Иначе никак

      Это какой-то сюр. Это просто безумие, сумасшествие, бред пьяного барда. Если бы кто-то пару лет назад описал Джинн эту ситуацию, то она назвала бы его дураком и выставила за дверь. Или ушла бы сама. Но сейчас она здесь, на верхнем этаже Собора Барбатоса, где ночуют сестры после тяжелого дня, едва одета и едва не сгорает от стыда. Отвратительно. Но запретный плод сладок?       Дилюк уже дышит прерывисто, выглядит растрепанно и отчаянно цепляется пальцами за край кровати, грозясь сломать ее — силы немерено. А ведь Магистр едва касается поцелуями шеи, плавно скользит, опаляя дыханием. От его волос заманчиво пахнет миндалем — Джинн не может оторваться от мускусного запаха. Кажется, он кружит голову. Сильнее любого афродизиака. Пуговицы на его рубашке едва не разлетаются в разные стороны, стоит ей потянуть чуть сильнее. Коснуться хочется до невозможности.       — Твоя сестра будет как минимум возмущена, если узнает, — Дилюк почти шепчет, облизывая пересохшие губы и подтягивая Джинн повыше, чтобы впиться поцелуем в ее губы.       — Просто заткнись, — она шепчет в ответ и кусает его — не может отказать себе в удовольствии. И тянется ближе, перехватывая его руку, ласково пробегаясь самыми кончиками пальцев по запястью. Мужчина вздрагивает и пытается отдернуть ладонь, но Джинн держит крепко, не позволяя вырваться, и целует, целует, целует, прекрасно зная, насколько чувствительны грубые руки.       И Дилюка ведет. Ведет от атмосферы, от запретности этого, от девушки рядом и ее теплых чуть влажных губ. Он буквально растворяется и теряет связь с реальностью. Ему хочется. Хочется до дрожи, до чертиков, до головокружения. И плевать, что откуда-то снизу едва доносятся звуки молитвы, что старательно распевают сестры. Это все, словно сладкий сон. Словно иллюзия, которая вот-вот растворится и исчезнет уже навсегда.       Он снова облизывает губы, жмурится довольно и тянется к блузке Джинн. Нарочито медленно тянет завязки на мантии, еще медленнее расстегивает пуговицы на блузке и перетекает ей за спину. В прошлой жизни Джинн однозначно была ангелом — он очерчивает ее спину, ровно там, где по его мнению должны быть крылья, сначала пальцами в грубой коже перчаток, а потом прижимается обжигающе-горячими губами. И Магистр вздрагивает, чувствуя, как по телу бегут мурашки. Она прикрывает глаза и чуть наклоняет голову, улыбаясь. Выучил ведь, негодник, ее слабое место и беззастенчиво пользуется ее слабостью. А она и не против.       Где-то в коридоре хлопают двери, заставляя обоих напрячься и прислушаться к звукам снаружи. И пока Джинн отвлекается, Дилюк не теряет времени — покрывает поцелуями ее спину, осторожно сминая в руках груди, и совсем нагло прикусывает прямо под ухом. Сдавленный стон едва долетает до его слуха, лаская, и мужчина более чем доволен.       — Ты уверена? — он обнимает ее со спины, прижимая к своей груди, и едва касается ее живота. — Может, переместимся в Орден или таверну? Все-таки Собор…       — Замолчи, — Джинн почти шипит, вцепляясь ногтями в его руку, и резко поворачивает голову, снова целуя его. Она почти выворачивается из крепких объятий и толкает мужчину в грудь, вынуждая лечь на кровать. — Просто молчи и продолжай. Мне плевать.       — Но Барбара может…       — Просто молчи, — девушка скользит руками по его бедрам, совсем беззастенчиво, касается кубиков пресса и влажно целует шею, не давая и шанса на протест. Только капитуляция. И плевать на сестер, на Собор, на Архонтов, даже если сам Барбатос появится здесь и сейчас.       И стоит лишь подумать об Анемо Архонте, как порыв ветра безжалостно распахивает окно, роняя на пол все, что стояло на подоконнике. Ваза с глазурными лилиями летит на пол, разбиваясь на тысячи мелких осколков, точно так же, как Джинн разбивается в руках Дилюка на мягкой кровати в самом святом месте Мондштадта, грозясь навсегда потерять милость своего божества.