Пилигримы

Вновь игру свою начните — И, я знаю, чудо повторится. (А.Пугачева – Маэстро)

Никто не запрещает вам изредка вспоминать прошлое, но, пожалуйста, перестаньте им жить. С.Бодров

***

Коллекционер в зимние петербургские вечера часто засиживался в мастерской до полуночи. Оксана просила не забывать закрывать дверь, когда уходила, и порою ласково намекала своему «директору», что пора бы, наверное, взять отпуск. Сначала очень аккуратно, когда стала замечать, что встреч с партнёрами на неделе становилось всё меньше и ей приходилось представителю каждой компании приносить извинения от имени антиквара, оправдываясь тем, что «свободных окон нет». Потом чуть настырнее, когда процесс реставрации экспонатов стал замедляться. Ближе к Новому году она и вовсе каждый вечер, заходя в кабинет Антона Андреевича, просила хорошо подумать над зимними каникулами, а дела мастерской пока оставить. Менеджер за годы совместной работы с начальником давно вынесла для себя, что рядом с ней – трудоголик, не видящий границ в своей же работе. И поначалу такое усердие, конечно, кажется чем-то удивительным: и деньги хорошие приносит, и клиентов много, и уважение растёт. Но потом замечаешь, как человека в костюме стабильно пару раз в год начинает заносить, и вся проделанная работа за несколько месяцев просто идёт куда-то в неизведанные дали. И финальной точкой этой зимы стали ситуации, когда Оксана силком выгоняла директора из мастерской. Она неделю тихо переживала, когда Антон Андреевич оставался до полуночи, но к началу рабочего дня уже был на месте, а потом уже громко злилась, когда антиквар из своего кабинета перестал на ночь уезжать домой. Что с ним происходило – девушка не знала и уровень отношений «коллег» рушить не хотела. Просто в один день решила пожертвовать временем с семьёй, осталась в мастерской после своей смены и, справившись с бумажной волокитой, ближе к рассвету зашла в реставрационную с двумя чашками кофе. Ответ на свой вопрос она получила. Антон Андреевич сидел в кресле у окна и молча докуривал сигарету. — Почему домой не поехала? – он потёр уставшие веки и потянулся за стаканом воды. — Сводила отчётности, чтобы на неделю Вас от этих заморочек освободить, — она пожала плечиками, поставила чашки на журнальный столик и открыла вторую форточку, чтобы выветрить дым из комнаты. Директор только удивлённо на неё взглянул. — Это ещё зачем? Я и сам заполнить мог, — молодой человек нахмурил брови и затушил сигарету о пепельницу. — Тем более мне потом всё равно их сверять с ежедневными описями. Оксана села на стул, сделала глоток горьковатого кофе и протянула Антону Андреевичу телефон с папкой сделанных документов. — Я сверила уже, — эта нежная улыбка в этой темной реставрационной казалась лучом света, — и сверю остальные недельные до Нового года. — Ты так досуг свой проводишь? – он усмехнулся и стал задумчиво изучать электронные заполненные бланки. Послышался женский смех и такое простое «нет, что Вы». — Антон Андреевич, у Вас пока работу не отнять, вы с утра до вечера будете заниматься тем, что можно отдать кому-то другому. И звучало это скорее как вердикт. — То есть это акт самопожертвования во благо товарища директора? – теперь мужчина тоже смеялся, снимая очки и пытаясь отыскать в кармане пиджака капли от сухости глаз. — Не знал, что у нас в коллективе такие альтруисты есть. — Почему же альтруисты? – девушка закинула одну ножку на другую, и взглянула на наручные часы. — Это же делается не из жертвенности какой-то, — она улыбнулась, словно подчёркивая, что слова эти не должны звучать, как какой-то укор, — а потому что есть понятие взаимовыручки, помощи. Я, когда пришла к Вам работать, думала, что и здесь буду «принеси-подай», но как бы то ни было иронично, Вы и привили эти понятия в коллективе о «выручке друг друга», отменив иерархию среди коллег как таковую, — Оксана не ожидала от себя такой искренности, но отступать уже не планировала. — Так что я сейчас и не знаю, как по-другому, когда я вижу, что кто-то не справляется. Антиквар слегка опешил, так и застывая с каплями в одной руке и с чашкой кофе – в другой. — Легко по-другому, — из красного глаза полилась слеза, когда Антон наконец капнул увлажняющее чудо за сто рублей из ближайшей аптеки, — например, к семье поехать, с дочкой на какие-нибудь спектакли новогодние сходить, тем более, это всё просто бумажки, с которыми я спокойно управлюсь, а если не управлюсь – есть на кого это скинуть, — он закрыл веки, дожидаясь пока слизистая привыкнет, и повернулся к Оксане. — Я серьёзно. Мне приятно очень, что те паттерны, которые я вам тут продвигал, не прошли мимо ушей, так сказать, но не обязательно лишать себя времени с близкими во имя работы. Менеджер внимательно изучала слегка поникший взгляд Антона Андреевича. Она протянула ему носовой платок, надеясь, что тот промокнёт краешки глаз от излишней влаги. — А Вы почему это у себя не хотите спросить? Девушка заходила на опасную территорию. — Что именно? – он непонимающе развёл руками, словно уже сейчас пытаясь слезть с вопроса. — Я сразу извинюсь, поскольку это не моё дело, — и зашла окончательно. — Почему бы Вам не последовать своему же совету, не «лишая себя времени с близкими ради работы»? Антон замолчал, переводя взгляд на окно, за которым тихо падали снежинки. — И правда, Оксан, думаю, не твоё. Она знала, когда директор начинал злиться, но в этой ситуации вряд ли планировала отступать. — Не хотите в отпуск, так возьмите хотя бы больничный, — антиквар только фыркнул. — Ну за свой счёт тогда, если опасаетесь финансовых неурядиц. У нас у всех выходных достаточно, оплачиваемых «отдыхов» – ещё больше. Тут любого попроси выйти на пару дней раньше в январе – выйдет. Это совсем не сложно. Да и раньше, когда мы за экспонатами катались в другие города, это разве была работа? — Вполне себе. — В ноябре у меня была одна встреча с коллекционером статуэток в Калининграде за ту неделю, которую вы мне выделили на «командировку», — девушка скрестила руки на груди. Молодой человек помассировал виски и запрокинул голову на спинку кресла. — Я тебя понял, — он продолжал наблюдать за снегопадом и очень громко думать про себя. — И вот эти отчётности, описи, видимо, тоже для того, чтобы я не смог сейчас просто попросить дать мне спокойно продолжить работать без лишних разговоров? — Именно так, Антон Андреевич. «Ох уж эти эмпатичные сотрудники», — определённо пронеслось в мыслях у Антона. — И что мне нужно сделать, чтобы изменить положение дел? – парень взглянул на девушку. — Засыпать вас документацией перед праздниками? Понизить премиальные? Заставить провести все запланированные встречи за день, а самому дымить в кабинете часами? Менеджер вскинула бровки, забрала свою чашку кофе и привстала со стула. — Возьмите полноценный отпуск, — тот только покачал головой, — две недели, вместе с новогодними. — Это условие какое-то? – директор устало уперся лбом в ладони. — И ты хочешь сказать, что все согласны с этим, да? — Шаблоны заявлений на вашем столе, сведения о доходах и расходах за декабрь – распечатаны, — каблучки застучали в направлении двери. — При всей нашей к Вам любви, я не думаю, что кто-то будет рад увидеть Вас в своём кресле первого января. — Хорошо, — девушка аж повернулась, не ожидая положительного ответа. — Просто хорошо? — А мне нужно злиться и увольнять всех прямо сейчас? – антиквар ухмыльнулся, первый раз за ночь взглянув на время. Оксана открыла дверь, погасила свет в зале и вернулась в реставрационную. — Да нет, — и пожала плечиками. — И что теперь? — Теперь ты едешь домой, а я подписываю больничный и заказываю такси. Директор по-дружески пожал менеджеру руку, проговаривая шёпотом своё «спасибо».

***

На Грибоедова нужно было приехать к обеду. Так договорились композитор и антиквар пару дней назад. Те самые «пару дней» назад, когда Антон проснулся в кровати в родном доме в посёлке, а не за рабочим столом, уткнувшись носом в бумажки, а Арсений проснулся в отеле, а не в своей квартире. Три недели затянулись. С выходом в «отпуск» парню пришлось ещё несколько ночей разбираться с покупателями, но уже из дома, связываться с коллегами, сидя в спортивных штанах, и болтать больше часа с организаторами симпозиума в Питере, стоя на балконе в пледе с сигаретой. Но в целом, одиночество в потоке продолжающихся дел давило не так сильно, как могло бы. Антон Арсению писал несколько раз ближе к концу его поездки в Москву, уточняя даты приезда, неловко отшучиваясь по поводу выбора фильма и катая смешные сообщения о том, что его же менеджер заставила уйти его «на больничный». Но писал он в пустоту. Там даже не читали. Об Арсении Попове молодой человек узнавал из социальных сетей его коллег, которые отмечали его в историях и на фотографиях. Нет, никакой излишней заинтересованности в этом не проявлялось, никакого излишнего волнения – тоже, но коллекционера действительно забавляло, что на фотографиях с кучи различных конференций его знакомый выглядел совершенно иначе – яркие светящиеся голубые глаза, эти бархатные брючные костюмы, изысканные украшения, а на деле – замазанные синяки под глазами и нанесённый в уголки глаз и на скулы хайлайтер, чтобы при крупных зумах казалось, будто лицо «блестит». От радости, разумеется. Так, проведя несколько вечеров за работой, приходилось только перед сном изучать обновления друзей и коллег, и чаще всего между всем этим ему прилетало пару новостей из творческих сообществ, на которые парень подписался: «композитор из Петербурга дал концерт со струнным оркестром», «Арсений Попов на награждении студентов эстрадного факультета произнёс речь», «Встреча в зале филармонии». Антон неожиданно для себя из интернета узнавал больше, чем от самого музыканта. В последние два месяца ему начинало казаться, что он всё это время жил в каком-то иллюзорном мире, совсем не замечая, что где-то в этом же городе живёт вполне себе известный пианист, о котором даже пишут в социальных сетях, а афиши с его концертами иногда вешают в центре города. Антиквар определённо иногда ловил себя на мысли, что, работая с искусством, на самом деле от другой сферы искусства был максимально далёк. Иначе он не знал, как объяснить тот факт, что при имении интернета он на полном серьёзе подсел в парке к человеку, который уже давно успел заработать себе имя, и вот так просто попросил «огонька». Арсений не был звездой в общепринятом плане, но порою казалось, что ею он и являлся в одном единственном плане, представленном парнем с далёкой Академической. Мужчина позвонил ему в глубокой ночи за дней пять до Нового года. Он говорил слегка сонно и даже не скрывал, что попутно потягивал какой-то бренди. — Разбудил? – в трубке раздалось неловкое молчание. Антон отцепился от бессмысленного сериала, встал с дивана, скинул с себя плед, прошёлся в сторону кухни, достал из холодильника молоко, и под тихое «ты тут?», уселся на свой барный стул, дожидаясь, пока подогреется молоко в микроволновке. Задатки детства. — Да как-то нет, — он улыбнулся телефону и взглянул на настенные часы – два часа ночи. — На работе что ли? – на фоне болтал телевизор и доносились какие-то голоса. «Сообщения не читал», — напрашивался отчего-то слегка грустный вывод. — Меня мои подчиненные саботировали и отправили в отпуск, — на том конце послышалось характерное удивление. — Так что я теперь человек вольный, хочу – сплю ночью, хочу – не сплю. — Ты звучишь как подросток. Определённо кто-то в этой Москве сейчас разбил бокал. — А ты – как слегка выпивший деятель искусства. Оба засмеялись, и сами для себя так легонько подметили, что не было ничего неловкого или смущающего в этих простых фразах. Да и почему-то не злился никто, что «позвонил слишком поздно», «отвлёк от важного дела», «разбудил и теперь будет сложно заснуть». Нет, они просто болтали о какой-то чепухе, совсем не интересуясь, ради чего позвонил один, и зачем взял трубку другой. — Я и не отрицаю, — композитор сделал ещё один глоток, и поставил телефон на громкую связь, судя по тому, что его голос стал отдаляться. — Просто все очень радуются, что один французский режиссёр собрался снимать кино в столице и позвал меня писать музыку для его фильма. — Дай-ка угадаю, кто прямо больше всех радуется. Антон улыбался. Антон сидел на своей тёмной пустой кухне под жужжание микроволновки и улыбался. Пока там, в ночном городе, до которого четыре часа на Сапсане, играла жизнь совершенно другими красками. Сатирично и забавно, но ведь и Арсений сидел на кухне огромного дома в престижном посёлке, думая лишь о том, что Москва измотала его окончательно. — Это будет очень тяжело, — он слегка пьяно засмеялся, попутно закрывая дверь. — Полагаю, что тот, кто сейчас пьёт вино в честь удачно оформленного договора? Не попал. — Не вино, и договор только будем заключать. «Только будем заключать». Антон неожиданно для себя словил странное чувство тоски от осознания, что эта фраза, сказанная в будущем времени, могла значить только то, что и к Новому году композитора в Питере не будет. — Коньяк? И сколько на это надо времени? – голос поник. — Бренди. Около недели. На том конце провода тоже слегка замялись, не совсем понимая реакцию собеседника. Арсений неожиданно для себя словил странно чувство растерянности от осознания, что этот вопрос, заданный антикваром, мог значить что угодно. Но вот тон выдавал какую-то грусть? Музыкант сделал для себя вывод, что тон выдавал разочарованность. Разочарованность самым простым – несоответствию обещаний и дела. Встреча должна была состояться, но теперь состоится нескоро. И мужчина ошибочно полагал, что дело только в этом. — А я молоко грею, представляешь? – так буднично и безысходно прозвучали эти слова, что пианист ещё минуту пытался найти ответ. Стаканы снова зазвенели, и одна песня сменилась на другую. — Надеюсь, в кастрюльке? — Надейся. Они улыбались. Каждый о своём, но и о чём-то общем одновременно. — Спишемся ближе к моему отъезду, ладно? – Арсений сделал последний глоток и поплёлся умываться. — Надеюсь, не во Францию, — парень усмехнулся, но в снежной Москве только тяжело выдохнули. Композитор включил воду и набрал стакан воды, выдерживая свою паузу. — С наступающим, Антон, я напишу, — а Антон почему-то молчал, — или позвоню. В ответ раздалось лишь тихое «угу». Этот звонок был нужен, чтобы сообщить одно – до Нового года в Питер никто не вернётся. И не было в этом ничего трагичного. Просто неудачное стечение обстоятельств. Микроволновка издала знакомый «дзынь» – молоко нагрелось. Антон надел рукавичку, взял стакан и в полной темноте остался стоять на кухне, прогоняя свои детские воспоминания. Арсений протёр лицо полотенцем, выключил яркий свет гарнитура и побрёл в гостевую спальню, в очередной раз возвращаясь в свои детские воспоминания. Просто неудачное стечение обстоятельств. Антиквар в эту ночь осмелится написать папе. Утром отец предложит приехать погостить в его новую съёмную квартиру, радуясь тому, что сын наконец-то нашёл время на семью. Композитор в эту ночь выключит телефон. Их продолжат разделять километры ещё неделю с лишним, их продолжат разделять баррикады груза прошлого, и в жизни друг друга они продолжат быть простыми пилигримами – странниками. Ещё неделю с лишним. Но всю эту неделю Арсений будет думать о горячем молоке, лёжа в отеле в Москве, а Антон будет думать о бренди, лёжа в родном доме в поселке.

***

J'suis pas tout seul à être tout seul — Я не одинок в своем одиночестве, Ça fait d'jà ça d'moins dans la tête — А это уже кое-что, Et si j'comptais, combien on est — И, если бы я посчитал таких же, как я, Beaucoup — Нас оказалось бы много.

Новый год Антон встречал у родителей на даче, впервые за последние несколько лет не высказывая маме за то, что та не хочет уезжать из этой глуши и не закатывая глаза на максимально неловкие взаимодействия родственников. Последний раз молодой человек отмечал этот праздник с семьёй после защиты диплома в магистратуре и, в общем-то, возвращаться в родной дом, где приходилось проводить всё лето и все зимние каникулы, как-то и не думал. Но он и не скрывал, что обстоятельства в этом году складывались таким образом, что под конец декабря пришлось уйти в отпуск, все коллеги и друзья разъехались, и как-то даже о корпоративе никто не подумал, потому и поехать к семье казалось не такой уж и плохой идеей. Свои мутные мысли по поводу того, что было бы неплохо увидеться с Арсением до курантов, да и подарок незамысловатый передать хотя бы в январе, Антон засунул далеко и надолго после последнего телефонного разговора. Музыкант слишком плотно вошел в его жизнь, и не то чтобы парень очень злился на это, но ему совсем не нравилось, что «неприезд» композитора в Питер на «новогодние» хочешь не хочешь, а на настроении сказывался. Возвращение в старый дом далось нелегко. Поначалу, согласившись пожить у отца какое-то время, лишь бы не находиться в своей холодной съёмной квартире на Академической, Антон и не думал, что это все закончится тем, что папа предложит сыну поехать вместе с ним в поселок, сообщит, что мама не против отмечать праздник всем вместе, и что они (вроде как) смогли восстановить отношения. В целом, развод родителей пришёлся на достаточно зрелый возраст антиквара, потому он принимал это событие скорее как данность, нежели трагедию, но повисшее напряжение длиною в несколько лет слегка напрягало каждый раз, когда парню приходилось видеться с каждой из сторон конфликта отдельно. Причём конфликта-то и не было – «прошла любовь, завяли помидоры». Отец много шутил на эту тему, но все прекрасно понимали, что его столярное дело шло в гору, нужно было развиваться, переезжать в город, чтобы руководить процессом, а жена не могла принять этого чрезмерного трудоголизма. Так и случилось, что различные цели по жизни привели к разным дорожкам: пока одна хотела к своему полтиннику полностью заняться семьёй и шитьём в своем дачном посёлке, другой хотел не ставить точку на своём стремительно развивающимся деле. Любовь окончательно не ушла, и Антон это чувствовал, но прекрасно понимал, что родители – взрослые люди, и не сохранять брак, может, было и неплохим решением, учитывая, что он уже давно начинал трещать по швам. Но, несмотря на развод, о новых отношениях не задумывался никто, и это, мягко говоря, удивляло. В одном из разговоров на кухне двушки, отец затронул неприятную тему женитьбы, которую Антон стабильно обходил стороной, и в какой-то момент замялся, будто боясь лишний раз спросить у сына, ожидать ли от него хоть чего-то. — Мне тут один знакомый как-то сказал, что страшно потерять любовь, — парень улыбнулся, подливая в стакан коньяк. — И вот я сколько смотрю на него, всё убеждаюсь в этом. Не знаю, что у него по жизни происходило, мы не обсуждали это, — алкоголь стабильно развязывал язык, — но там даже по одним размышлением понятно, что её потеря действительно отразилась на человеке. — И что ты хочешь мне этим сказать? – мужчина улыбнулся и пошёл к столешнице, чтобы достать нож и нарезать сыр. — Что это сватовство пустое вряд ли куда-то выведет, — он пожал плечами. — Это надо очень сильно «вляпаться» в человека, чтобы осознанно пойти на всю эту авантюру хотя бы с отношениями, я уже не говорю про брак. Как же надо любить человека, чтобы, зная все риски, зная, что любовь может в какой-то момент рухнуть, вот так нырять с головой и не бояться, что в случае потери – потеряется и смысл какой-то. Хорошо, если временно. — А в подростковом возрасте ты думал иначе. Отец засмеялся, приобнимая сына со спины и попутно проводя пальцами по его пшеничным волосам. Прямо как в детстве. — В школе я был готов вообще на всё, мне кажется, — Антон улыбнулся, вспоминая, как обещал девочке покатать её на тракторе в поселке, если она согласится танцевать с ним на дискотеке. — Но какой-никакой возраст даёт своё. Уже не получается из одних отношений нырять в другие, — с папой так искренне они говорили впервые за два года. — Раньше это какой-то статус давало, что ли, уважение в компаниях, там упасть в человека ничего не стоило. Потом, конечно, пострадал недельку-две… — его перебили. — Я помню, как мы с мамой слушали твои песнопения на гитаре и молились только на то, что когда-нибудь в твоей душе погибнет романтик, — по комнате снова прокатился заливистый смех. — До сих пор Юля из твоего десятого класса иногда поздравляет нас с праздниками, — парень непонимающе повел бровью. — Ну та, которой ты под балкон ходил серенады петь и мать допытывал, какие цветы дарить и вечерами всё рубашки наглаживал, а потом, после вашего расставания, её открытки торжественно сжигал на даче. Антон сразу смекнул, что это была за девочка, и что в шестнадцать лет там была за любовь. Страданий много, чувств – мало, зато этот неудачный опыт «в отношения» через годы определили несколько жизненных парабол – ни серенады, ни глаженные рубашки, ни тем более Юли, будущего антиквара уже не заинтересовали бы. — Всё равно хорошие были времена, — они синхронно кивнули с отцом. — Как-то очень просто всё было. — А сейчас? И повисла немая пауза. Может, молодой человек и хотел бы рассказать папе что-то совсем личное, но снова опасался и даже стыдился, как стыдился первый раз попросить предупредить маму, что на ужин придет девочка с института. Только вот на тот секрет, который он носил в себе не первый год, вряд ли бы ему ласково улыбнулись и сказали «приводи, конечно, познакомимся». — А сейчас сложно стало, — его задумчивое лицо изучали внимательным взглядом. — Я знаю, что ты мне скажешь на слова про возраст и старение, но я действительно иногда напоминаю себе деда. — Так же много ворчишь? — Также много упускаю «возможностей молодости», — антиквар грустно улыбнулся. — Я не то чтобы об этом жалею, но просто для себя четко понимаю, что все эти интрижки – уже «не по силам». Даже не знаю, как это объяснить. Звучит диковато, — отец только молча слушал. — Но уже не получается вот так просто завязать отношения, также просто их порвать. Точнее, знаешь как, вступить в отношения не проблема, но всему этому я не буду придавать серьёзного значения. Когда полюбил один раз уже не по-детски, с каждым следующим разом всё труднее, и ты как бы откладываешь этот последующий круговорот переживаний. А в итоге – от отношений отказываешься вовсе. И только сейчас до Антона доходило, почему папа так и не смог толком принять факт развода, да и сам признавался, что никого больше искать ему не хочется. — Это ты ещё не пожил в браке, прям чтобы несколько лет, — парень обоим подлил коньяка. — Дальше ещё сложнее станет вступать в отношения. Этапы некого взросления, дорогой. Папа пошёл к холодильнику, чтобы достать забытую на полке колбасу, а антиквар только тихо прокручивал в мыслях одну и ту же фразу «это о взрослении». Один человек о взрослении уже говорил не так давно. — Ты же её все ещё любишь? – и не нужно было пояснять, о ком речь. — Конечно, люблю, это что ещё за вопрос, — он так взмахнул руками, словно его действительно спросили о чем-то совсем глупом. — Понимаешь, ни мне, ни ей уже ничего нового не надо. Мы кризис пройти не смогли, но это не значит, что всё рухнуло окончательно. Да, на какой-то момент, может, так оно и казалось. Но чувства никуда не денешь, хоть вы и в разные стороны смотрите. Антон затих, думая о своём. Впервые за много лет он хотел вернуться в родной дом. — А мама? — Мама ждёт тебя и скучает, — мужчина почесал слегка седую бородку. — И меня тоже, если ты хочешь об этом спросить. — Хочу спросить, почему тогда нужно было разводиться и в эту конфликтную анархию погружаться, если вы продолжали любить? Отец подошел ближе, вглядываясь сыну в глаза. — Потому что даже взрослые тёти и дяди – дураки, — они посмеялись, расплываясь от алкоголя. — Тогда нам казалось, что так будет правильнее, а пытаться сохранить брак всякими способами сил уже не было. Теперь имеем, что имеем. — Думаешь, что развод всё же был ошибкой? – Антон боялся, но спрашивал. — Наверное, нет. Мне радостно, что мы смогли наладить общение, — и снова в словах сквозила какая-то совсем нетипичная нежность, — и радостно, что за эти годы мы друг для друга стали «знакомыми незнакомцами». Вроде всё друг про друга знаем, но изучаем словно заново. Я действительно думал, что всё-таки на конфликте навсегда и разойдемся, но фраза «я так и не научилась варить борщ, как у тебя» и просьба приехать с борщом – всё-таки дали мне надежду. Я за неё и зацепился. — Смешные вы, пап. И ведь, действительно, смешные.

***

Новый год праздновали всей семьей. Родители много пропадали на веранде, о чём-то постоянно разговаривая, бабушка пропадала вместе с внуком на кухне, выведывая об успехах на работе. Тётя и дядя с маленькими детьми весь вечер донаряжали елку, а друзья, приобретённые благодаря жизни в поселке, с утра до вечера забегали с подарками и конфетами. Но Антон ждал звонка. Одного звонка. Совсем не зная, что и в Москве тоже ждали звонка. Связались антиквар и музыкант на пару минут перед курантами: пара слов, звон бокалов, договорённость к десятым числам января увидеться и такое тихое «Я тебе кружочек записал, инструмент не очень хороший, но новогоднюю мелодию наиграл, с праздником». В ту ночь парень впервые слышал чужой тёплый баритон, который очень ненавязчиво напевал «песенку про медведей», перебивая свой голос новой аранжировкой этой детской песенки. «Вслед за весенним ливнем раньше придёт рассвет», — пальцы летали по клавишам старого фортепиано, заставляя стакан воды на верхней крышке инструмента слегка подпрыгивать. «И для двоих счастливых много-много лет будут сверкать зарницы», — Арсений повернул голову в камеру, так ласково улыбаясь в своей несуразной, совсем не парадной растянутой футболке, что Антон и не знал, как реагировать на слегка потрепанного музыканта, который вот так запарился, напел мелодию и захотел поздравить простой, но такой важной песней. «Будут ручьи звенеть, будет туман клубиться белый, как медведь», — на этой строчке видео обрывалось. Антон продолжал смотреть в погасший экран и действительно не понимал, с ним ли приключилась эта история. Ведь не произошло ничего серьезного, но тот уставший, измотанный человек во фраке на самом деле мог быть и таким, ужасно домашним, ужасно улыбчивым, и просто ужасным. К слову «ужасно» парень давно подобрал свой синоним – «прекрасный». Он не знал, когда стал применять его к музыканту, но Арсений действительно был абсолютно прекрасен на этом видео – совершенно другой, повернутый той, неизученной стороной, но от того и замечательный в своей этой лёгкости. Антон прослушал этот кружочек несколько раз, добавил его в избранное и написал короткое «Ценю доверие. Спасибо. С Новым годом». А в далёкой Москве композитор продолжал допивать бутылку вина, сидя в одиночестве в снятых апартаментах с фортепиано, за который он отдал баснословные деньги в праздничные дни. Он отправлял этот кружок без задней мысли. Просто очень хотелось. И теперь он читал это сообщение. «Ценю доверие». А значит, человечек в Ленинградской области увидел то, что нужно было увидеть, и понял то, что нужно было понять. Впервые за последние пять лет Арсений не боялся ничего, распевая песенку со своим же аккомпанементом. Ему было не страшно ни за видео, которое могло просочиться в сеть, ни за свою репутацию, ни за возможно следующую за этим жестом неловкость. Он хотел порадовать антиквара Антона из Питера. И ему это удалось. Когда у композитора стало возникать это желание – он не знал. Когда у антиквара стало возникать желание слушать, как один музыкант играет не на зал, а вот так просто, дома – он не мог понять. Но в эту новогоднюю ночь, несмотря на расстояние, они оставались друг с другом.

***

В дверь пришлось трезвонить долгие пять минут. Из квартиры доносились какие-то фортепианные мелодии, и Антон на полном серьезе даже не думал злиться, совершенно спокойно предполагая, что, возможно, человечек в домашних штанишках сейчас доигрывает одну из композиций, по звуку напоминающих музыку для чарльстона, и его нельзя отвлекать. Когда так случилось, что коллекционер выдвигал для самого себя такие теории и вообще этому не удивлялся – оставалось загадкой. «Ну да, у человека, может, работа полным ходом идёт, а я помешаю», — с такими мыслями парень решал просто подождать у двери пока ему, наконец, откроют. Работа восьмого января, определённо. Когда мелодия кончилась, Антон позвонил ещё раз, но уже настойчивее. В квартире не послышалось ни одного телодвижения в сторону прихожей. Пришлось стучать. Уровень неловкости достигал максимума, учитывая, что антиквар выглядел не лучшим образом после поездок из Ленобласти в город «на пару дней забрать тёплые вещи на выходные», как он объяснил родителям, да и на Академическую заехать он не то чтобы успевал. Так и стоял этот молодой человек с рюкзаком, пирогом из булочной на Грибоедова, пакетом с подарком. Только всё это чудо несколько резонировало с общим образом «помятого и слегка побитого жизнью владельца мастерской». Вместо строгого костюма на нём висели прямые светлые брюки, идеально сочетаемые с белой рубашкой в клетку, а кепка медленно съезжала на нос, задевая круглые очки. Почему-то решение выбрать оправу, которая максимально важного дядьку приближает к образу десятиклассника, в это утро оказалось чрезвычайно хорошей идеей. Такого Антона Арсений и увидел на пороге. Композитор около минуты пытался понять, не ошибся ли человечек этажом. Антиквар около минуты пытался понять, бывают ли такие сбои в матрице. Так и стояли: один весь в светлом, в кепке и с пирогом в руках, другой в домашних брюках изо льна, легкой футболке и мягких тапках из Икеи, со штопором в руке. Тот факт, что никто из мужчин не ожидал увидеть перед собой вообще другую версию своего знакомого приходилось игнорировать. И собственную глупость тоже приходилось игнорировать. Ведь каждый же день пианисты ходят во фраке, а владельцы винтажных магазинов с мастерской в брючных костюмах. Эти двое определённо так и думали. — А что мы стоим-то? – наконец, Арсению пришло в голову разрезать эту ужасно неловкую тишину. Антон и не заметил, как белая коробка принялась медленно уезжать вниз. — Пирог забери, — миссия «удержать в руках всё» стремительно проваливалась, — я говорю пирог забери, падает, ну, — а музыкант продолжал стоять, как истукан. Таким нехитрым образом впервые в жизни коллекционер ругался культурно, используя через каждое слово «срамота, какая срамота» и дополняя это простым «кто так запаковывает, ну кто так запаковывает». И только интеллигентный Арсений, до которого довольно быстро дошло, что происходит, под громкое «блять, падает!», соизволил подхватить дно коробки. Коробку-то они поймали, но хлопающий глазами Антон такого разворота событий определённо не ожидал. Они пересеклись взглядами и как в дурацкой комедии застыли на пороге, держа пирог с двух сторон. Но держать сейчас стоило бы двоих взрослых мужчин, которые тонули в какой-то адовой неловкости, причём это смущение ничем было не объяснить. Единственное, на что ссылался пианист, пока краснел – неформальная обстановка, а вот антиквар не ссылался ни на что. Он просто, мягко говоря, не понимал, можно ли тут хотя бы шаг сделать без разрешения, учитывая, что с прихожей перед ним открывался вид на какой-то музей советской эпохи вместо квартиры. — Так, — Попов опомнился, опуская глаза на прозрачную крышку коробки, но будто бы всё же, не замечая наличия чего-то внутри неё, потому и вопрос решил задать самый гениальный из всех гениальных. — Это надо в холодильник? В ответ хотелось съязвить, а ещё Антону хотелось присесть после рандеву от Витебского вокзала до Грибоедова. Почему он решил, что в разгар зимы идти пешком по ветреному проспекту – хорошая идея, знал только водитель автобуса, который он не соизволил доставить на остановку ни через десять минут, ни через полчаса. А такси в загруженном городе в час пик – для слабаков. Так решил антиквар и теперь очень неумело делал вид, что совсем не замерз в своей кепке и легком пуховике на белую рубашку. — Выпечка, вообще, вроде тёплой должна быть, — он улыбнулся, приходя в чувства после этого неловкого падения ценного груза, — но, если ты любишь холодное – можно и так. Арсений только закатил глаза и поспешил из прихожей в кухню вместе с пирогом, оставляя несчастного коллекционера стоять на пороге, не понимая, куда идти и что делать дальше. — А что внутри? – послышался голос из недр квартиры, а следом – щелчок света. Парень сделал шаг вперед, рассматривая обои, как с картин жилищ начала двадцатого века и боясь прикоснуться к огромной резной «стенке», в одном отделении которой виднелись прозрачные дверцы, сквозь которые можно было разглядеть висящие пальто разных цветов. Ко всему, эта бежевая искусственная шкурка прямо у порога заставляла сразу же разуться, и ещё, желательно, лишний раз не дышать рядом с ней. Да и рядом с советской обувницей и подставкой для зонтов, судя по всему, ручной работы, можно было даже не ходить, чтобы лишний раз не задеть чем-нибудь всю эту «эстетическую атмосферу». Антон повесил пуховик на красивую высокую напольную вешалку, разулся и так и остался стоять в прихожей, не зная, что делать дальше. Где-то минут через пять он вспомнил, что надо было бы ответить на заданный вопрос. — Я не знал, какой ты ешь, поэтому там по два куска разных, — где-то вдалеке послышалось радостное «ого», — вишневый с яблоком, творогом и корицей, и клубника с карамелью, с другой стороны что-то из капусты и яиц, но я уже не запоминал. Арсений наконец-то выглянул из гостиной, спокойно улыбнулся и, словно отпуская своё волнение, медленно возвращался в своё привычное состояние, руководствуясь мозгом, а не эмоциями. Он достал своему гостю тапочки, предложил положить кепку на трюмо, сразу рассказал, что санузел совмещенный и находится в конце квартиры по левую сторону, по правую – кухня, гостиная, спальня, а ещё есть огромное окно, у которого стоит рояль. Так Антон впервые в жизни узнал, что квартира может практически не иметь стен и быть действительно огромной. По крайней мере, ему действительно казалось, что это какая-то запредельная мечта, учитывая, что из прихожей в гостиную вела только арка, а дальше – практически никаких дверей. Антиквар стоял бы так и разглядывал лакированный пол и интерьерчик советского шика ещё час, если бы ему не сказали такое простое «спасибо», и не протянули руку для рукопожатия. Но Антон эмоции в этот день определённо контролировал плохо, и резко вырвавшийся смешок несколько смутил пианиста. Так его рука и не дождалась рукопожатия. Коллекционер поправил очки и аккуратно подошёл ближе, совсем слегка прижимая музыканта к себе. Объятия – вещь сложная, и далеко не всегда встречаемая одобрением, но на одно пожимание рук после довольного долгого периода нахождения за кучи километров без личного общения, парень был не согласен. Да и Арсений усмехнулся следом своему же дурацкому предложению. Эти объятия были совсем другими. — Привет, — послышался робкий шепот. Антон для себя давно решил, что он либо действительно сходил с ума, либо такая тактильность была обоим в новинку. Молодой человек списывал это всё на радость встречи, но он плохо понимал, как объяснить слегка неловкий жест, когда чужие руки скользнули под распахнутую рубашку. Благо наличие бадлона эту ситуацию делало несколько менее смущающей. Антиквар был уверен, что так просто удобнее обнимать. Но композитор действительно задержался в объятиях чуть больше, чем предполагалось для приветствия. Он то ли не заметил, то ли заметил и целенаправленно опустил подбородок на чужое плечо. И не встретил никакого сопротивления. Его ласково «потерли» по спине, будто «разогревая кожу после холода» и отпустили, всё же, не отходя ни в сторону, ни назад. — Здравствуй. Они просто смотрели друг на друга, теперь совсем теряясь и не понимая, как дальше продолжить диалог. Арсений сразу предложил пройти в ванную помыть руки и смылся на кухню, убегая от неловкости. «Вот вам и уверенный в себе композитор с кучей наград и кучей статей про его заносчивость и высокомерие», — думал антиквар, пока третий раз подряд открывал шкафчики в поиске хоть какого-то мыла, а не гималайского гель-скраба для душа. Тот самый, который сейчас метался от стола к холодильнику, на ходу закидывая в рот кусок пирога и действительно волнуясь о том, что делают сначала – пьют и едят, а потом сладкое с чаем, или сначала сладкое, а потом бахнуть чего-нибудь из коллекции алкоголя. Предупредить о наличии дома огромного шкафа с различным видом бутылок, а также о планах на «культурно выпить» Попов, естественно никого не предупреждал. Так и началась длиннющая ночка, которую Антон ещё обязательно вспомнит через год.

***

Через полтора неловких часа, проведённых вместе, парень уже успел несколько раз усомниться в своих навыках коммуникации. Совместными усилиями было решено смотреть «Гараж» Эльдара Рязанова. Но фильм не задался, общее напряжение никуда не ушло: Арсений тонул в каких-то своих мыслях, Антон в эти мысли залезть не пытался. В какой-то момент композитор настолько ушёл в свои размышления, что и не заметил, как бросил своему гостю, валяющемуся на диване, простую фразу: «Там в холодильнике тирамису, который Катя приносила, достанешь?». Парень удивлённо посмотрел на сидящего рядом мужчину и также удивлённо выгнул брови, не совсем понимая, о ком идёт речь. — Соседка, у неё ещё замечательный пёс Семён есть, — быстро дополнил Арсений. И сам неожиданно для себя поймал лёгкое облегчение на чужом лице. Поймал, а затем бросил тихое «пойду покурю» и вылетел на балкон. Антону ничего не оставалось, как достать совсем не радостный тирамису, взять ложку и, в одиночестве, почти десять минут думать, что с ним делать: разрезать и положить на тарелки, не раскладывать и оставить в стеклянной форме, принести в гостиную или оставить на кухне. Он и правда долго мучился, пока от какой-то излишней усталости просто не ткнул ложкой в середину, сгребая все сливки, и с этой ложкой во рту не отправился на балкон к владельцу квартиры сообщать, что только что натворил. Но владелец квартиры закуривал вторую по счёту сигарету, и эта идея быстро сошла на нет. Парень молча бродил по гостиной, осматривая различные статуэтки, старые раритетные книги, огромный сервиз в серванте. Вся эта практика изучения чужого дома ничуть не смущала ровно до того момента, пока на одной из полок не показалась фотография в красивой резной рамке. А на ней – достаточно молодой Арсений в обнимку с девушкой и молодым человеком. Что именно так притянуло взгляд антиквара – он и сам не знал, но рука сама поспешила открыть дверцу, достать рамку, покрутить её и провести пальцем по стеклу, снимая старый слой пыли. Он и не заметил, как сзади него послышались шаги. Не заметил, как музыкант уселся на спинку дивана, скрестил руки и стал тихо наблюдать за действиями гостя. Тот просто разглядывал изображение, но на его лице ни одной эмоции с синонимом «просто» не было. — Чего завис? – вопрос разрезал тишину. Коллекционер обернулся моментально, вовремя сообразив поставить рамку. Он знал себя, и знал, что от лишнего волнения что-то ценное в его руках может спокойно полететь на пол. — Разглядываю. — Что разглядываешь? Никто и не думал как-то выкручиваться, да и незачем это было, учитывая, что ничего страшного не произошло. Но вот только Антон ощущал, что тронул что-то чужое, что-то личное, до чего ему бы не стоило прикасаться. В голосе Арсения не было никакой издёвки, скорее лёгкое непонимание, почему из всех возможных вещей в доме человечек выбрал рассматривать злополучную фотографию. — Да вот, — парень аккуратно открыл дверцу, поднял рамку с полочки, показал находку пианисту и поставил её на законное место. — И что там такого интересного? – он пожал плечами и забавно закатил глаза, словно пытаясь показать максимальное безразличие. Парень это чувствовал, а ещё чувствовал неприкрытую ложь и во взгляде, и в напущенной ухмылке. — Тебе здесь будто лет двадцать, — композитор неловко улыбнулся, — с лакированными волосами ещё, без щетины, — антиквар пытался скрасить смущение, но получалось скорее глупо, чем мило, учитывая, что он сейчас был похож на маму, описывающую своего сына в лучшем свете перед гостями… — чужой смех оборвал речь на полуслове. Арсений действительно смеялся, слушая это описание. — Осталось добавить «ну как Ален Делон», — оба улыбнулись, отпуская изначальную неловкость. — Были времена, когда я лакировал волосы, да. — То есть я всё-таки угадал, что это ты на фотографии? – Антон повёл бровью, явно выводя композитора на эмоцию. Тот только продолжал смеяться, поглядывая на незакрытую балконную дверь. — А я так не похож? — Почему же, похож, — он выдержал секундную паузу для «подумать», — но мало ли у тебя есть брат-близнец. Арсений посмотрел на него так нарочито укоризненно, будто только что было сказано что-то такое, за что мало было убить. Но коллекционер улыбался, и его эта расслабленность передавалась музыканту, заставляя того невольно отвернуться, чтобы не показывать, что злость искусственная. Оба знали, что просто в эти минуты играли в игру «кто кого перебесит», и, в целом, оба проигрывали. — А рядом с тобой твои поклонники? – и вот этот вопрос определённо был лишним. — Если бы, — шутки шутками, но глаза начинали меркнуть. — Тогда семья? «Зона красная, зона красная» – маячило у композитора на лице. — Практически, — и всё же человечек пытался делать вид, что его никак не трогает этот разговор. Но разговор заходил совсем не в то русло. — Справа жена? – на Антона, взглянули, мягко говоря, недовольно, и вот здесь уже никакой иронии не было, а следом – подняли правую руку и демонстративно указали на безымянный палец без кольца. — Бывшая жена? – ситуация вообще не становилась лучше. Что происходило с вполне эмпатичным коллекционером – никто не понимал, но парень определённо шёл напролом, добиваясь ответов. — Я так похож на женатого человека? – и здесь сверкнула агрессия в виде защитного механизма. Они смотрели друг на друга, чувствуя возвращающееся напряжение. Но расслабленность антиквара и не думала никуда уходить. — Не очень, если честно, — он пожал плечами и облокотился о сервант. — Это двоюродная сестра. Сухо и ёмко. — А рядом брат? – он усмехнулся, но Арсений цокнул языком и демонстративно поплёлся на кухню. В квартире повисло неловкое молчание, которое не давало вообще никакого плана для дальнейших действий – пойти за композитором, остаться в гостиной или, может, вообще поспешить в прихожую. Но Антон выбрал первое. И оказался прав. Он остановился в дверном проёме и робко позвал пианиста. — Перегибаю? – единственное, что спросил. — Да нет, пока нормально, — единственное, что ему ответили. — Просто не знаю, нужно ли тебе знать лишние подробности, — мужчина разглядывал содержимое холодильника. — Хотя не знаю, что из подробностей считается «лишним», не вникал как-то в эту тему. Антиквару наконец-то улыбнулись. — Если этот человек – какой-то криминальный авторитет, который маскируется под скрипача, я обещаю не звонить прессе прямо сейчас. Арсений отыскал штопор в ящике, откупорил бутылку вина, достал бокалы с подставки и протянул один своему гостю, разливая полусухое навесу. — Ну, не совсем криминальный, но авторитет, — на секунду показалось, что если сейчас ничего не добавить, то парень просто закашляется и дальше разговаривать придётся со стеной, — в мире музыки. — И ты не хочешь о нем рассказывать, потому что он как глава мафиози, о котором никому не известно, но все знают, что «мистер скрипка» управляет всей огромной плеядой музыкантов? – теперь он говорил ровно так же, как и все рассказчики страшилок в детском лагере с фонарём у подбородка. — И имя у него, которое нельзя произносить вслух и нельзя знать лишним ушам. Композитор рассмеялся, понимая, насколько абсурдно это прозвучало. — Не сказал, что не хочу, просто не знаю надо ли. Мы храним, так сказать, общие секреты, и… — его перебили. — И обнародование этих секретов может как-то сказаться на вас обоих в случае утечки информации? — Это тоже, но мне не нравится, как ты это сформулировал, — Арсений сделал глоток. — Так послушать наш разговор, и ощущение сложится, что мы говорим о каких-то незаконных делишках, а я следую советам доктора Хауса и считаю, что все врут, поэтому скрываю какие-то ужасные тайны. — Ты действительно звучишь, как один из членов мафиозной группировки. Что у вас у музыкантов за секреты, которые могут серьёзно на что-то повлиять: кто-то кого-то смычком убил? Ты задушил конкурента крышкой фортепиано? Вы проиграли в казино миллион? Побили журналистов? Должны были «сесть», но замяли дело? – Антон пожал плечами. — У меня действительно кончаются варианты, так что сейчас начнутся совсем абсурдные. Пианист в несколько глотков опустошил бокал, чем заставил антиквара в секунду замолчать, не понимая, что там за тайна такая, которую принято запивать целым бокалом вина. — Да проще всё, — он поднял глаза на парня. Тот только подлил вина Арсению и просто спокойно ждал, пока ему всё-таки хоть что-то расскажут. — Но сказать ты не можешь, — и прозвучало это скорее, как вывод. Ему улыбнулись в ответ. Арсений перестал хоть как-то опасаться за свою репутацию, перестал пытаться убедить себя в том, что любые секреты надо рассказывать только до конца проверенным людям, перестал хоть капельку трезво оценивать ситуацию. Он просто смотрел на Антона и единственным аргументом в пользу дальнейших фраз выделял только то, что в газетах до сих пор не появились материалы о пианисте-пьянице, сплетни о его личной жизни, а номер телефона пока не маячит во всех группах, да и поклонники не стучат в дверь. В какой-то момент Попов для себя решил, что, видимо, слепое доверие здесь лучший советчик. Или так решил его слегка затуманенный мозг. — Только давай без всех этих удивлений, лекций и всего такого, только время потратим, — ему кивнули, — и пообещай, что приложение для заказа такси после всего этого ты не откроешь, — антиквар удивленно на него посмотрел, потом посмотрел на время и, не обнаружив там даже позднего вечера, несколько удивился такому предупреждению. — Ну, я имею в виду, что ты вдруг не соберешься за десять минут и не вылетишь на лестничную площадку, прощаясь второпях. — А были такие прецеденты? – он ухмыльнулся. — И такси я всё ещё заказываю по телефону у каких-то частников. — Говорили, что лучший способ скрасить неловкость – избежать её. Оба замолчали, глядя друг на друга, и теперь Антон определенно был не готов шутить. Он просто смотрел на Арсения, и уже на полном серьезе соглашался быть и соучастником в деле по убийству бабушки, и готовился к собственной смерти прямо на этой кухне, и даже не паниковал, если ему сейчас сообщат, что вместо гардеробной в этом доме хранится тысяча советских игрушечных пупсов. Ему действительно казалось, что он уже не удивился бы ничему после такой столетней подготовки. Причём у пианиста на лице не показалось ни капли волнения. Он просто говорил чуть менее уверенно и почему-то настолько безразлично, словно и не ожидая нормальной реакции. — Скорее сбежать от неё, — оба усмехнулись. — Но мне слишком лениво будет собираться, куда-то бежать, тем более красное сухое себя не допьёт, а я всё ещё хочу съесть тот кусочек пирога с творогом. Арсений в эту секунду окончательно отпустил себя, уже совсем не думая о последствиях для себя и для того молодого человека на снимке. — Тогда на, — он протянул Антону пирог, буквально заставляя того начать его жевать, чтобы совсем не фигурально закрыть ему рот на тот случай, если этот молодой человек захочет что-то сказать по ходу монолога. С другой стороны барной стойки послышался какой-то неразборчивый недовольный бубнёж, но парень быстро смекнул, что к чему, и слегка отвернулся, чтобы не смущать музыканта. Тот, как ни в чем не бывало, встал, пошел к раковине мыть кружки, которые можно было бы загрузить в посудомойку, и окончательно отвёл взгляд от своего гостя. Несмотря на то, что вода шумела и не особо заинтересованный человек вряд ли бы услышал бормотание Арсения, Антон максимально увлечённо жевал кусок пирога, ожидая раскрытия великой тайны. — Знаешь, кто такой Сергей Киреев? – композитор обернулся, натыкаясь на непонимающий взгляд. — Какая-то фигура в вашем мире музыки? — А Алексея Апухтина? И вот на этот вопрос коллекционер неоднозначно кивнул, что-то вспоминая из своей далекой молодости, когда про Апухтина ему рассказывали как-то мимолётом на парах по литературоведению, пытаясь особо не акцентировать внимание на этом человеке. — Поэта что ли? – Арсений удивленно на него взглянул, совсем не ожидая верного ответа, и неожиданно для себя кивнул. — Сможешь сопоставить фамилию «Чайковский» с двумя этими личностями? Он снова отвернулся и принялся домывать кружки. — Знаешь, — парень начал говорить с набитым ртом, чем спровоцировал максимально недовольное выражение лица музыканта, — я вот даже не удивлён, что от тебя сбегают через десять минут от неловкости, — мужчина поставил «руки в боки», демонстративно яростно срывая полотенечко. — Ребусы, загадки, шарады… — он тяжело вздохнул. — Ты бы ещё спросил, могу ли я сопоставить одно из четверостиший пятой главы «Евгения Онегина» с каким-нибудь стихотворением Бодлера, почему бы нет? – Антон ласково улыбнулся, пытаясь скрыть свою иронию. — Не все помнят, чем знаменит Чайковский, кроме его «Щелкунчика», а про Апухтина я помню только какие-то короткие вставки из доклада одногруппницы на литературоведении сто лет назад. Арсений устало отложил чашку с полотенцем и облокотился на кухонную тумбу. — Ладно, это не тот культпросвет, который нужно продвигать в массы, но моя совесть чиста, меня вынудили, — мужчина только ухмыльнулся, разводя руками. — Давайте, господин композитор, открывайте врата истории. Он откашлялся, принимая демонстративную позу оратора из университета, и принялся монотонным педагогическим голосом рассказывать чуть ли не лекцию по биографии Чайковского. — В книге Нины Берберовой «Чайковский» есть история про отношения Петра Ильича в тринадцать лет с одноклассником Алексеем Апухтиным и целая глава про то, что в то время общество реагировало на подобные отношения нейтрально, нечему было удивляться. Ко всему, будущий поэт был любовником Шильдера-Шульдера, классного наставника, который в свою очередь был возлюбленным великого князя Константина Константиновича, женатого мужчины с семью детьми. Он и был директором училища Правоведения, — Арсений продолжал ходить из стороны в сторону, пока Антон переваривал информацию, не замечая, как уплетал второй кусок пирога от стресса. — А до всего этого был еще тот самый Серёжа Киреев, о котором я спрашивал. Именно ему посвящен романс Чайковского «Мой ангел, мой гений, мой друг…». — Так, притормози с объёмом информации, — антиквар дожевал, и на секунду словил встревоженный взгляд композитора, который усиленно делал вид, что держит себя в руках. — Историю про отношения Петра Ильича с мужчинами и женщинами я слышал ещё кучу лет назад, ты это мне культпросвет решил устроить, чтобы секретики свои мафиозные не рассказывать? Антон смеялся, Арсений робел. Он определённо старался не выпадать из образа вполне уверенного в себе человека, но сейчас ему упорно казалось, что это его обвели вокруг пальца и заставили погрузиться в какую-то совершенную нелепость. — Свинья ты, — антиквар скорчил недовольное лицо и сделал ещё один глоток вина, вальяжно откидываясь на стуле. — Главное знает всё, но упорно делает вид, что я ему Америку открываю. — Нехорошо гостей обзывать, — он сложил руки на талии, продолжая крутить бокал за ножку. — А историю Чайковского я и правда знаю очень относительно: слышал, что его женитьба на Антонине Милюковой была вынужденной, чтобы слухи развеять, в остальном – особенно ничего такого. — В остальном, Антон, — а коллекционер действительно бесился, когда к нему обращались таким учительским тоном, — Петр Ильич потом не смог с собой бороться, и в одном из писем пианисту Николаю Рубинштейну говорил, что больше не будет переламывать себя и идти против своей натуры, какая бы она ни была, — парень медленно, но начинал понимать, к чему вообще эта историческая справка, — а брату Анатолию сказал после женитьбы: «Только теперь, я наконец начинаю понимать, что ничего нет бесплоднее, как хотеть быть не тем, чем я есть по своей природе». Собственно, дальше браки тоже не были успешными, но полностью принять он себя так не смог, — Антон подливал себе вино, глядя на медленно останавливающегося Арсения, который теперь смотрел в одну точку. — Чайковский написал Шестую симфонию своей главной в последние годы привязанности – племяннику Владимиру Давыдову, сделал его сонаследником и передал права на отчисление доходов за сценическое исполнение своих сочинений, — он пожал плечами. — Как-то так, — послышался тяжелый вздох, — как-то так. Антиквар протянул Арсению наполненный бокал и перегнулся через барную стойку, дожидаясь, пока тот усядется на противоположной стороне. — То есть я правильно понимаю, что ты в контексте этой истории – Николай Рубинштейн, которому Чайковский, в нашем случае этот скрипач, сообщает о своих мыслях по поводу отношений и потому это становится «секретом на двоих?» Но Антон вообще неправильно понимал. Но Попов ясно отдавал себе отчёт, что стесняться и бояться ему нечего, поскольку первый шаг он уже сделал, и так сказав достаточно много лишнего. Теперь он аккуратно забрался на стул, чокнулся бокалом с коллекционером, чуть наклонился и, совсем не смущаясь резко сократившегося расстояния между лицами, улыбнулся, переходя на шёпот. — Я в контексте этой истории — Чайковский, мой коллега по цеху, скажем так, – Алексей Апухтин, разве что с педагогами в консерватории никто субординацию не нарушал. Да и было нам тринадцать годиков, умноженные на два. Антиквар нахмурился, сопоставляя две истории, и, наконец делая для себя определенные выводы, сделал глоток и на секунду задумался, даже не глядя на Арсения, который уже, вероятно, ничего не ожидая, просто ел кусок сладкого пирога. Просто сидел, покачивал ногой и отсчитывал минуты до того момента, пока Антон молча встанет, скажет, что ему срочно надо идти, захлопнет дверь и вряд ли ещё когда-то напишет. Но он не уходил. Ни через две минуты, ни через пять. Они просто потягивали остатки вина в полной тишине, не обмениваясь ни комментариями, ни мнениями. Даже эмоции друг друга было не считать. И что за мыслительный процесс происходил в голове у антиквара Попов даже не пытался понять, как он сам для себя решил «от греха подальше». — Симфонии-то хотя бы тебе писали? – единственный вопрос, который задал Антон после долгих размышлений. — Нет, симфоний не было. Был один скрипичный концерт с оркестром, очень сильно похожий на Мендельсона моментами, — он улыбнулся, будто и не удивляясь теме диалога, которая вообще ушла не туда, куда должна была уйти. А по предположениям композитора вместе с темой сейчас должен был уходить и сам коллекционер. — А ты? — Писал ли я музыку для человека? – ему кивнули. — Да, за мной такой грешок есть. — Сыграешь? И следом – повисла действительно неловкая пауза. Арсений ожидал чего-угодно, но уж точно не такой просьбы. — Ноты надо искать, наизусть я уже не помню, это всё было достаточно давно, — Арсений закрыл глаза, игнорируя переведенный на него настырный взгляд. — Да и тем более, я только закончил со всей этой концертной деятельностью в Москве, за инструмент не садился, рояль, наверное, расстроенный… — его снова перебили. А в гостиной продолжала играть та самая типичная музыка из британских кабаков 30-х годов, и продолжали разлетаться листки журналов, оставленные прямо у открытого окна. — Достаточно давно? – Антон сделал последний глоток, потряс бутылку и, осознав, что она окончательно опустела, пошел к мусорному баку, не замечая, как музыкант медленно погружался в тревогу. — Ты сказал, что «тринадцать на два». Вам было по двадцать шесть? И говорил он это таким будничным тоном, словно действительно речь шла о чем-то совершенно простом, да и максимально легком для понимания: ну, двое музыкантов, ну, оба мужчины, ну, связала их жизнь в отношения, ну, стала эта история в дальнейшем тайной для общественности и «секретом на двоих». Совершенно рядовая ситуация, не вызывающая никаких вопросов. — Это действительно то, что тебя интересует? – в голосе слышался определенный вызов, так и желающий неосознанно отвадить человека, как бы испугать рассказанной историей, сразу дав понять, что держаться лучше на расстоянии. — К остальному вопросов нет? – но пианист не знал, что у Антона таких историй нашлось бы раза в два больше. Тот только уселся на стул рядом, забрал бокал у Арсения, то ли случайно, то ли вполне специально касаясь его кисти, и посмотрел музыканту прямо в глаза, будто пытаясь дать понять своим взглядом, что ни одна провокация план «сейчас же вызвать такси» не осуществит. — А какое мое дело к остальному? – он пожал плечами, смотря за чужими бегающими глазами. — Меня даже не сильно волнует этот скрипач, — на последних словах Попов слегка скривился, чувствуя какое-то пренебрежение, и обоим пришлось на минуту замолчать, выдерживая паузу для «подумать». — Сколько вы были вместе? — Три года. И в этом сухом ответе всё-таки резонировала боль. — Почему разошлись? – слово «расстались» здесь звучало бы определенно слишком грубо. Арсений взглянул на Антона недоверчиво, будто и не понимая, действительно ли этот диалог происходит, или ему кажется. — Он женился. На этом и стоило бы закончить, только вот антиквар вряд ли походил на того человека, который был готов развороченную рану оставить без обработки антисептиком, да и пластырем залепливать даже мелкие порезы он никогда не забывал. — И какой итог? – коллекционер опасливо дотронулся до чужого плеча, не зная, какой реакции ожидать. — Была ли это любовь? – но композитор не скинул руку, только пододвинулся на своем стуле, подставляясь под это невербальное объятие и чувствуя, как его мягко держат то ли от того, чтобы он не вылетел из кухни, то ли просто таким образом показывая, что нет ничего страшного в том, чтобы сказать правду. — Как хочешь это называй. — Нет, — он отвернулся, разглядывая развевающиеся шторы через арку кухни, — увлечение. — А потом что, больше никого? – вопрос был явно слишком личный, но Арсений, ощущая касания, и это странное движение – когда садятся прямо перед тобой, практически сталкиваясь коленками, и смотрят в глаза, держа за плечо, понимал, что отступать смысла нет. — Не думаю, что тебе нужно это слышать, — а глаза всё равно отводил в сторону, — Серьёзного больше ничего, — послышался какой-то печальный вздох, — и несерьёзного – тоже. Но я отпустил всё, мне просто пока ничего нового не нужно. — Арсений, — он опустил ему руку на колено в поддерживающем жесте, — увлечение, которое на два года отрезало тебя от любых взаимоотношений – это совсем не увлечение, — на него все-таки подняли взгляд. — У тебя в красивейшем деревянном серванте с мозаичным стеклом до сих пор стоит фотография с человеком из прошлого. Я не хочу лезть в твою голову, но что-то мне подсказывает, что отпустить человека не равно хранить ваши общие фотографии и «не мочь» спокойно сыграть мелодию, которую ему посвящал. — Я могу сыграть, я просто не хочу. Фраза прозвучала надрывисто. И музыкант сам не понял, как практически сквозь зубы проговорил свое неосознанное «я просто не хочу». — Ты мне ещё давно сказал, что тебе в этом прошлом удобно и комфортно, — теперь они смотрели друг на друга, — но мысль о том, что «ничего не вернешь» не должна доходить до абсурда и желания существовать в том, чего действительно вернуть нельзя, создавая себе видимость, что ты в том счастливом времени. — Попов не заметил, как стал нервно поддергивать ногой, и как аккуратно его коленку стали поглаживать, заставляя успокоиться. — Нужно строить что-то новое, и не обязательно завтра идти бросаться в какие-то отношения, не обязательно менять профессию, вообще не обязательно, просто хотя бы сыграй ту мелодию, которую ты сочинял, и поставь свои последние фотографии на полки – уже шаг. — И то правда, — но сейчас эта фраза звучала как-то слишком печально. Антон встал, подошел к композитору поближе и протянул руки для объятий, зная, что скорее всего, ему в этом откажут. — Я залез куда-то совсем далеко, да? — Это только поверхность, Антон, — но к чужой груди все-таки еле-еле прижался, позволяя себе легкую слабость. — Но и до неё докопаться – это сложно. А дальше антиквар не заметил, как его за руку потянули в дальний угол гостиной к роялю, не заметил, как композитор достал из белой нетронутой папки в открытом стеллаже ноты, не заметил, как крупными буквами было написано «К ***», и совсем не понял, в какой момент из-под изящных рук, летающих по клавишам, полилась такая трогательная мелодия, наполненная какой-то безумной нежностью, что парню только и оставалось, как отойти к стене, облокотиться на нее и смотреть в окно, не мешая Арсению пребывать сейчас с самим собой. Он играл эту композицию впервые за последние два года, но почему-то в этот раз с какой-то лёгкостью. Он не чувствовал той боли от воспоминаний, и это его действительно удивляло: просто музыка, просто вовлечение в процесс игры и никаких флешбеков о красивом белоконном зале, никакого признания, крутящегося на языке и сказанного тогда за кулисами в поцелуй, никакой машины, везущей двух мужчин во фраках в аэропорт. Только музыка. Гениальная музыка, которая возвышалась к «чистому искусству», и медленно отвязывалась, как ниточка, от старых воспоминаний. Антон смотрел на проезжую часть, следя за тем, как одна машина проезжает за другой. И не видел, что Арсений на финальных аккордах смотрел на него, думая лишь о том, что в жизни ему, может, действительно повезло.