Paavoa, vesoan

      Это случилось… вечером, кажется? Был обычный вечер, незаметно превратившийся в не самую обычную ночь; совсем недавно ставшие обычными посиделки за чашкой чего-то синего, похожего на цветочный чай; совершенно обычная болтовня ни о чём и обо всём сразу. Райдер спросил, любил ли Джаал когда-нибудь. Кеттов любовь не интересовала, однако Буря, несмотря на скопившееся напряжение в команде, дышала ею. Неважно, к кому или чему, и неважно, какая, но любовь охватывала всё пространство корабля и экипаж сотнями мелочей. И потому – о, да, давным-давно Джаал был влюблён. Он с головой был поглощён чистым юношеским порывом и оттого – безмерно счастлив. Аллиа. Джаал ещё помнил её имя, но с каждым прожитым годом, с каждым днём, проведённым на борту Бури, её образ неумолимо тускнел. Оставалось лишь смутное и запутанное, но неизменно нежное чувство. Такое маленькое, слабое, несравнимое с тем неизведанным, что безжалостно стирало из памяти тепло её рук и тонкий звон смеха. Аллиа. Джаал говорил Первопроходцу о сиянии её глаз. Говорил, мечтательно улыбался, повинуясь трепету заветной, маленькой зыбкой нежности пополам с печалью, и не мог вспомнить. В воспоминаниях от их света не осталось ни единого луча, звёзды померкли в них и – Райдер наклонил голову, позволяя лампам отразиться яркими бликами в тёмных радужках – погасли совсем. Аллиа. Поцелуями она собирала мелкие, белые с голубыми прожилками, цветы. Полупрозрачные лепестки таяли на её губах и кончиках пальцев, а корни, опутавшие паутиной рёбра, истончались и исчезали, неспособные выдержать тепло тела. Аллиа любила Джаала. В её душе и поцелуях, долгих и торопливо сорванных, не было ни капли лжи. И, повстречав однажды старшего брата Джаала, она тоже не стала лгать. Израненное любовью сердце зажило, но покрылось полосами шрамов там, где разбилось на части, где хлестнула жгучая обида на брата и теперь уже его возлюбленную. Что ж, подумал тогда Джаал. По крайней мере, на разбитом сердце больше ничего не вырастет. Чай слишком сладкий. Джаал закончил с историей и поболтал насыщенно-синий осадок на дне чашки. Заглянул в стеклянный чайник, долил себе кипятка, разбавляя приторный, с горечью горелой патоки вкус. Заварка та же, но почему так противно? Райдер на вопрос о сладости чая бесцеремонно отпил из его, Джаала, чашки и пожал плечами. Нет, он, презревший границы и не знающий о некоторых ангарских секретах распития чая вдвоём, ничего с напитком не делал. Не успел бы потому, что смотрел, вцепившись в свою кружку, на Джаала всё время, что тот вещал о красоте женщины. Последний глоток чая камнем провалился в желудок, царапнул горло. Джаал поморщился, будто залпом проглотил целую ложку густого сиропа. Ну и дрянь. ***       Другая планета, другие заботы, другой вечер и другие слова. Чай тот же – слишком, чересчур, отвратительно сладкий. Послевкусие не оставляло часами даже после того, как Джаал запивал его ледяной водой или пытался чем-нибудь заесть. Джаал ненавидел Кадару, её гнилую воду и гадкий воздух. Джаал ненавидел Кадару и вместе с ней к ужасу своему возненавидел проклятый чай. Но не Райдера. Первопроходец не виноват, что чай не удался. В очередной раз. Опять. Снова. С чаем было что-то не так. Или с Джаалом. Или вообще с Райдером. Солнца больше нет. Горы и долины утонули в сумерках. Райдер, блёклый и самый обычный, превратился в одну из теней на дорогах. Его молчание – благо. Его существование – пока Джаал не отведёт взгляд, пока смотрит прямо и открыто. Джаал имел смелость – и наглость – смотреть. Красив. Так красива Скверна, опоясывающая небо. Так привлекательна и поэтична всепоглощающая тишина, заключённая в ледяные пустоши Воелда, запертая в звёздах. В лицо Джаал всматривался особенно внимательно. Было что-то особенное в глубоких карих глазах, в лёгкой улыбке на губах. В бесконечных разговорах на ночь глядя, которые не хотелось заканчивать. Что-то было с Джаалом не так. ***       Аллиа. Джаал ещё помнил её имя, но с каждым прожитым годом, с каждым днём, проведённым на борту Бури, имя Райдера звучало громче, чем её. Оставалось лишь смутное и запутанное, но неизменно нежное чувство. Маленькое, слабое, несравнимое с тем пугающе сильным, что безжалостно стёрло из памяти тепло её рук и тонкий звон смеха. — Не трогай! — Джаал поспешил предостеречь Первопроходца от заведомо плохой идеи запустить пальцы в мягкую цветочную поросль. — Мы же на Хаварле. Ничего не трогай. Когда ещё не было ни чайника, ни бесед, была пленённая кеттами Мошаэ и рискованный штурм. Был Джаал, проливающий слёзы над ангара, обращённым в чудовище. Было прикосновение к плечу – робкое и вместе с тем сильное, пронизанное пониманием и обещанием поддержки не словом, но делом. Были короткие отрывистые приказы и выстрел в голову Кардинала, вспышки биотики в гуще боя и требования выводить остальных ангара, пока есть время. Мошаэ спасли. Тогда чай, выпитый в одиночестве, впервые и показался Джаалу чуть слаще, чем обычно. — Но они такие миленькие… — отчего-то люди любили маленькие цветы. Считали их безобидными и стремились заполучить себе один или два, чтоб положить между книжных страниц и иногда любоваться. — Это плеонексия. Она – паразит, — переводчик ожидаемо не справился со смыслом, вложенным в слово. «Пожирающая». «Голодная». «Жадная». Нет такого слова в языке Первопроходца, что могло бы описать всю чудовищную суть неприметного растения. Много-много веков назад одна красавица-ангара полюбила воина из другого племени так сильно, что сердце её расцвело. Проросло в лёгкие, заменило кровь едким соком, посеяло семена-метастазы. Из осколков вырванного прочь сердца, выцарапанного голыми руками скользкого клубка корней, выросли огромные светящиеся грибы. Из последних капель живой крови, упавших на землю, пробились белые, с голубыми прожилками, мелкие цветы. Много-много веков назад одна красавица-ангара полюбила воина из другого племени так сильно, что сердце, скованное вынужденным молчанием, обернулось против неё. С тех пор ангара стремились к искренности и учили ей своих детей. Учили говорить, чтоб жизнь была правильной. Это случилось… вечером, кажется? У чайника потерялось ситечко и чай решили пить просто так. Джаал старался говорить. Рассказывал легенду о цветах, рассыпался, подобно им, в интереснейших байках каждый день. Говорил, искренне улыбался, повинуясь трепету затаённой нежности пополам с сомнением, и видел лучистое сияние человеческих глаз. С последним глотком свело челюсти, сдавило под языком. От раздирающей, сушащей горло сладости хотелось выть, броситься в озеро и утонуть в нём, нахлебавшись воды. Что угодно, лишь бы белые остроконечные лепестки перестали липнуть к нёбу. Никто не клал их в чайник, но именно они давали тот отвратительный вкус. С Джаалом было что-то не так. ***       Это случилось… вечером, кажется? Вечер, в суматохе превратившийся в дождливую ночь; что-то синее, размазанное по рукам и лицу; неразборчивая ругань за дверью о… да какая разница. Райдер любезно отпустил Джаала проводить Тевиинт с братьями домой и повидать матерей. Истинная, Сахуна, не задавала вопросов. Джаал не смог бы ответить – цветы раздирали грудь и не давали дышать. Без лишних причитаний Сахуна стирала с лица сына кровь вперемешку с лепестками и с каждым его приступом клокочущего кашля болезненно жмурилась, смаргивая крупные слёзы. Она многое бы сказала, не задыхайся Джаал у неё на руках. Отругала бы за безрассудную храбрость, граничащую с безумием. За упрямое нежелание признаваться, кого он настолько невыносимо, очертя голову, полюбил. Настолько безнадёжно, что хоронит себя живьём. Несколько недель назад Джаал рассказывал о подстёгивающих голод души плеонексиях, нежно-сладких со свежими, колкими нотками остроты; о которых и которым никогда не бывало достаточно. Сегодня из его глотки рвались асфодели. Белые звёзды цветов жгли изнутри погребальным пламенем, окатывали жарким огнём тело и разум. Горелая приторность на языке сменилась безвкусным пеплом и палёной бумагой. Одного, крошечного и невзрачного, цветка асфоделя в жаровне всегда хватало с лихвой, чтоб наполнить воздух запахом кипящей карамели. — Дарить цветы гостям – какая-то традиция? — в самый первый день на Айе Райдер не понимал, зачем ему дали цветы, но сохранил каждый, даже самый невзрачный листочек. В этом было нечто... очаровательное. Наивное и понятное. Мирное, лишённое войны. Однако, дарить живым асфодели – мрачный жест. Изящный, но жестокий, кричащий о пожелании скорой смерти. — Тебе здесь не рады, — Джаал не видел смысла во лжи. Он был почти честен. — Эти цветы для могилы. Для Ро Каар, одиноких душ, лишившихся семьи, чей посмертный путь ведёт не к потомкам, а в тень далекой Джареваон Имасаф. В Млечный Путь. Но, в отличие, от плеонексий, асфодели можно есть. Иногда цветы – просто цветы. — Горько, — Райдер выглядел как одураченный ребенок, но все равно продолжал жевать. Наверное, пытался понять, что именно кажется Джаалу сладким. А Джаал не мог не посмеяться, хоть и не планировал потешаться. Смех, сдавленный и сиплый, сорвался с губ и затих. Удивительно, какой малости хватило, чтоб внезапно лишиться воздуха. Райдер всего лишь, повинуясь желанию Джаала, опустил оружие и доверился ему, а потом, без церемоний и не подав голоса, ударил Акксула кулаком. Райдер всего лишь пожаловался Джаалу, что очень испугался за него. Всего лишь заменил жест, которым ангара удостаивают самых близких, крепкими объятиями. Должно быть, посчитал, что Джаал поскупился на утешение, всего-то прижавшись к его лбу своим, и потребовал больше. Райдер всего лишь потащил Джаала в медотсек, сам занялся его раной, и прежде Джаал не чувствовал касаний ласковее. Впервые за много дней он на несколько долгих и прекрасных минут перестал мучаться преследующей его сладостью «неправильного чая». Впервые за много дней вдохнул полной грудью и не подавился очередным лепестком. — Джаал, — Сахуна прислушивалась к тяжёлому дыханию, отбрасывала вон обломки пока ещё тонких и податливых зелёных побегов, — скажи ему. Или ей. Умоляю, только не молчи. Скажи, пока тебя не пронзили жёсткие стрелы стеблей, не врезались остриями соцветий в голову и глаза. Плеонексии затягивали своей сетью внутренности медленно и осторожно, заменяя собой органы. Продлевали агонию, упивались светлейшими чувствами. Асфодели же, не понимающие, куда вдруг пропала вожделенная близость, разрывали всё, до чего дотягивались, в клочья. Сахуна наверняка знала, кому просила открыться, иначе бы не исправилась поспешным «ей». Притворялась, словно понятия не имела, о ком Джаал постоянно болтал без умолку и о ком писал письма, с кем прошёл долгий путь и о чьих деяниях в семье Ама Дарав не слышал только глухой. Но Джаал говорил! Говорил много, но, похоже, недостаточно. Говорил всё не то и не так, раз его истерзанное сердце снова и снова скручивало от боли. Что ещё он должен сказать? Сколько и когда? Джаалу страшно. Что, если он не сможет подобрать слов? Что, если уничтожит себя так же, как цветущий Хаварл душится тугими лозами изо дня в день? Что, если? Взаимность иссушит корни цветов. Отказ не убьёт, но причинит немыслимые страдания. Их хватит, чтоб от цветов и самой влюбленности не осталось следа. Джаал не умрёт, но захочет ли жить? Захочет ли он вообще хоть чего-нибудь? Десятью годами ранее Джаал не умер. Он, огорчённый, думал, на разбитом сердце ничего и никогда не вырастет. Мать успокаивала и обещала, что всё ещё будет и у него впереди долгая жизнь. И оказалась права. Вновь потревоженное, сердце породило нечто, в сотни раз превосходящее юношескую симпатию к красивой девушке. Народы Млечного Пути позволяли себе любить, не ограничиваясь своим видом, ценили красоту непохожих на себя. Мог ли Джаал позволить себе то же? Без оглядки на многочисленную родню, которая, конечно же, лучше него самого знает, как ему жить, кем быть и кого любить? Что, если?.. ***       «Был рад знакомству». Джаал должен был сказать что-то другое. Что угодно, кроме скомканного и обезличенного прощания, брошенного наспех, растаявшего эхом в неприветливых стенах флагмана Архонта. Что, если Райдер умрёт? До сих пор Джаал усердно гнал от себя навязчивую мысль, но, памятуя о былом, был готов. Думал, что готов. Он отчётливо почувствовал, как остановилось не-своё сердце – собственное дрогнуло, на миг замерло и истошно, игнорируя доводы разума, затрепыхалось, зажатое клеткой из корней и рёбер. Вчера вечером ничего не случилось. Просто Райдер попробовал что-то Джаалу сказать. Сказал не то и не так, но очень для них обоих важное, ценное, вынудившее цветы в груди затаиться и пугливо свернуться в бутоны. Просто Райдер спросил, могут ли они с Джаалом беседовать чаще, болтаться повсюду вдвоём ещё дольше, чем обычно, и заниматься всякой интересной ерундой вместе каждую свободную минуту. Просто Райдер назвал Джаала чудесным. Или замечательным. Или потрясающим. Переводчик не справился со смыслом, вложенным в слово. Сухой шелест голоса СЭМ-а слился с шумом крови в ушах. Джаал должен был сказать что-то другое, у него было время! Просто он струсил. Сладость асфоделей обожгла глотку и нос, превратилась в едкий смрад гари. Так пахнут кремированные трупы, разрушенные дома и погребальные дары на пустых могилах. Так пахнет обшивка разбитых кораблей и огонь, пожирающий плодородную землю и свежую плоть. За трусость свою Джаал расплачивался невыносимой болью в груди. Боль вспыхивала ярким белым светом в глубине черепа одновременно с попытками ИИ заставить сердце Первопроходца снова биться. Джаал имел смелость лишь беспомощно смотреть. Райдер умер. Не навсегда, но мучительно долгие двадцать секунд, что он лежал на полу, прожгли в душе болезненную пустоту. Улучив момент, освобождённый из ловушки Джаал отстал на пару шагов и вытянул изо рта неоформленную до конца стрелку-соцветие. Внутри хрустнуло, надломилось, отделившись от корней, оторвавшись от плоти. Без длинного гибкого стебля в трахее дышать стало легче. Скажи, пока… Отказ не убьёт. Уже никогда не станет больнее, чем минуту назад, когда всепоглощающее чувство потери стремилось вырваться не слезами и скорбным криком, а острыми копьями, вонзёнными в горло с застывшим в нём воем. ***       Джаал не услышал ответа. Оглушённый, ослепший, он с корнями рвал из груди сердце и, пусть Райдер почти кричал, не слышал более ничего, кроме булькающего дыхания, которое никак не могло, наконец, прерваться. Асфоделей было много, слишком много. Смятые, изувеченные, они падали на пол и в подставленные ладони Райдера. Они пробивались сквозь кожу, прорастали там, где был страшный шрам и, жалкие, увядали в дрожащих руках Первопроходца. Как её звали?.. Когда поцелуями она собирала мелкие, белые с голубыми прожилками, цветы плеонексий, полупрозрачные лепестки таяли на её губах и кончиках пальцев, а корни, опутавшие паутиной рёбра, истончались и исчезали, неспособные выдержать жар тела. Райдер. Когда он, миновав слова, целовал Джаала, отравленные окатившей их страстью асфодели горели и обращались в пепел. Разгоняя вскипевшую кровь, сердце яростно исторгало прочь из себя цветы, заставляло давиться ими и плеваться, корчиться и скулить под светом искусственных звёзд. Народы Млечного Пути позволяли себе любить, не ограничиваясь своим видом, ценили красоту непохожих на себя. За трусость свою Райдер не расплачивался невыносимой болью в груди. Потому, что Джаал говорил! Говорил много и всегда предостаточно, порой даже чрезмерно. Говорил правильно и всегда всё, что нужно, каждый раз, каждый вечер, но забывал слушать и смотреть. Забывал о том, что Райдер – не ангара, что он немой и неуклюжий в выражении своих чувств. Что Райдер – человек, который внимательно всё слушал, хватался за слова. Он неумело учился у Джаала говорить, когда тот требовал кричать. Сахуна не задавала Райдеру вопросов. Она многое бы сказала, не засыпай Джаал у него на руках. Это случилось… вечером, кажется?