Пилигримы

Две недели прошли в полном ощущении хаоса перед подготовкой к концерту: Арсений снова практически не выходил из дома, продолжая наигрывать по кругу одни и те же композиции. А если и выходил, то сразу ехал в концертный зал, в очередной раз думая только о том, что, наверное, стоило бы поспать чуть больше, чем пару часов. Но несмотря на постоянную вымотанность, мужчину грела одна мысль о том, что на этот раз в зале появится человек, для которого и оркестр, и мелодии пианиста будут в новинку. Что на поклонах можно будет отыскать знакомые глаза и увидеть в них не оценочность, предполагающую критический очерк завтра в новостях, и даже не какой-то скептицизм, выражающийся простым «ну да, было неплохо», а что-то настоящее. За годы работы на этих несчастных концертах начинаешь привыкать к тому, что в зале собирается слишком малое количество людей, которые действительно пришли послушать игру одного известного композитора и насладиться удивительным оркестром. Большая часть просто выходила в свет под ручку с представителями или представительницами петербургского бомонда, обязательно заходя в буфет за бокалом шампанского перед началом действия. Их не особо волновала музыка, а вот фотографии, где они разговаривают с такими же представителями светского общества — очень даже. От этой искусственности Арсений стал уставать уже в первые месяцы, когда ездил в тур по России. По сути, эта «элита» в городах друг от друга совсем не отличалась: те же темы, те же диалоги, те же постные лица, которые только перед камерой выражают хоть какую-то эмоцию. И из этого ощущения вытекало какое-то бесконечное количество проблем. Композитор каждый раз вспоминал себя в детстве, вспоминал открытые концерты в музыкальной школе, когда все педагоги завороженно смотрели на юного пианиста, а родственники восхищались этими пальцами, летающими по клавишам. Несмотря на всю строгость воспитания, бесконечные часы сольфеджио, такой ненавистный вокал и безумно долгие практики за роялем дома, тот мальчик очень любил все составляющие своей детской жизни. Ему нравилось, что в школьные времена после уроков, когда оставалось немного времени между уроками и занятиями в музыкалке, пару близких друзей обязательно заходили к Арсению домой, а его мама только радовалась, накладывая всем огромные порции борща. Ребята очень просили хотя бы на секундочку открыть рояль и сыграть «что-нибудь из мелодий». Этот взрослый мужчина просто скучал по тому детскому вовлечению. Он скучал по времени, когда только обучался музыке, заставляя своих знакомых и вдохновляться ею, проникаться, и вот так с лёгкостью «просить что-нибудь сыграть». В особенности часто он прокручивал в воспоминаниях свой период юности, когда к окончанию школы одноклассницы постоянно шушукались, надеясь, что однажды один молодой человек в веснушках сыграет кому-нибудь из них лично. Да и остальная старшая школа норовила с Арсением познакомиться. Он нравился. Этот простой, слегка зажатый парень, который выбирал инструмент вместо футбола. Композитор часто думал, что ему по жизни просто повезло, что он попал в хорошую гимназию, в замечательный коллектив, да и детство своё провёл без излишних издевательств, перетекающих в притеснения в обществе. Он был обычным мальчиком, который заслужил авторитет в классе своей открытостью и дружелюбностью, своей простой искренностью и умением быть рядом, когда это требовалось. По счастливой случайности парни никогда не стебали «музыканта», а, наоборот, в младших классах просто интересовались необычным увлечением одноклассника, а в старших уже предлагали организовывать квартирники. Арсений скучал по тому времени. И часто сам обманывался, отрицая, что он скучал по свету, исходившему от всех в те годы. Некоторые «однокашники», как они друг друга называли, до сих пор иногда писали композитору, иногда звонили, пару раз даже приходили на концерты. У всех уже были свои семьи, кто-то уехал заграницу, кто-то перебрался на юг из холодного Питера. Мальчики превратились в мужчин, а многие девочки уже много лет как не вздыхали по одному веснушчатому пианисту из одиннадцатого. Жизнь текла своим чередом. И временами уже взрослому «веснушчатому мальчику» казалось, что в какой-то момент его жизнь всё-таки остановилась. На репетициях ему всегда хотелось закрыть крышку инструмента, когда он смотрел на знакомого дирижёра, с которым они учились вместе в консерватории, потом долго общались и в конечном итоге стали вместе давать концерты. Он смотрел на него и видел, как внимательным взглядом за его движениями следит жена на шестом ряду большого зала. Он наблюдал, как в гримёрки заходили родственники ребят из оркестра, как огромную кучу цветов забирали организаторы, прося не оставлять букеты в помещениях, как громкий смех раздавался на этаже, а за ним — радостные поздравления, что концерт состоялся. Арсений же молча заканчивал финальную сонату, прикрывал крышку фортепиано, приподнимал свой фрак, кланялся, забирал цветы, которые несли к сцене, ждал объявления поименно, ещё раз кланялся и уходил за кулисы. А дальше — полчаса на переодеться, ещё десять минут на перекур, и около часа на сборы и поездку домой. Организаторы всегда предоставляли трансфер для участников концерта, а музыкант каждый раз на это ругался, понимая, что за своей машиной опять придётся возвращаться. Он не был той «шоубизной» мировой знаменитостью, но о нём говорили в своих кругах, о его творчестве — ещё больше. И сплетнями мужчина обрастал с такой же скоростью, с какой обрастали все люди, получившие хоть какую-то популярность и признание. Домой он не всегда уезжал один, и его менеджер это знала, а ещё знала, что разглашение подобной информации могло стоить ей работы. Саша не была близкой подругой композитора, но чётко знала, когда помощь нужна, когда нужно посидеть и переговорить с глазу на глаз, а когда просто стоит принести кофе. Она работала со многими звёздами, но Арсений в категорию «звёзд» не входил. Для неё он всегда оставался обычным человеком, возле которого никогда не крутились фанаты, никогда не поджидали его у чёрного выхода, никогда не донимали. С кем надо он фотографировался, кто просил — тому он давал автограф. Его любило определенное число людей из «культурной тусовки» Петербурга, а вот с ума сходили исключительно по его музыке. Слишком удивительно сочеталась классика с современными обработками. Мужчина хотел убедить себя в том, что его вынужденное одиночество, на самом деле, являлось одиночеством по выбору, но он прекрасно понимал, что каждый его удачный концерт — это бессонная ночь с бутылкой коньяка в руке под какой-то дурацкий сериал, а концерты неудачными не бывали никогда. Разве что по молодости в составе оркестра. И он прекрасно понимал, что его уже ничего не сможет разрушить сильнее, чем собственные воспоминания о временах, когда на его показы приходили друзья, толпы знакомых, родственники, когда приходилось просить ставить дополнительные стулья, чтобы все сели. Мужчина делал глотки обжигающего напитка и думал только о том, что это всё просыпалось сквозь пальцы. Только когда — понять он не мог. Композитор осознавал, что сам открестился от людей, сам закрылся и теперь не знал, где искать выход. Но это удивительное чувство, кричащее, что сегодня на пятом ряду будет сидеть один знакомый антиквар всё-таки напоминало, что круг, может, и не закольцован вовсе.

***

Несколько раз Арсению всё-таки удавалось заезжать в мастерскую на Рубинштейна со стаканчиком кофе. Для него это стало некой обыденностью. Он ехал в «Октябрьский» на прогон и постоянно, по воле случая, останавливался у любимой кофейни, где бариста не смотрел оценочно, когда в латте приходилось досыпать сахар. Мужчина каждый раз как-то внезапно решал, что акция «1+1» создана не просто так. Замечательная Оксана перестала удивляться чему угодно, а в особенности тому, что Антон Андреевич просто так двигал встречи, потому что «мне привезли капучино, а капучино сам себя не выпьет». Девушка не задавала лишних вопросов, но выводы, которые она хотела для себя сделать, она делала. Оба молодых человека временем особо никогда не располагали. Композитор забегал в мастерскую обычно минут на двадцать, чтобы ласково поздороваться с менеджером, без каких-либо вообще норм этикета постучаться в знакомый кабинет, предложить несчастный стаканчик из ближайшей кофейни и пойти во двор курить под знакомый громкий голос «у меня перерыв, если кто придёт — попроси подождать». Антиквар выходил из своей «конуры» или отвлекался от процесса реставрации нового сервиза максимум на полчаса, игнорируя косые взгляды Оксаны, которая нервно сообщала, что с каким-то коллекционером уже назначена встреча и нельзя вот так просто заставлять его ждать. Но мужчина в костюмчике считал иначе. Их разговоры никогда не были слишком содержательными. За (практически) три недели знакомства они так и не перешли на «ты» с этого официозного «вы». Кажется, формальность. Но именно эта формальность заставляла плотно задумываться об уровне доверия в этих взаимоотношениях. С одной стороны, как-то неожиданно много они узнали друг о друге за такой короткий промежуток времени. Либо разговоры о прошлом, о воспоминаниях так влияли и потому просто хотелось поделиться с чуть ли не первым встречным мыслями, либо обоим просто нужен был собеседник, который не станет выпытывать какую-то информацию. С другой стороны, все диалоги строились как типичные диалоги приятелей: «как работа?», «как репетиция?», «как продажи в мастерской?», «я не отвлекаю?», «про концерт помните?» — и всё примерно в таком ключе. Арсений, скорее, выражал какую-то простую благодарность этими неловкими приездами с кофе, а Антон просто радовался тому, что он был знаком не с тем человеком с афиши, а с мужчиной из парка, внутри которого хранились какие-то тяжёлые размышления, которыми он иногда делился. Им было вместе интересно, разве что никто из них признать это пока не мог. В последнюю встречу композитор привёз антиквару красивое пригласительное, рассказал, как заходить в зал, дал номер Саши, чтобы тот позвонил, если вдруг возникнут трудности и пообещал, что «должно быть впечатляюще». И впечатляюще действительно получилось. Антон не знал, нужно ли покупать цветы, правильно ли это вообще. Он не знал и основных правил «этикета», хотя и слышал, что для кого-то из исполнителей букеты, которые потом валяются в ногах на сцене — моветон. Ещё слышал, что дарить их нужно только в конкретные моменты, а иногда и вовсе лучше передать свои презенты через администраторов или обслуживающий персонал. После изучения всей информации в интернете антиквару захотелось интернет отключить. Молодой человек буквально проклинал тот день, когда сначала нашёл свод каких-то «концертных законов», а потом зачем-то нагуглил имя композитора. Красивыми буквами высвечивалось «Арсений Попов», и вот с этого самого момента весь вечер шёл под откос. Коллекционеру плохо верилось, что тот человек, с которым он разговаривал не один раз, являлся тем человеком на фотографии с лучезарной улыбкой и какой-то бесконечной биографией, которая не заканчивалась ни на второй, ни на третьей странице. Много писалось про награды, про фестивали, про написание музыки для фильмов, театра и балета, много говорилось про доходы и «квартиру удивительной красоты в самом центре Питера», а ещё за основными данными на официальных источниках следовали разгромные статьи с не самыми приятными заголовками: много сплетен, много скандалов, много баталий между известными музыкантами, безумное количество критики и самое главное — споры по поводу семейной жизни и наличия детей. А Антон просто хотел узнать, как правильно дарить цветы на концертах, и какие любимые цветы у Арсения Попова. Как он оказался на странице с форумом, где обсуждали, что на последних фотографиях кольца на безымянном пальце у музыканта нет — оставалось загадкой. Загадкой, которая почему-то интересовала петербургского антиквара. Информацию про цветы он так и не нашёл, и всё, что оставалось — заехать в какой-то магазинчик рядом с «Октябрьским», купить букет из ромашек и полевых цветов, поскольку мужчине действительно казалось, что дарить розы или, чего хуже, хризантемы — это уж совсем какой-то совдеп, а эти простые цветы ассоциировались у Антона с музыкантом. И ассоциировались именно потому, что ромашки всегда были символом чистоты и нежной простоты. Почему-то в композиторе, при всей сложности его мыслей, ощущалась такая детская лёгкость и наивность, которую он очень глубоко в себе закопал. Антиквар был одним из тех людей, которые слишком хорошо чувствовали тех, кто находился рядом. По одной простой причине — в своё время уже пришлось пройти что-то похожее, а затем — достать из подвала «лёгкого и наивного ребёнка», который ещё способен чувствовать. Тем самым доказывая себе, что под гнётом трудностей сердце ещё полностью не очерствело. Пройдя по отдельному коридору, мужчина сначала оказался у входа «для своих», но в списках билетёрша его не нашла, и пришлось телепать к главным дверям в зал. Так и познакомились с очаровательной девушкой Сашей, которая от стресса постоянно перебирала прядки длинной косы. Она несколько раз переспросила «Антон Андреевич перед ней или нет» и, пока какие-то бабушки бухтели, что молодёжь обнаглела, провела гостя на пятый ряд, посадив прямо в самый центр у прохода. По стечению обстоятельств прямо напротив фортепиано. По крайней мере, так сказала менеджер, но антиквар подозревал, что проходку на это место ему оформил сам композитор, и это было уж точно не какое-то обычное стечение обстоятельств. Следующие два часа пролетели так, будто бы вместо классических композиций в современной обработке приходилось слушать концерт какой-нибудь Земфиры. Антон вообще плохо запомнил, что происходило. В его голове остались только знаковые моменты: вот Арсений во фраке, с уложенными волосами и в белых перчатках, вот он кланяется, снимает перчатки и садится за рояль, вот объявляют дирижёра, вот начинается концерт, вступает оркестр, после первой композиции раздаются аплодисменты. И всё как в тумане. Только руки, летающие по клавишам, только единожды пойманный взгляд пианиста, только его прикрытые глаза, и вовлечение в мелодии всем своим телом. При восхождении в крещендо начинало казаться, что мужчина сейчас просто подпрыгнет с банкетки и начнёт наваливаться всем своим весом на несчастное фортепиано, а при диминуэндо голова вообще отделится от тела, начнёт качаться сама по себе, и трясущиеся ресницы перестанут выдавать хоть какую-то эмоцию. Видеть, как играет мастер, Антону доводилось впервые. И впервые внутри него стало зреть какое-то странное ощущение, что таких людей просто не бывает. Он учился играть на гитаре, он тоже ходил в музыкалку, но никогда в своей жизни не видел, чтобы так проживали каждую нотку, чтобы перебирали клавиши с такой невероятной скоростью, чтобы в этой растворяющейся музыке жили в конкретные мгновения. Не существовало в эти два часа того Арсения из парка, который саркастично разговаривал и лишь изредка затягивался. Не существовало и того Арсения из мастерской, который заезжал на двадцать минут. Не существовало и того человека, который спрашивал о фотографиях и альбомах. На этой сцене творилась какая-то невероятная жизнь. И Антон для себя начинал понимать, что из себя представлял тот самый композитор, с которым он познакомился совершенно случайно. Только за роялем этот удручённый жизнью человек расцветал, закрывая глаза и погружаясь в своё прошлое, которому и была посвящена каждая нота. В этом фраке восседал совсем не взрослый мужчина, а тот подросток, который музыкой дышал и заставлял своим примером дышать ею окружающих. Он погружался в какой-то свой, удивительный мир, где не существовало больше никого, даже оркестра — только рояль и воспоминания. Про цветы на поклонах антиквар благополучно забыл. Последнее, что он ясно для себя запомнил — люди в зале, которые на последних нотах одной из сонат подскакивали со своих мест и, несмотря на недовольный взгляд администраторов и служащих в «Октябрьском», неслись в проход со своими букетами. И уже через пару секунд весь партер аплодировал стоя, прося сыграть что-нибудь на бис. Часть первых рядов сразу же после объявления всех участников концерта относила свои подарочные пакеты к сцене, вторая часть спешила в гардероб, чтобы раньше всех забрать свои норковые шубки. Бедная Саша тем временем нервно выглядывала из-за кулис, надеясь только на то, что во время оваций никто не решит подниматься по лестнице мимо оркестровой ямы, прямо к музыкантам, чтобы лично сказать «спасибо». Дальше были какие-то толпы у выходов, столпотворение у чёрного входа, через который по коридору можно было пройти в зону отдыха, где сейчас все спокойно отходили от завершённого концерта и теперь ожидали, когда вторая часть гонорара упадёт на счета, а организаторы разберутся с такси до дома. А Антон просто не знал, куда податься и куда ему девать эти несчастные цветы. Женщина, которая следила за порядком в зале, предложила молодому человеку оставить их в буфете, где менеджеры обязательно смогут забрать всё, что было оставлено для пианиста или, например, скрипача. Она попросила только подписать, кому подарок адресован. Но коллекционера такой исход совсем не устраивал. Ему просто хотелось поделиться с Арсением своими впечатлениями о концерте, высказать ему всё свое восхищение и наконец передать букет законному владельцу. Нехитрым образом пришлось отыскать Сашу, которая при виде парня даже не стала слушать, что он там хотел спросить. — Тебя в гримёрку провести? — она тяжело вздохнула. — Ну, если можно… — его оборвали на полуслове. Уставшая девушка вывела Антона на «чёрную» лестницу, по которой можно было быстрее всего подняться на этаж выше. Таким образом не пришлось стоять в очереди, пока люди фотографируются возле красивых светящихся инсталляций. Да и шум здесь поутих. Несмотря на всю обшарпанность интерьеров «непарадных» помещений, общее умиротворённое ощущение «послеконцертной вымотанности» витало на этих лестничных пролетах, а за дверьми слышались спокойные разговоры музыкантов о том, как всё прошло. В этот раз никакого разбора после выступления решили не устраивать, а просто созвониться где-нибудь в зуме, чтобы вкратце сложить всё: что было хорошо, что было плохо. Пока все собирались, менеджер суетилась, постоянно проверяя, как дела у организаторов, когда они предоставят машины, и когда все музыканты соизволят начать хотя бы собирать костюмы, учитывая, что времени на все дела после концерта оставалось совсем немного. Она не могла долго оставаться с Антоном, потому вывела его практически за ручку в нужный коридор, указала на дверь и попросила какого-то знакомого из оркестра провести парня к гримёрке Арсения Попова. Так антиквар и добрался до этой деревянной двери, пытаясь не дышать на смявшиеся ромашки. Он постучал, но по ту сторону не то чтобы кто-то оживился. Он постучал ещё раз. И, дёрнув ручку, резко для себя осознал, что, оказывается, здесь может быть закрыто. Пришлось переспросить проходящих мимо людей, не знают ли они, там ли композитор. Все отвечали, что там, но сейчас отдыхает и просит не беспокоить по делам. Антон вообще мало что уточнял, но здесь почему-то он принципиально докопался до того, что мужчина просил не беспокоить по работе, а друзья и знакомые — не считается. При любых раскладках парень уже сам докрутил чужие мысли, подстроив их под себя, и вообще ничего не стесняясь, теперь снова стучал в дверь. — Ну что там такое! — послышались шаги в сторону коридора, — Саш, я же просил, чтобы ты сама разобралась с водителем и машиной, все пакеты и букеты положите на задние сидения, мы же обсуждали, — мужчина тяжело выдохнул и дёрнул ручку, — мне сейчас как-то совсем не до… Фразу он так и не закончил. Арсений стоял в одной рубашке и брюках, в каком-то совершенно обескураженном состоянии. Композитор, определенно, был совсем не готов увидеть на пороге своей гримёрки Антона. Тут вообще мало кого можно было увидеть, кроме коллег, которые обычно не тревожили пианиста, и кроме менеджера, которая тактично стучалась и сообщала о том, куда нужно идти и что делать. Но этот улыбчивый парень, стоящий с охапкой полевых цветов, так горел каким-то до безумия живым интересом, что создавалось впечатление, что своей энергией он сейчас заставит лампочку треснуть. Перед Поповым стоял не педантичный владелец антикварной мастерской, а вполне себе обычный молодой человек, для которого пространство просто схлопывалось, образовывая какой-то вакуум. Мужчина редко чувствовал такое, но у него сейчас определённо перехватывало дыхание. И ведь дело было даже не в Антоне, с которым он познакомился совсем недавно, а в простом поступке — найти гримёрку, чтобы просто отдать цветы. Это очень маленькое, совсем неважное действие, но ни один из знакомых, которых Арсений приглашал по проходкам, ни разу не делал ничего подобного. Радостно хлопали — да, закидывали благодарственными смс-ками — да, иногда даже звонили и передавали букеты через Сашу, но никогда не поднимались сами. Такое простое уважение значило много. Действительно много для одного человека, который давно забыл, что такое, когда за сценой тебя ждут близкие люди, и, в первую очередь, когда ты играешь для них, а уже потом для всего остального зала. — Даже не для того, чтобы забрать эти многострадальные ромашки? — коллекционер переступил порог, аккуратно прикрывая за собой дверцу, и протянул этот хендмейд набор полевых цветов, упакованных в коричнево-белую бумагу. Никаких лишних ленточек или неуместных бантов. Прямо как сейчас на Арсении. Он определённо чувствовал себя слегка неловко, стоя перед своим знакомым в полурасстёгнутой рубашке, с растрёпанными волосами вместо концертной укладки и в тапочках на босу ногу, потому что эти кожаные ботинки уже окончательно натёрли пятки. Но композитор удивлялся самому себе, ведь, несмотря на некоторое смущение, он был рад скинуть всю эту маску искусственности. — Антон, это же ромашки! — он сиял, словно ребёнок, который только что получил огромный набор конфет. — Спасибо тебе огромное! — мужчина не заметил, как в своём порыве резко перешёл на «ты». Музыкант стал суетиться возле своего длинного стола, на котором уже стояло несколько ваз: розы были успешно перемещены в ведро, из которого торчали какие-то тюльпаны, а полевые цветочки теперь гордо восседали в полупрозрачной стекляшке. Это и вазой сложно было назвать, но смотрелось действительно красиво. Антиквар только аккуратно подошёл чуть ближе, чтобы понаблюдать за тем, как Арсений подворачивает бумагу, чтобы та не намочилась, а затем — утыкается носом в лепестки, вдыхая этот абсолютно весенний аромат посреди осени. — В самом деле ромашки! — он не унимался, нежно касаясь каждого стебелька. — Представляешь, я ведь, когда был совсем мелкий, обожал их. Бабушка постоянно приносила корзины с этими цветочками и каждый раз говорила, что дедушка ей постоянно по молодости такие дарил, объясняя это тем, что несмотря на простоту лепестков, в них есть какая-то магичность. Так он думал и про неё, — композитор рассматривал листки и просто рассказывал эту историю, не обращая внимания на то, как внимательно Антон его изучал. — Спасибо тебе, правда, — а дальше — этот пианист, который еще полчаса назад все свои силы отдавал роялю, купаясь в лучах признания публики, теперь очень кротко и робко обнимал знакомого, будто боясь, что в этой ситуации такое действие — лишнее, — все почему-то всегда дарят розы в целлофане. — А ты розы не любишь? — и такое нетипичное «ты» разрезало воздух. Антон аккуратно поддался вперёд, слегка проглаживая рукой по чужой вспотевшей спине. В этом не было ничего лишнего, но в таких смущённых объятиях сохранялось какое-то невероятное тепло. Последний раз Арсений обнимал только Катю, которая два месяца назад приносила ему чайный набор. Антиквар не знал, но иногда Арсений обнимал ещё кое-кого — мягкого медведя Семёна из Икеи, который занимал почётное место на широченной кровати. Медведь этот, коричневого цвета, был куплен незамедлительно, когда музыкант увидел насупившееся грустное существо, у которого мордочка падает прямо на живот. С тех пор этот медведь оставался единственный мягкой игрушкой в отреставрированной советской квартире и переселяться никуда не планировал. — Цветы не люблю в принципе, да и целлофан тоже, — мужчина расцепил объятия. — Надеюсь, это было не лишнее, — и пододвинул стул коллекционеру, намекая, что тому стоит присесть. — Не лишнее, — он чуть отвернулся, чтобы лишний раз не смущать пианиста. Повисла какая-то немая пауза. Было непонятно, что сейчас нужно сделать: Попов достал мицеллярную воду и ватные диски, чтобы смыть тонну тонального крема и пудры, и будто бы окончательно ушёл в свои мысли. Антон уместился напротив зеркала, опуская голову в сгиб локтя и просто размышляя о том, стоит ли сейчас вообще заводить хоть какой-то диалог. Арсений иногда отвлекался на телефон, попутно отписываясь Саше, что он собирается, и несколько раз бурчал, что очень мало времени даётся на то, чтобы спокойно прийти в себя после концерта. — Мне почему-то всегда казалось, что все артисты, музыканты, певцы в восторге от того, что им так много дарят букетов, — антиквар задумался, облокачиваясь на спинку стула. — Приятно на первых порах, приятно внимание, а потом это становится некой частью волокиты после концертов, — он о чем-то задумался, занося ватный диск над бровью. — Но знаешь, — мужчина осекся, понимая, что с самой первой минуты их встречи стал говорить на «ты», — точнее знаете… — его перебили. — Нет, всё-таки лучше «знаешь». Антон рассмеялся, заставляя композитора слегка стушеваться. — Мне слегка неловко, но если удобно на «ты»… — ему только кивнули, — я хотел сказать, что до сих пор трогает, когда дети вдохновляются музыкой и что-то рисуют, или когда нам в принципе делают подарки, сделанные своими руками, — он пожал плечами. — А цветы засохнут через время, да и дарят их часто скорее как «акт вежливости», а не какого-то признания. — Значит, в этом дело? — Наверное, отчасти, поскольку действительно не по себе, когда большая часть гостиной в засохших бутонах, особенно, если это ещё и высокие розы, которые обычно некуда поставить и они по-дурацки торчат из ваз, — мужчина потер глаза, слипающиеся от усталости. — Потом ещё лепестки начинают опадать, и я утром, идя на кухню, ненавижу наблюдать этот пейзаж из дряхлых срезанных цветов, которые могли бы украшать какие-нибудь природные территории, а не чахнуть в моей квартире. — Ну не отчасти же, — парень ласково улыбнулся. — Всегда неприятно смотреть на то, что гибнет, если вместе с тем проводятся какие-то свои параллели и ассоциации. — Я и не спорю, — он направился к вешалке, чтобы повесить фрак. — Может, потому я и люблю полевые цветы: они стоят дольше, даже когда засыхают — красивые, да и сразу вспоминается, что у меня в альбомах до сих пор засушенные лепестки лежат. И само по себе детство в картинках начинает вспоминаться, потому что там были и маки, и одуванчики, и всякие придорожные растения, и, конечно, сирень у Казанского собора. А все эти розы и крупные букеты — будто бы тоже из искусственного мира. Антон на минутку задумался, устраиваясь на стуле поудобней. Он уже определённо совсем не смотрел на время. Ему не нужно было объяснять, что Арсений подразумевает под «искусственным миром». Сразу становилось понятно — всю эту жизнь, выставленную для публики в определённом свете. — А вы разве забираете домой все цветы? — у антиквара зрел этот вопрос на протяжении всего диалога. — Просто такие ощущения вряд ли может вызвать пару розочек. — Мои коллеги оставляют на волю организаторов это всё, я стараюсь забрать по максимуму. Всё-таки, люди дарили. Это умиляло. В особенности тот факт, что несмотря на то, что композитор провел в профессии столько лет, он не потерял уважения к своим слушателям. Это и выражалось в простом желании забрать домой все цветы и подарки, ведь «всё-таки люди дарили». На этом диалог исчерпал себя, но тишина так и не наступила — в коридоре продолжали шуметь люди, громко разговаривая о чём-то своём. В гримёрку несколько раз постучали. Арсений зачем-то извинился перед Антоном, словно не ожидая, что их кто-то потревожит, и пошёл открывать дверь, что-то бубня себе под нос. Вроде бы они проводили последние минуты в молчании, но это не мешало обоим сохранять ощущение какого-то своего, особого пространства, предназначенного только для двоих. Когда музыканту и антиквару удалось его создать — оставалось загадкой. В помещении показалось лицо в очках, которое нервно постукивало ногой. — Арсений Сергеевич, — за очками высунулся и деловитый костюм. Композитор попросил Антона подождать пару минут и подошёл поближе к двери, замечая своего водителя, которого уже не первый год Саша обещала заменить на кого-нибудь другого. Но это всё никак не удавалось. Человек умел хорошо выполнять свою работу, не болтать журналистам лишнего и сортировать информацию для запоминания. Потому личные «фу» Попова менеджер продолжала пропускать мимо ушей. Но вот лез он часто не в своё дело и уж очень любил поговорить. — Я же сказал Саше, что спускаюсь минут через десять, — он недовольно нахмурил брови, складывая руки на груди. — Александра мне передала, — он улыбнулся и показал на часы. — Она просила сообщить, что нам уже подогнали Рено Логан, черный, X021KM, — мужчина поправил галстук. — Мы будем ожидать вас и вашего молодого чело… — его резко обрубили, не давая закончить. — Моего друга, — чувство, которое сейчас испытывал Арсений было намного глубже, чем простой стыд. — Вы не переживайте, мы же знаем, что если пресса будет сегодня на выезде, то отвечать будем по регламенту, в наших кругах-то незачем… — Попов определенно закипал, глядя на это слегка ехидное лицо в очках, которое вообще не видело проблемы в том, что говорило. Или просто лишний раз хотело подловить своего «босса», изощрённо посмеиваясь. — Лёш, Вы меня услышали, — он устало потер виски и практически захлопнул дверь перед водителем. — Как скажете, — и эта дурацкая улыбка казалась сейчас просто отвратной. — Вас и вашего друга, — он акцентировал внимание на обозначении статуса парня, восседающего на стуле, — будет ждать черный Рено Логан, ещё раз продублированную информацию Александра пришлёт… Арсений его перебивал после каждой фразы, не давая закончить. Ему хотелось уже скорее прекратить этот бессмысленный диалог. Уже было сказано достаточно, чтобы стесняться смотреть антиквару в глаза. Уж слишком сильно такая оговорка и последующие слова водителя не вписывались в легенду, которую обычно композитор рассказывал по поводу своей личной жизни. Ситуация складывалась совсем неприятная, учитывая, что эту легенду никто так и не рассказал антиквару. Было не к месту. И сейчас Попов об этом действительно жалел. — Я уже понял, мне нужно собираться, — он дернул ручку, надеясь, что этот мужчина в деловом костюмчике смекнёт, что пора уходить отсюда. Но он в упор не понимал, в чем проблема. — Сейчас, ещё секунду, — казалось, что, вот, он уже вышел в коридор, и готов был отправляться вниз, — ещё есть уточнения по поводу маршрутов, — но нет, всё оказывалось не так просто. — Лёш, давай уже в машине об этом поговорим, — Арсений нервничал, переминаясь с ноги на ногу. — Вас понял, — он пожал плечами. — Но в любом случае тот бар с грилем на Чайковского сейчас закрыт, поскольку Литейный местами перекрыт, и коктейльная на Чернышевской тоже, так что смотрите, куда вас везти, и сообщите в ближайшее время, пожалуйста. Композитор покрывался пунцовой краской. С каждой фразой этого человека становилось все хуже и хуже. — Скорее всего просто домой, — хотелось лбом пробить стену. — Я скоро буду. — «‎Домой»‎ — в смысле к вам домой или… Да, Попов был определенно взбешён. — Лёш, решим. Он захлопнул дверь и повернулся к Антону, который молча залипал в телефоне и будто бы даже не слышал этот феноменальный диалог. Или мастерски делал вид. Но Антон слышал, а ещё Антон умел сопоставлять информацию с форумов с обрывками фраз и делать свои выводы.

***

Всё, что дальше случилось в этот вечер, Арсений надеялся забыть, игнорируя просьбы Антона «перестать так переживать». Ничего страшного и не произошло. Практически. Через двадцать минут после этого неловкого разговора композитор пулей вылетел из гримерки, благополучно забывая на вешалке свой фрак. Ничего не понимающий антиквар ринулся следом. Такие пробежки по лестницам этому парню не устраивали со времен института. У чёрного входа курили по одиночке: сначала музыкант ругался с Сашей, которую только что отвлекли от беседы по телефону, потом объяснял что-то Алексею очень агрессивным шёпотом и после всего этого ещё нервно запихивал пакеты в багажник. Антон всё это время молча дымил, только лишь аккуратно наблюдая за злющим Арсением. Мужчина сделал только две затяжки, перенимая сигарету у своего слегка ошарашенного знакомого, и быстро заполз в машину. Зачем-то на заднее сидение. И этим своим действием он подал не самый лучший пример. Ко всему, открыв Лёше возможность таинственно улыбаться, глядя в зеркальце на двух товарищей. Его мысли звучали слишком громко и казалось, что Попов уже давно применил свои навыки телепатии, теперь злостно стуча пальцами по сидению. По-другому сложно было объяснить, почему он с каждым рядовым вопросом от водителя загорался всё сильнее. — Так, господа, вы решили, куда едем? — человек за рулем продолжал ухмыляться, а антиквар непонимающе хлопать глазами. — Домой, — сказал Арсений и тут же стушевался, понимая, насколько это убого прозвучало, — ну, меня, — ситуацию поправочка не исправила, а неоговоренное «вези» в грубой форме так и повисло в душном салоне автомобиля, — пожалуйста. Антон достал телефон, надеясь, что чем демонстративнее он будет листать новостную ленту, тем менее неловко здесь будет всем. Откуда у него возникало странное смущение — оставалось загадкой. По-хорошему, сейчас стоило бы поднять глаза, кивнуть композитору, чтобы тот заземлился, осознавая, что, хотя бы один человек его правильно понял, попросить высадить у метро, сказать ещё раз «спасибо» за концерт и распрощаться. Наивно, но так вероятность «исчезновения проблемы» могла бы повыситься. Однако кто здесь вообще хоть когда-нибудь искал лёгких путей. — Мы, что, не на один адрес сегодня, получается? Что-то новенькое, Арсений Сергеевич, — он едко улыбнулся, пытаясь в юмор, но никто шутку не оценил. Если бы это была шутка. — «Новенькое»? — сзади послышалось агрессивное цоканье языком. — Так говорите, будто планы у меня поменяться не могут. Антиквар плохо понимал, к чему эта перепалка, но уже чётко для себя определял, что такой натянутый диалог из «ничего» между давними знакомыми вряд ли возник бы. Здесь каждую фразу определяли какие-то знания водителя об Арсении, о которых композитор не хотел бы, чтобы кто-то даже мельком догадывался. Светловолосый парень определённо не казался глупым. Музыканту особенно. Он прекрасно осознавал, что одной простой логической цепочки хватит, чтобы захотеть задать лишние вопросы. А ещё осознавал, глядя на чужое загруженное лицо, что Антон уже миллион раз мог бы соотнести все увиденное с услышанным. Машина, наконец, тронулась с места. — Просто обычно, если вы с кем-то, — Алексей кивнул в сторону молодого человека, уставившего свой взгляд в пол, — то план у вас один, — и снова послышался мерзкий сальный смех. — Несменяемый, так сказать. — Обычно, Лёш, я Вас в свои планы не посвящаю. Тот только хмыкнул, поправляя очки. Антон правда не знал, как себя вести, а ещё не знал, в какой замес он попал, и почему вся эта ситуация вызывала у него какое-то странное ощущение тревоги из-за постоянно подрагивающей ноги Арсения, которая от нервов стучала по коврику каждые пару секунд. А больше всего его напрягало, что чужие переживания как-то странно рикошетили, наделяя его самого легким раздражением. — Зато директор «Менделеева» посвящает, и Александра тоже, когда меня просят забрать вас раньше, чем заберёт пресса. Ответил он так, словно уже давно прошёл курсы «как ответить, чтобы все поняли, какой ты крутой» и теперь этим значительно гордился. — Та ситуация — случайность, — он отвернулся, надеясь, что Алексей сейчас не начнет рассказывать то, что чужим ушам не нужно было знать. — Какая из? — этот ехидный хохот уже начинал, мягко говоря, бесить. Антон смотрел в одну точку, пытаясь показать, что вообще тут ни при чём, и не вникает в суть диалога. — Их было не так много, — композитор нервничал, изредка поглядывая на соседа. Мужчина не знал, куда себя деть, думая лишь о том, насколько комично сейчас выглядит. — Арсений Сергеевич, у меня в навигаторе «Менделеев» — один из первых в списке «самых часто посещаемых мест», — водитель поправил свой официозный пиджак, и снова ухмыльнулся. — Не преуменьшайте ваши заслуги. — Алексей, извините, но… — на секунду показалось, что музыкант сейчас взорвется от накопившейся агрессии. Его уже пару минут изучали внимательным взглядом. В этой машине напряжение распространялось с какой-то колоссальной скоростью, задевая даже бедного антиквара, который теперь зачем-то разминал кисти рук. — А что это за бар? — Антон резко встрял в диалог, заставляя водителя моментально обернуться. И этот вопрос оказывался чуть ли не спасательным кругом в этом болоте язвительности. Попов этот круг благополучно заграбастал, понимая, что ещё немного, и если сейчас он не успокоится и не переключится на другую тему, то его нервы окончательно выйдут из строя. Мужчина уже готовился набирать Сашу прямо здесь и высказывать всё, что он думает о «забывчивости» девушки или, по-простому говоря, о «нежелании париться и искать нового водителя». Но светловолосый парень, ждущий ответа, очень пытался перенять внимание, чтобы тут не случился фейерверк из агрессии вперемешку с нервным срывом. — А ты не знаешь? — тот покачал головой. — По Садовой если ехать, — и снова никакой отдачи, — ну, на Банковском переулке находится, — Алексей изредка кидал на пассажиров странные взгляды. — Там ещё в колбочках весь алкоголь подают, — теперь композитора заинтересованно разглядывали. — Известное же место вроде, — у Арсения либо уже полностью расплавились мозги и теперь ему казалось, что сосед этим вопросом просто попытался вытянуть его из этой безвыходности, либо просто усталость брала своё, и в голову лезли странные мысли. Но факт оставался фактом: судя по взгляду антиквара — тот догадывался, о каком месте шла речь. И теперь только улыбался, глядя в глаза композитору, и, видимо, надеясь, что тот смекнёт, что сейчас придется отыграть актёрский этюд. — Ну, допустим, нет? — он демонстративно пожал плечиками. — Я прошу прощения, что отвлекаю, но мы сейчас будем выезжать на Невский, — и правда, Лиговский начинал кончаться. — Вашего друга, — и снова послышался этот демонстративный кашель, — где-то нужно высадить или как? Молодые люди переглянулись и будто бы моментально приняли решение. — А вот где-нибудь на Садовой и высадите. Да, драму они разыгрывали потрясающую. Алексей вжался руками в руль и теперь только тихо пыхтел, думая, как бы не встать в пробку на повороте у Гостиного двора. — Тогда на канал Грибоедова можем проехать через улицу Ломоносова. На перекрёстке Садовой удобно будет выйти? — Арсений улыбнулся и совсем нетипично для себя вздёрнул брови. — Извините, я этот район не очень хорошо знаю, перекресток… — композитор и антиквар переглянулись, словно в секунду придумывая дальнейший план. — Там можно как-то прямо у переулка остановиться? Алексей выруливал у библиотеки и уже тысячу раз подряд успел побрюзжать, глядя на то, как автомобилисты безумно неумело пытаются перестроиться. — Скорее всего нет, — он спустил очки на нос, — но Вам недалеко будет пройти. — А в какую сторону идти надо будет? Антон состроил максимально непонимающее лицо и снова совершенно отупевшим взглядом посмотрел на водителя, надеясь только на то, что тот не уточнит про наличие GPS-а в телефоне. — Направо, — сквозь зубы процедил мужчина. — Направо на перекрестке это куда? Арсений упорно пытался не засмеяться, но получалось у него плохо. — Возле «Дикси» сразу. — Знаете, у меня есть сложности с определением, где право, а где лево, — Антон расплылся в дурацкой улыбке, смотря на то, как музыкант уже откровенно закатывал глаза, слушая этот максимально несуразный диалог. — Незадача, конечно, — Алексей уже не скрывал своего раздражения, продолжая злиться и на светофор, и на глупые вопросы. — Вот здесь я вам вряд ли чем-то помогу. На секунду повисло неловкое молчание. — Арсений, — тот только хмыкнул, пытаясь сообразить, что уже успел придумать Антон, — у тебя хорошо с ориентированием, — антиквар был уверен, что ему не послышалось, что молодой человек неловко хмыкнул, — в пространстве? Лучше бы он ничего не уточнял. Композитор только кивнул и тоже стал собираться. Проведя около пяти минут в тишине, вся непобедимая по язвительности тройка благополучно доехала до остановки на углу Думской и Ломоносова. — Вам выходить вот тут, дальше нужно пройти… — водитель стал показывать жестами, как пройти до Садовой, но Попов, уже принявшийся суетиться, эту инициативу быстро прервал. — Давай я покажу, куда идти, — он аккуратно толкнул Антона в плечо, намекая, что пора бы открыть эту чёртову дверь и выйти отсюда поскорее, — а то потеряешься. Алексей только закатил глаза, молча отменяя в навигаторе конечную точку — дом на канале Грибоедова. — Непременно потеряюсь. Из них получилась бы отличная команда по обдуриванию чрезвычайно заносчивых водителей. — А подарки, цветы-то куда? — мужчина тяжело выдохнул, собираясь писать менеджеру музыканта. — Либо у консьержки оставьте, — всё-таки, решение — не доезжать пятьсот метров до поворота было плохой затеей. «Барин всё-таки изволил довести своё убранство до квартиры», — носилось в мыслях у уставшего человека за рулём, — либо отвезите к Саше, всё равно потом большую часть букетов я ей передам, — Арсений пожал плечами, уже одной ногой вылезая из автомобиля. — В любом случае, позвоните ей, она подскажет, что с ними делать. — Арсений Сергеевич, но… — а дальше Антон уже вышагивал по Ломоносова в определённом направлении, прекрасно понимая, куда идти, а музыкант наскоро прощался с водителем, тысячу раз извиняясь. В машине вслед ещё слышался какой-то бубнёж, но молодые люди уже ни на что не реагировали, тихо добираясь до «Менделеева».

***

Этот вечер закончился долгим разговором за барной стойкой, часовым выяснением, почему водитель вообще позволяет переходить определенные грани, антоновским желанием сто раз поблагодарить за концерт и каким-то уставшим предложением «уйти отсюда поскорее». Так и выяснили, что громкая музыка не подходит для обсуждения сонат, алкоголь в колбочках не подходит для медленного потягивания, а танцующие люди совсем чуть-чуть мешаются, постоянно задевая руками двух мужчин, сидящих у бара. Да и сама идея похода в «Менделеев» оказывалась не более, чем авантюрой, которая родилась спонтанно и была почти ничем не обоснована. Как минимум, у Арсения слипались глаза от постоянных репетиций перед концертом, и ему, по-хорошему, сейчас нужно было бы завалиться спать, а не беседы беседовать с антикваром в каком-то безумно сомнительном заведении. А Антон был не готов жертвовать завтрашним рабочим днём, отходя от похмелья, потому очень аккуратно подходил к вопросу напитков и, совсем не типично для себя, несколько раз уточнял у музыканта, стоит ли тому пить крепкий алкоголь. Тот молчал, пил, начинал говорить, потом снова молчал, пил — и так по кругу. Вопросов возникало больше, чем ответов, но парень не собирался донимать вымотавшегося человека, и просто слушал все эти истории про то, как Попов познакомился с Александрой, как она начала с ним работать. Потом мужчина долго ругался на Алексея, который «нормальный, но до чего туго осознаёт, что такое личные границы», много болтал про туры, репетиционные будни, и после всего этого — протирал руками лицо, словно пытаясь разлепить закрывающиеся веки. — Мне завтра вставать в восемь, представляешь? — Арсений усмехнулся, полупьяно-полусонно растягивая каждую букву. Антон сделал последний глоток, попросил счёт и озадаченно взглянул на соседа. — У вас разве не должно быть каких-то отпусков после концертов? — тот только помотал головой. — Не знаю, ну, неделька хотя бы. — График не позволяет, — он икнул и взглянул на часы, грустно выдыхая, — график. Антиквар достал кошелёк, сразу же приостановил рвение музыканта вытащить все свои наличные и достал карту, ожидая терминал. — Чем больше узнаю — тем больше удивляюсь, — и улыбнулся так ласково, словно действительно поражался жизни человека, сидящего напротив. Человека, разморённого алкоголем, но всё ещё настолько хорошо соображающим и сохраняющим свою интеллигентность, что всё происходящее начинало казаться какой-то незаметной вставкой из советских фильмов 80-х, где два петербуржца попивают какой-нибудь коньяк, сидя в ресторане с видом на город, курят сигары и много говорят об изменившимся строе. Но говорили они о жизни и работе, вместо коньяка — пили разбавленные коктейли, иногда сменяя на что-то покрепче, а вместо сигар дожидались часа, когда можно будет достать портсигар из кармана. Ведь «в зале курить запрещено». — А что удивительного? — мужчина снова потёр виски, и, дождавшись бармена, зачем-то сказал ему свою фамилию. — Профессия музыканта, — он зачем-то сделал небрежный жест рукой, словно отдавая себе отчёт, что и не профессия это вовсе, — если так можно вообще сказать, не особо-то и отличается от какой-нибудь работы в офисе, — Антон удивлённо смотрел на то, как парень за стойкой кротко кивнул, попросил подождать пару минут и убежал куда-то. — Специфика другая, конечно, но суть та же: пашешь с утра до вечера, на выходных разбираешься с бумажками, в моём случае — со стопками нотных листов, с различными оркестровыми партитурами, с выстраиванием симфоний до ночи бьёшься, и каждую неделю всё заново. Только у меня вместо компьютера — фортепиано, вместо работы с клиентами — работа со «скрипками» и «контрабасами», — композитор снова усмехнулся, рассказывая об этом настолько безразлично, что у антиквара на секунду стала полностью плыть картинка от этого непонимания: как человек, так отдающий себя на сцене за инструментом, может так безэмоционально говорить о деле своей жизни, — я людей имею в виду. И всё тот же убийственный график, правда, сюда ещё можно включить постоянные «командировки», как я их называю. — Командировки? У композиторов? — Туры, — улыбка впервые показалась на раскрасневшемся лице. — И куда приходится «командироваться»? — парень рассматривал поникший взгляд Арсения, который смотрел в одну точку, совсем не обращая внимания на то, что рядом с ним находится ещё кто-то. Под алкоголем обнажалось то, что Антон уже заметил в своём знакомом — какая-то вселенская грусть, но от чего и почему она так резонировала в воздухе — ему всё еще казалось секретом. Тот успешный человек, которого он видел на афишах, был совсем не похож на этого выдохнувшегося мужчину, чьи феноменальные руки, которыми он создавал волшебную музыку, теперь молча меняли один стакан на другой. — Стабильно два раза в год — по России, — он перевёл взгляд на соседа. — Летом бывает турне по Европе, но это при хороших раскладах. — Так это же здорово, — антиквар осёкся, глядя в чужие глаза и понимая, что нихрена это не здорово, — наверное. И тут же прикусил губу, словно сказал что-то совсем не то. Арсений помолчал пару минут, протянул бармену какие-то чаевые наличными, которые откопал в кармане брюк, и попросил молодого человека провести скидку не на его имя. Тот снова кивнул, подтянул терминал Антону, снова улыбнулся ему, как полагалось всем сотрудникам, и сообщил, что дирекции сегодня нет, так что увидеться не получится. Композитор больше вопросов не задавал, только молча допил последний коктейль и также молча повернулся к антиквару. — Здорово со стороны, — и снова показалась эта печаль в глазах. — И, по сути, не в наших кругах даже говорить об этом не принято, — парню не надо было пояснять, что такое «наши круги», он и сам прекрасно понимал, что речь шла о творческом сообществе. — Вот ты сам представь: туры, постоянные встречи, конференции, фотосессии, поклонники, иногда даже фотографии в журналах и газетах европейских, — он хмыкнул, — хорошо ведь. О такой жизни люди мечтают. Особенно мечтают быть более известными за границей, чем здесь. — Но ведь есть какое-то «но»… — и фраза эта скорее оказывалась продолжением мысли композитора, чем прямым вопросом. — Да, и это «но» кроется не в том, что ты устаёшь от медийности, как например, звёзды шоу-бизнеса, — мужчина развёл руками, поясняя, что известность вокалистов, оперных певцов, оркестровых музыкантов, певцов в ансамблях имеет другую специфику и, соответственно, отличается от популярности «шоу-биза». — А в том, что ты устаёшь сам от себя. Эта жизнь хороша только на картинке, и она кажется завлекающей, пока ты только встаёшь на этот путь, а дальше — туры воспринимаются, как два месяца переездов, а турне по Европе — одной большой пыткой, где в каждой стране тебе приходится изучать менталитет, чтобы случайно на концерте или пресс-конференции не опозориться. Антон его внимательно слушал, всё ещё не понимая, как вообще возможно при любви к своему делу, так сильно выгорать. У него были периоды «выгорания», но выходил он из них разными способами, чаще всего просто меняя специфику работы в мастерской. И всё же ему казалось, что «усталость от туров» здесь не являлась ключевой проблемой. — А разве люди и их любовь к твоей музыке не является стимулом продолжать это делать? — прозвучало это слишком резко, но Арсений только понимающе кивнул, словно давая понять, что и сам об этом задумывался не раз. — Они же ждут в этой Европе, и по городам России ждут. — Я тебе уже как-то говорил, о том, что всё это служение искусству стало каким-то «механизированным» для меня. Конечно, заряжает, что люди рады видеть, заряжает, что пишут приятные отзывы, скачивают композиции себе в плейлист, — он снова потёр глаза, — это здорово, Антон. Но эмоции зала дают силы ровно на один концерт, а всё, что потом происходит… — Опустошение? — Именно оно, — вновь показалась эта безысходная улыбка, которая будто бы напоминала о том, что нет из этого выхода. — Сложно, когда ты что-то делаешь хорошо и любишь это дело, и люди любят твою музыку, а ты уже как будто не способен создавать новое, просто соединяешь ноты с нотами — и вот тебе гармоничная мелодия, просто сводишь партии — и вот уже симфония, а настоящего — нет. Арсений взглянул на антиквара, надеясь увидеть в чужих глазах понимание. Он жалел о том, что говорил об этом. Жалел, что слишком приблизился к этой грани «искренности», после которой назад дороги нет. Его не пугало, что этот человек мог спокойно сообщить какой-нибудь газетёнке истинное отношение композитора Арсения Попова к своему делу. Он просто говорил, впервые не думая о последствиях. — Отсюда и сравнение с офисом… — каждая фраза Антона звучала скорее, как вывод, который случайно озвучили, чем какие-то вопросы. — Возможно, это кризис, возможно, какие-то намёки на что-то посерьёзнее, но среди моих знакомых музыкантов всё то же. Мы все работаем в одном большом офисе, продолжая своё «служение искусству», которое с годами начинает изматывать, — он стал медленно вставать со стула. — Пианистов, которые продолжали бы работать после пятидесяти почти нет, и это ощущение всё чаще постигает и совсем юных талантов. Они разочаровываются, со временем — устают, они начинают делать «продукт», а не творчество. Антон вместе с композитором направился к выходу. — И в чём причина всего этого? — он спросил осторожно, но сразу заметил, как цепанул этим вопросом Арсения. Тот замолчал на несколько секунд, раздумывая над ответом. — Они теряют смысл. Коротко, ёмко, и так удручённо понятно. — Даже в молодом возрасте? — антиквар заинтересованно потёр подбородок. — Даже в молодом. Причин, на самом деле, очень много, почему некоторые музыканты сохраняют в себе что-то живое, желающее творить, а некоторые — нет. Кто-то уходит в коммерцию, кто-то просто понимает, что нужно публике и работает на массы, кто-то устаёт идти против системы и власти, а кто-то, — мужчина отвернулся, пытаясь не показать своей эмоции, — кто-то понимает, что потерял любовь, и на этом всё останавливается. — К музыке? — Нет, в принципе. Само это чувство. И все композиции становятся «продуктом», а то, что писалось раньше, наполненное чувствами, уходит в стол, — он взглянул прямо Антону в глаза, — потому что там — прошлое, вполне счастливое, и без любви уже не сыграть эти композиции.

***

Они шли по каналу Грибоедова, рассматривая гирлянды в окнах. Вечер, переходящий в ночь, теперь зажигал фонари на каждой улице. Антиквар и композитор прошли по переулку в молчании, вышли на набережную и теперь направлялись в сторону Сенной площади, уходя вглубь города. Людей на улицах становилось всё меньше: большая часть уже давно спала в своих кроватях, ожидая следующий день, другая часть заседала в барах, смотря лишний раз футбол или обсуждая недавние покупки, пожилые пары прогуливались за ручку от Адмиралтейства, а хозяева собак уже заканчивали свои прогулки, скорее спеша пить горячий чай. И эти две фигуры в суетливом городе оказывались будто не к месту. Куда идти — не договаривались, о чём рассуждать — тоже. Просто рассматривали постройки, словно никогда их и не видели, и изредка поглядывали друг на друга, пытаясь понять, в тему ли будет начать какой-то разговор. Но обоих уже не хватало на тяжёлые размышления, и теперь оставались только простые фразы, брошенные как бы «вне», когда порог искренности уже пройден, но морально никаких сил не хватает, чтобы возобновлять какие-то серьёзные темы. — А что тот бармен про директора сказал? — Антон приостановился, опираясь о черные железные перила. Музыкант улыбнулся, на секунду задумался и слегка поёжился от холода, безуспешно проигрывая петербургской сырости. — «Менделеев» «держит», если можно так сказать, — он даже слегка засмеялся, чувствуя, как жаргон идёт в разрез с его образом, — мой один старый знакомый. Хотел поздороваться, Андрея на месте не оказалось, всё стабильно. — Тот самый, который звонит, чтобы тебя забрали раньше, чем заберёт пресса? Арсений только бросил своё «ой, ну» и легонько толкнул парня в плечо. — Да, — и вновь показалась эта грустная улыбка. — Друг друга много лет знаем, — они стояли в одинаковой позе, рассматривали тёмное небо, облокачиваясь на перегородку, и вроде говорили, но при этом каждый думал о своём, — а таких людей беречь надо. — Которые не выдадут пьяного композитора журналистам? Антон время от времени переходил в иронию и сам не понимал, от чего позволял себе такие «вольности». Но мужчина только ухмылялся, совсем не изменяясь в лице от злости. Только изредка посмеивался и так по-доброму выгибал брови, как бы отвечая своим «подловил, жук». — Он не только в этом отличился, — Арсений закрыл глаза, в очередной раз уходя в какой-то свой мир, и возвращаясь далеко-далеко в свои воспоминания. — Я имею в виду в хорошем плане. Это ведь, знаешь, редкость такая, когда вот так с молодости и идёте вместе. Видитесь, конечно, редко, уходят те юношеские взаимоотношения, когда за друга готов чуть ли не драться, но что-то да остаётся, — послышался тяжёлый вздох, — хочется верить, что остаётся. — С молодости… — парень фыркнул. — Загнул ты это, конечно. — Ну, а как сказать-то ещё? Мне же не двадцать уже. — А сколько? — Антон улыбнулся, будто бы действительно не знал о возрасте своего знакомого. Тот только удивлённо взглянул и зачем-то засмеялся. Так по-детски, так искренне, словно в жизни ему никто и не задавал таких вопросов. — А сколько дашь — столько и будет. Смеялись оба, в очередной раз напоминая тех самых героев старых фильмов, которые, в общем-то, в первый день знакомства узнавали друг о друге больше, чем их близкие за всю жизнь. Но композитор и антиквар были уже знакомы не день, и даже не неделю, но всё им казалось, что друг о друге они знали одновременно слишком много и одновременно ничего. — Двадцать восемь? — Щедро! В этом разговоре теплилась какая-то своя искренность, доступная только двоим мужчинам на набережной. В булочной погасили свет, и последний кассир спешил закрыть большие деревянные двери. Машины мимо уже почти не ездили, и всё в этом городе затихло, оставив только громкие мысли тихих людей. — А сколько обычно дают? — парень улыбался. — Обычно чуть больше тридцати пяти, — ему улыбались в ответ. — А тебе? И снова делал вид, будто не читал о пианисте в интернете. — Тридцать с единичкой. — И в тридцать с единичкой, что же, молодость кончилась? — Антона толкнули в плечо, показывая тем самым, что пора бы начать двигаться. Замёрзли оба, но никто даже не пытался об этом сказать. — Не знаю, скорее средний возраст даёт о себе знать, — в глазах маячила печаль, и снова мыслями этот человек улетал куда-то далеко-далеко. — Все говорят по-разному: то жизнь начинает меняться после сорока, то к тридцати, то вообще к пятидесяти, а мне кажется, что здесь не в годах дело. — Тогда в чём же? И антиквар сам не замечал, насколько интересно ему было слушать музыканта. — Есть какие-то опорные точки, конечно: в тринадцать лет вроде, или во сколько, начинается пик переходного возраста, — ему кивнули, — потом около девятнадцати, когда не знаешь, что делать со своей жизнью, ну и после того, как встал на ноги, начинаешь задумываться о том, а правильно ли ты свою жизнь построил. Это важно, да. Но важнее всё же самоощущение, что ли, — мужчина развёл руками, пытаясь в воздухе нарисовать какую-то координату. — Можно и в восемнадцать быть дедом, Антон, — тот только усмехнулся, будто лишний раз проводя параллель со своей жизнью. — И, наверное, поэтому я говорю, что дружба с тем же Андреем у меня с молодости. Те знакомые, которые были со школы, уже давно остались только воспоминаниями. — Я могу спросить, почему? — парень сам не понимал, почему так робко задал вопрос. То ли боялся ответа, то ли просто опасался услышать то, от чего сам бежал годами. — Потому что дружба прямо совсем с малолетства — это про прохождение всех кризисов вместе, и очень редко люди рядом с тобой оказываются не просто «нужными» в конкретные периоды, не просто дают тебе урок, а ты — им, и вы расходитесь со временем, как в море корабли, а «постоянными», — Арсений пожал плечами. — Я витиевато объясняю, но суть такая. — Да почему же витиевато? — Антон улыбнулся, и остановился на переходе. — Вполне справедливо. Не знаю, согласен ли я с тем, что в тридцать молодость окончательно кончается, но с тем, что многое зависит от самоощущения — да. Знаешь, говорят, что признак серьёзного взросления — это когда у тебя воспоминаний становится больше, чем событий в настоящем, — он задумчиво оглядывал крыши домов, но ясно чувствовал, как на него смотрят два печальных голубых глаза. — Верно говорят, — мужчина перебирал ключи в кармане, дожидаясь зелёного света, — поэтому и дружба у меня всё-таки проверена «молодостью» и кучей различных обстоятельств. Пусть не близкие это взаимоотношения уже, но ты хотя бы знаешь, что есть люди, которые о тебе помнят и были бы рады увидеть. А голос дрогнул. И глаза зачем-то нехорошо пришлось отвести. — И много таких людей, — парень слегка закашлялся, словно растягивая перед финалом вопроса, — которых «проверила молодость»? — Честно? — Можешь соврать, но я всё равно потом попрошу не придумывать. Ты будешь, скорее всего, говорить, что тебе нечего врать незнакомцу, а я буду еще несколько минут просить сказать правду, — мужчины расплылись в улыбке, и синхронно двинулись на переход. — Упростим? Арсений замолчал, зная, что сейчас придётся признаться и самому себе в чём-то слишком значительном для «простого диалога с незнакомцем», но и отходить назад было просто некуда. Музыкант на пару с антикваром почти подходили к одному определённому двору, и бежать от дверей своей же парадной было бы просто некультурно. — Немного. — Немного — это сколько? — Немного — это двое, — Попов прикрыл веки, будто бы стыдясь чего-то. — А для меня это уже большой круг друзей. Теперь выдерживал паузу Антон, останавливаясь возле фонаря и тихо думая про себя, как бы сейчас лишний раз не спугнуть эту ноту искренности, а за ней — не разрушить весь этот мир, созданный на двоих. Созданный уж точно не алкоголем или усталостью. — Я воспользуюсь правом на личный вопрос? — и задёрнул нос, словно намекая, что выше такой наглости уже не прыгнуть. — А где такие права раздавали? — один-один. — Там же, где говорилось, что правила этикета созданы для того, чтобы их нарушать. — Антон, так говорилось о простых правилах. Они смеялись. Смеялись, облокачиваясь на стену большого дома, из окон которого всё ещё светил свет. — И что с того? — А то, что ты пользуешься моей нетрезвостью, — Арсений достал ключи и теперь всячески их перебирал, но скорее от нервов, чем от холода. Антиквар на это только загадочно смотрел. — Ну в самом деле, если бы пользовался, так Вы, господин музыкант, сейчас уходили бы от ответов не на мои вопросы, а на вопросы прессы, — он развёл руками, демонстративно обижаясь. — Аргумент. — Защита информации в обмен на вопрос? — Антон протянул руку. — Так и быть, уважаемый адвокат, — руку пожали в ответ. А дальше повисла секундная тишина, в которой молодой человек уж слишком громко думал. Думал, пока на него томительно смотрели изучающие глаза. — Ты же чувствуешь себя одиноким? — и прозвучало это оглушительно. Слишком резко, слишком внезапно. Как обухом по голове. Но у Арсения не дрогнул ни один мускул на лице, только быстро потемнели глаза. Он точно собирался сказать какую-то длинную речь, а потом перешёл на шёпот, отворачиваясь в сторону и робко ухмыляясь. — Знаешь фильм «Сто дней после детства»? — антиквар ожидал чего-угодно, но уж точно не экскурса в 70-е. Парень слегка стушевался, думая только о том, не задел ли он слишком сильно чью-то больную тему. — Советский что ли? — Именно он. А взглядом всё также композитор продолжал проводить воду в канале, словно больше ни о чём и не размышляя. — Да, вроде смотрел когда-то, — а Антон не находил себе места, не зная, что и говорить. Одна бровь выгнулась, следом мужчина поправил чёлку и опять отвернулся, боясь лишний раз увидеть смятение на чужом лице. — Хорошо помнишь? — дыхание ни на секунду ни ускорилось. — Относительно, — теперь молодой человек непонятливо разводил руками. — А нам, в целом, это для чего? Ему ответили сразу же. — Если помнишь, там была сцена, где Митя Лопухин спрашивает у Лебедева «Ты одинок?», тот у него переспрашивает «Чего?», и этот ему снова повторяет «Ты одинок?», как бы и себе задавая этот вопрос. — Была, да. Только вот Антон не учёл, что задавая этот вопрос другому человеку, он и сам оказался в сложном состоянии, когда придётся ответить на свою же загадку. — И Саша ответил «Не знаю, да, наверное», — Попов перевёл взгляд на антиквара, который отчаянно пытался собрать мысли в кучу. Они смотрели друг на друга и совсем не чувствовали смущения от длительного зрительного контакта. — А Митя спросил «Почему?», — прозвучал главный итог. Именно то, к чему вёл все это время музыкант. — «Ну, наверное, потому что я физически не очень мощный, это во-первых, ну а во-вторых, я какой-то хилый нравственно и вялый. От этого, наверное, со мной не очень интересно дружить», — Арсений тихо вздохнул. — Вот что сказал этот маленький мальчик. — «Я тебе буду другом, Лебедев». Вот что сказал Антон Арсению. — «Хорошо, спасибо тебе», — музыкант улыбнулся, не отводя от парня взгляд ни на минуту. Тот стоял, как вкопанный, внимательно изучая чужое уставшее лицо. — Да, в тему ты вспомнил их диалог, — и парень совсем не понял, как неожиданно для себя потянулся за объятием, — ещё и эти цитаты наизусть знаешь. Его приобняли аккуратно, но не небрежно, так, как делают люди, которые прощаются простым «пока», а чувства и переживания привыкли выражать словами, не прибегая к излишнему физическому контакту. Эти объятия не были похожи на те в гримёрке, от которых искрило эмоциями. Здесь сохранялся тяжёлый груз печали, и такой же груз искренности, обрушившейся на эти плечи двух молодых мужчин. — Последняя фраза не была цитатой. Арсений пробубнил это в чужое плечо, но те, кто должен был это услышать, услышали. — Моя тоже. На самом деле они прекрасно помнили тот диалог, как помнили все подростки, которым крутили старые фильмы с киностудии им. Горького, Мосфильма и Ленфильма. Но сейчас эти слова обретали чуть больший смысл, чем двадцать лет назад. — А я серьёзно, Антон, спасибо тебе… — он отодвинулся, будто пытаясь собрать мысли в кучу. Но пианист не знал, за что конкретно сказать «спасибо». — Да не надо, я и так понял, — в секунду упала гора с плеч. — Ты выбором фильма для ответа на вопрос всё сказал. Оба замолчали. И временная тишина теперь оказывалась не переполненной излишним смущением, а простым миром «на двоих». Миром на этой слегка гудящей улице. Миром под этом жёлтым фонарём. — Были ещё какие-то варианты? — композитор устало потёр виски, морщась от яркого света от вывески какого-то бара. — В фильмах Эрнеста Ясана много таких диалогов, и у раннего Михалкова тоже. — Значит, любишь советское кино? — он улыбнулся. — Выходит так. — А пластинки? — И пластинки. Они говорили почти шёпотом, игнорируя проносящиеся мимо машины. — Если хочешь, приезжай через недели три, — у Антона слегка изменилось выражение лица. — У меня вся квартира — один большой музей с вывеской «отдаю дань СССР», — а глаза и вовсе полезли на лоб. — Пластинки, магнитофон, кассеты, старый проигрыватель с иголочкой, ну и сервант, разумеется. Вам же, коллекционерам, должно нравится такое, — он усмехнулся, будто вспоминая все те коробки с «хламом» прошлой эпохи. — Раритета там навалом, что-то, может, и в мастерскую заберёшь. Антиквар всё ещё пытался понять, не ослышался ли он. Во-первых, Арсений, извините, Попов, звал его к себе в гости. Во-вторых, три недели. Через три недели. Этот график даже ничего не смыслящему в композиторском деле человеку начинал казаться каким-то совсем не целесообразным, если встречи приходится планировать почти за месяц. — Арсений, три недели? — он будто и не слышал, что ему сейчас сказал мужчина. Тот на него только озадаченно посмотрел, понимая, что только что упустил важную деталь в разговоре. — Примерно столько я буду в Москве, — и у Антона отлегло. — Два концерта, несколько премий и один фестиваль, после этого домой. В любом случае, раньше я не уеду, так что, если хочешь… — его моментально перебили. — И уезжаешь ты… — Через дня четыре, не видел ещё точные даты, Саша билеты покупала. Они смотрели друг на друга. И в этих взглядах чувствовалось только тяжелое понимание. — Тогда напиши или позвони, когда вернёшься в Питер, — музыкант только неодобрительно кивнул, словно намекая, что по-другому и быть не могло. — И адрес мне нужен. — Адрес вот, — Попов показал на дверь парадной и улыбнулся. — Мы всё это время стояли у твоего дома? — и на злость эта эмоция была совсем не похожа. Арсений протянул Антону руку. — Мы всё это время стояли у моего дома. Антон руку пожал. Вот так, скрепившись ладонями, они простояли больше двух минут, просто разглядывая лица друг друга. И ведь совсем не в лёгком опьянении было дело. Они стояли в тишине, разделённой на двоих, и теперь думали не каждый о своём, а оба и об общем. — Выбирай советский фильм, который будем смотреть, — композитор открыл дверь, и совсем аккуратно потянул руку на себя, чувствуя, как его кисть слегка удерживают. — До встречи, Арсений. Уже где-то в парадной послышалось «до встречи». А тепло на пальцах всё же осталось. «Давай мы просто запомним этот день. Просто запомним, и всё». И пусть в оригинале звучало слово «лето». У двух мужчин на канале Грибоедова с этого дня начиналось одно бесконечное лето.