду.       — Это… плохо?       — Именно. Я не доверяю слишком хорошим людям, и в особенности — церковникам, — злая морщина прорезала лоб Доёна. — И я не хочу, чтобы мой сын общался с вами.       Вот это вообще было не в тему (пускай этого и следовало ожидать). Лёгкое раздражение переросло в гнев, и Марк открыл было рот, но Доён прервал его, ткнув в его сторону ручкой.       — И не смейте мне сейчас говорить, что я могу и чего не могу делать. Я его отец, и я воспитаю своего сына без чьей-либо помощи.       Желваки заиграли под кожей Марка от силы, с которой он стиснул зубы. Нутро зажгло от желания наорать на Доёна, высказать ему всё, обвинить, забрать Хэчана под Божий свет, но он сдержался. Со свистом он выпустил воздух сквозь зубы. Ему не нужны были проблемы, и он не хотел чинить их Хэчану, а это точно случится, если он сейчас выплеснет недовольство на его отца. Доён размашисто расписался на какой-то бумажке, давя на неё с такой силой, что она смялась.       — Однако, — с холодной яростью выцедил в тишину кабинета мужчина, не отрывая взгляда от документов. — Я желаю своему сыну самого лучшего. Я хочу, чтобы он был доволен и счастлив. И, по-видимому, общение с вами делает его счастливым так, как… — голос его налился горечью. — Как ни я, ни Джэхён не можем сделать его счастливым. Я не хочу лишать его этого. Так что… можете не прятаться. Я позволю ему приходить к вам.       Брови Марка почти соприкоснулись с линией роста волос под густой чёлкой. Неожиданно. Очень неожиданно.       — При условии, что вы не станете забивать его голову всякой вашей… церковной… дрянью, — продолжил тем временем Доён. — И даже не пытайтесь меня переубедить — это всё дрянь. Я отлично знаю, чему вы там учите людей, и я не хочу, чтобы это лилось в уши моего сына. Единственная причина, почему я вам дозволяю встречаться, — я не хочу быть монстром в его глазах.       Марк вспомнил, каким напуганным был Хэчан в присутствии своих родителей, и он почти сказал, что Доён и так монстр в глазах мальчика. Но почему, кстати? Почему Хэчан так их боялся? Неужели Доён был не только строг в обращении с ним, но и жесток? Почему Доён вообще был настолько против всего святого, что несла церковь?       — Я… скажите, господин Ким, почему вы так ненавидите церковь? — в конце концов решился задать этот вопрос Марк. — Точнее, я могу прикинуть, почему, священное писание порицает гомосексуализм, но вы… как будто… здесь есть что-то ещё кроме этого. Скажите мне, какова причина ваших чувств? Я интересуюсь не из праздного любопытства, я хочу вас лучше понять.       — И что же вам даст понимание меня? — рыкнул Доён. Смотреть в лицо священника он всё так же отказывался.       — Большинство проблем растут из непонимания, — мягко указал Марк. — Может быть, если мы сможем друг друга понять, то и сможем прийти к компромиссу и… уважению?       — Смело с вашей стороны полагать, что меня интересует ваше уважение, — врач швырнул амбулаторную карту через стол. — Но я вам расскажу, почему я ненавижу церковь. Мой отец был таким же хорошим святошей, как и вы. Смирение, традиции, почитание господа и все дела. И матери моей он промыл мозги, да так крепко, что она весь день тратила на молитвы и прочую дурь, вместо того, чтобы заниматься нормально своими детьми. Я всё детство следовал их указаниям, постился и ходил на мессы, заглядывал им в рот и слушался беспрекословно во всём, ведь, — он мрачно усмехнулся, — Как там говорится в Послании к Ефесянам? «Дети, повинуйтесь своим родителям в Господе» и так далее. А потом мне стукнуло пятнадцать, и я понял, что мне нравятся мальчики. Я знал, что мои родители меня не поймут, и молчал об этом, принимал как-то себя, пока какая-то сучка монахиня не увидела меня и моего парня мельком в парке. И сдала меня моему отцу.       Голос Доёна был полон ненависти, но Марк почувствовал подступающую к краю боль. Он представлял, что случилось дальше, и жалость охватила его сердце.       — А потом этот святоша избил меня до кровавых соплей, назвал меня мерзостью, сказал, что такие, как я, не заслуживают ходить по земле, что я позор рода человеческого, — чёрные глаза остекленели, руки скрестились на груди. — Он отправил меня в религиозную школу, где за любой проступок такие же сучки монахини секли нас, детей, мокрыми розгами. И меня они «любили» больше всех, ведь я был маленьким пидором, которого следовало «исправить». Я притворился, что исправился, и стал прилежным учеником, я выучил все молитвы наизусть и молился днями напролёт, стоя на горохе, но даже тогда эти ублюдины находили причины меня наказать.       Марку никогда не было так стыдно за церковь. Люди, пошедшие по неправильному пути, заслуживали спасения, не наказания, и другие люди не должны были, не имели Божьего права судить. Тем более избивать ребёнка… Это не по-человечески. Дети не должны знать боли.       — Я был там до восемнадцати лет. Более они не могли меня там держать, и я уехал в другой город, там выучился на врача, усыновил Хэчана. Потом встретил Джэхёна. Через несколько лет я узнал, что мой папаша заболел, а он откуда-то узнал, что у меня появился сын. Он умолял увидеть внука хоть одним глазком, но я послал его к черту. А потом он сдох. И если вся ваша дребедень про загробную жизнь правда, я надеюсь, что он горит в аду, как того заслуживает.       — Мне… мне очень жаль, господин Ким. Независимо от ваших грехов, вы не заслуживали… этого. Я уверен, вашему отцу воздалось на небесах, — негромко, но твёрдо сказал Марк.       — Грехов? Грехов?! — скривился Доён. — Не ваша ли церковь проповедует «Бог — есть любовь», а? Любить — это грех? Почему любить одного человека — это хорошо и правильно, а другого — плохо и должно караться? Вы только строите из себя такого доброго и порядочного, но я знаю, что вы полны дерьма также, как мой отец!       В бок кольнуло. Марк поморщился и, сжав, кулаки, склонил голову.       — Прошу прощения, господин Ким. Это было… неуместно с моей стороны. Я просто… — Ли вздохнул тяжко и глубоко. — Наверное, и на это есть ответ, просто… у меня его нет. Я уверен, что Бог любит вас так же, как и любое другое существо на свете. Мне очень, очень жаль, что вам выпала такая судьба.       — Не нужна мне его любовь, — выплюнул Доён. — Забирайте свои документы и уходите. Приём окончен. Вы здоровы.       Марк покорно собрал бумаги в папку и поклонился.       — Спасибо за то, что помогли мне вас понять. И за руку тоже спасибо.       — Носите фиксирующую повязку и не тревожьте руку ещё два месяца. Не знаю, чем вы там занимаетесь в своей церкви, что получаете такие переломы, но, что бы то ни было, воздержитесь от этой активности, иначе снова увидимся, а мне бы этого не хотелось.       — А… — священник запнулся. Он хотел спросить, не поменял ли своего решения Доён после того, как Марк вывел его из себя, но не знал, уместно ли это. Вдруг это было очевидно?       — Хэчан будет приходить к вам также по средам и пятницам. Привозите его домой, я не хочу, чтобы мой сын шлялся ночами по лесу или по улицам.       Священник облегченно кивнул, забыв удивиться тому, что Доён знал, о чём он думал.       — Хорошо. До свидания, господин Ким.       Врач не ответил. Марк закрыл за собой дверь.              

_____

             Казалось, с последней встречи с Хэчаном прошла не пара недель, а несколько месяцев. Марк стоял в своей привычной (наконец) сутане и наблюдал, как переминался перед главными воротами Хэчан. Кованые кресты отбрасывали на мальчика тени, и он некоторое время смотрел на них, будто сомневаясь, дозволено ли ему войти, а Марк смотрел на него. Хэчан его не замечал, а заметив (округлое лицо засияло при этом очаровательно звёздочкой), видимо, набрался смелости. Марк поманил его рукой, приглашая, и Хэчан, поджав плечи, пересёк границу.       — Здравствуй… те, сын мой, — язык споткнулся, как будто хотел остановиться на интимном «здравствуй», и мужчина слегка нахмурился, удивившись своей фамильярности. Откуда она взялась? Он никогда не звал юношу на «ты». Хэчан вроде бы заминки не засёк; он улыбнулся ему из-под полей шляпы нежно и слегка смущённо.       — Здравствуйте, отец Марк, — с приветствием он вложил в уже готовую ладонь мужчины леденец. — Как ваши дела? Я слышал, вы были больны.       — Ничего такого. А вы? Я видел, как вы мялись у входа. Разве вы через него уже не проходили? — епископ смерил цепким взглядом юношу с ног до головы. — Вас что-то беспокоит?       — Я… Честно говоря, вообще-то, нет, не проходил. Я всегда проходил через боковые калитки, где поменьше народу, потому что, ну… вы знаете. И мне как-то боязно было проходить через главные ворота. Как будто я делаю что-то… запрещённое, — он попинал носком своей красивой лакированной туфли брусчатку. — Я удивлён, что мой отец разрешил всё это. Как вы его уговорили?       — Никак, — Марк сложил руки за спиной и неторопливо повёл его в сторону их привычного места. — Он сам завёл про это речь.       — Мой отец? Сам? — удивление расплескалось в глазах.       — Точно так. Это удивительно, да? Не то чтобы я хорошо знал вашего отца, но он не воспроизвёл впечатление человека, которого заботят чужие эмоции.       — Отец он… да, вообще-то. Забавно даже, что его супругом стал психолог, — Хэчан хохотнул, но веселья в его голосе не было, и он продолжил, смешавись: — Я не понимаю порой, что он думает и как отреагирует на то или иное моё слово или действие. Я его… боюсь, — признание далось с трудом. Всё в юноше от сведённых плеч до слишком твёрдых шагов говорило о том, что он этот страх сдерживал и храбрился, но это и делало его эмоции очевидными.       Марку хотелось взять его за руку, чтобы успокоить, но он не стал.       — Почему? Он жесток к вам?       — Иногда, — кратко ответил мальчик, и мужчина остановился как вкопанный.       Хэчан остановился тоже. Тень яблони кружевом раскинулась по его хрупким тонким плечам и спине.       — Хэчан, посмотрите на меня. Пожалуйста.       Юноша очень медленно снял шляпу. В его движениях не было лёгкости, ему присущей. Невидимые кандалы на запястьях тянули руки вниз, а стыд, смешанный со страхом, не давали посмотреть в лицо духовника. Он боролся с собой, точно также как боролся перед тем, как войти во двор храма; неловко покачивался с пятки на носок.       — Хэчан… — Марк положил ладони на его плечи и шагнул чуть ближе. — Ваш отец бьёт вас?       Юноша крупно вздрогнул под его руками, но не отстранился.       — Нет! Нет, что вы… просто… он никогда не был ко мне ласков, честно говоря, и когда он… он… — что-то не давало Хэчану высказаться. Он морщил брови, раскрывал вишнёвый рот и часто смаргивал слёзы. Болезненный румянец появился на его щеках, свалялись от влаги густые ресницы. — В общем, я никогда не чувствовал себя любимым, отец Марк. Никем.       Что-то сломалось в тот момент в Марке. Что-то нежное, светлое, Божеское. Как же так вышло, что самые достойные любви её оказываются лишены, Боже, как ты такое допустил?       Разве Ты не справедлив? Разве Ты не добр?       Руки епископа сами по себе обвили тонкий тёплый стан юноши, прижали к его груди, там, куда билось сердце. Оно полнилось горячей, сильной любовью — «бери пригоршнями, пей её, купайся в ней — так её много для тебя, для тебя одного, я тебя люблю, я тебе готов её всю отдать, возьми, почувствуй»-       Своих мыслей он тотчас ужаснулся. Такой всепоглощающей любви достоин был только Бог, и Марк всегда отдавал её только ему, но на одну секунду он забыл про Господа, и думал только о Хэчане. Так… неправильно это было, и так Марку сделалось страшно вдруг — будто незваный гость затарабанил в окно посреди ненастной ночи, прося помощи, а внутренний голос закричал: «не пускай!».              Но Хэчан посмотрел на него своими невозможными голубыми глазами, и все страхи растаяли, как тени в жаркий полдень.       — Поэтому Вы обратились в веру, да? — мягко спросил мужчина, смотря в лицо Хэчана. Грусть на нём была как капля чернил в воде — растворялась, но оставляла после себя мутный след. Появись её больше, и прозрачная вода станет чёрной от тревог. Марку не хотелось этого.       — Да. Знать, что… кто-то… где-то меня любит… помогло, — Хэчан улыбнулся едва-едва. — Даже если этого кого-то я никогда не встречу.       — Это неправда! — возмутился Марк. — Вы Его обязательно встретите, я уверен, и он Вас примет, не может не принять.       — Судите за Бога?       — Сейчас — да. Порой, сын мой, белое очевидно белое, а чёрное очевидно чёрное, и я уверен, что Господь со мной согласится — вы заслуживаете этого. И к тому же…— мужчина отступил и почувствовал, как краснеют его уши, но всё равно продолжил: — Божья любовь проявляется… и в другом. Она в ласковом солнце, и вкусной еде, и в… людях, которые рядом с вами. И вас любят.       Хэчановы уголки рта завернулись в знакомую-незнакомую хитрую ухмылку. Снова ёкнуло в подреберье.       — Это вы так говорите, что вы рядом и вы любите меня? Отец Марк? Вы любите меня? Да? — тут он совсем развеселел, выглянул из-под края шляпы, под которым спрятался до этого. — Я ведь прелесть, я ангел! Да? Да! Теперь, когда я буду приходить, так и говорите: «Доброе утро, ангел».       Марк смутился уж совсем и отвернулся, пошёл в сторону сада.       — Уйдите с моих глаз, невозможное вы дитя…       — Ну нет, отец Ма-а-арк! — юноша обвил его руку своими двумя, потянул на себя, канюча. — Ну скажите, сложно вам, что ли! Вы же уже клялись мне в вечной любви!..       — Невыносимое создание, я клялся не для того, чтобы вы спекулировали моей клятвой…       — Ну-у-у! Неужели я не могу услышать словесное подтверждение…       — Не можете…       Их подтрунивающие голоса удалялись по мере того, как священник и юноша шагали в глубь сияющего июльского сада, и у обоих сердца светились счастьем и летом, и любовью.       

______

             — Отец Марк, — внезапно позвал Хэчан. Его голос прозвучал глухо из-под книги, которую он положил на лицо. На обложке читалось «Квантовая физика для поэтов», и голубая материя на ней струилась через чёрный цвет.       — Ой? — сам же Марк читал книгу по истории зарубежных искусств, спрятавшись в тени дуба. — Вы не спите?       Ему действительно показалось, что юноша уснул, разморенный солнцем и благоуханием трав.       — Нет. Я думал.       — М-м-м… и о чём же вы думали?       — О любви.       — Интересно, — Марк заложил большим пальцем страницу.       — Я недавно прочитал, что любить — это хотеть касаться, — Хэчан снял с лица томик и сел, подобрав ноги под себя. — Это так?       Епископ склонил голову набок, размышляя.       — Что ж, это, по моему мнению, не совсем верная точка зрения. Это взгляд на любовь через призму плотского и физического, любовь же должна идти из сердца и разума.       Юноша тихо промычал.       — То есть мамы не должны целовать своих детей? Друзья не должны обнимать друзей? Это же так естественно — хотеть касаться того, кого любишь, разве нет?       — Да нет, что вы, я не об этом, — Марк кратко улыбнулся. — Физический контакт — это прекрасно. Я читал исследования, уверяющие, что недостаток его может привести к депрессии, а его достаточное количество дарит чувство безопасности и надёжности. Особенно, кстати, нельзя лишать маленького ребёнка ласки, иначе он вырастет замкнутым и недоверчивым… Но это я растёкся мыслью по дереву. Я хотел сказать, что любовь не равно желание прикоснуться. В конце концов, люди… — нахмурившись, епископ прикусил язык, дабы остановить себя от слишком грубых слов, — …так скажем, испытывают желание «касаться» друг друга и без любви, а сие — грех.       — То есть любовь возможна без прикосновений?       — Точно так. Однако не поймите меня неправильно, это естественный исход вещей, и без прикосновений, если мы думаем об одном и том же, не получилось бы такого чудного дитя как вы, Хэчан. Пути Господни неисповедимы…       Юноша на это зарделся. Для человека, частенько просящего внимания и похвалы, смущался он от комплиментов на удивление легко.       — Я понимаю, — вымолвил наконец он. — Скажите, отец Марк, а вам… хотелось кого-нибудь когда-нибудь… коснуться? Вы понимаете, о чём я.       Священник вздохнул. Признаться, ему бы не хотелось поднимать эту тему.       — Вам честно?       — А вы со мной обычно говорите как-то иначе? — поднял брови Хэчан.       — Нет, — с невесёлым смешком покачал головой мужчина. — Честно признаюсь — хотелось. Много, много раз. Больше, чем следовало бы.       — Но вы никогда… никогда?       Голубые глаза смотрели широко и пристально.       — Никогда.       Юноша тихонько выдохнул и как будто нервно облизнул губы.       — Почему?       — Потому что, сын мой, я с малых лет знал, что стану епископом, а им не положено. Я знал, что дам обет безбрачия, и потому принял целибат с юношества.       — И вы никогда не жалели об этом? — он опёрся руками о сочную, нагретую траву и наклонил корпус к священнику.       — Жалел о чём? О том, что чист не только разумом, но и телом? Или о том, что предан Богу? Или… — собственные слова вдруг стали песком во рту, поднятым вылетевшей со дна стрелой муреной. Перед глазами вспыхнули голубые молнии и грозовые тучи, а затем вспыхнуло жёлтым, и жар обрушился на загривок. Священник застыл.       — Отец Марк?..       — А?       Хэчан улыбнулся.       — Вы так резко замолкли. «Или»… и всё. Что «или»?       Марк проморгался. На летящий миг ему почудилось, что у Хэчана потемнели до черноты волосы. Наверное, тень как-то не так легла.       — Да неважно, — в конце концов решил мужчина. — Я не жалею, что принял целибат, в общем.       — Но вы же поняли, что я спрашиваю не об этом. Я имел в виду… не жалеете ли вы о чувстве… близости? Никогда не думали о том, как приятно было бы касаться любимого человека? Как приятно было бы… — юноша опустил взгляд. — Как приятно было бы?       Марк опустил взгляд тоже.       — Конечно думал. Мне тридцать шесть лет, о чём я в своей жизни только не думал. И я, прежде сана и прежде долга, всё-таки обычный человек. Но я не жалею. Я ведь даже и не знаю, каково было бы, а чего не имеем, по тому не горюем.       — Понимаю. Но как бы там ни было, я рад… — смуглые пальцы с жемчужными лунками ногтей заскользили меж травинок, — …что вы победили всех демонов… — накрыли марковское пястье, — …и оказались здесь…       Хэчан положил ладонь священника на свою голову и посмотрел на него из-под чёлки.       — …Со мной.       Марк затаил дыхание. Он не мог понять, почему Хэчан это сделал и к чему вообще завёл этот весь разговор, но волосы под его рукой были лебяжьим пухом, а глаза напротив — как два электрических цветка. Священник медленно кивнул.       — И я рад, что ты рядом, — сдавленно выговорил Марк, не заметив, что позвал его на «ты».       Хэчановы губы сложились в улыбку, и снова вспышкой сверкнуло видение: вишня в сиропе, которая так и просится быть съеденной. Священник равно выдохнул. Он всё ещё не понимал, что творится, но подсознание кричало ему: что-то не так. Что-то происходило ужасно неправильное.       А юноша, будто прочитав его мысли, вдруг скользнул ему под бок, положил увенчанную рыжим светом голову на его плечо, прошептал:       — Спасибо. Только, Богом прошу, не оставляйте меня.       И Марк отринул все свои страхи и сомнения, чтобы быть здесь и рядом с Хэчаном. Быть для Хэчана.       — Не оставлю, сын мой. Не оставлю.