Пилигримы

А в небе голубом горит одна звезда. Она твоя, о, ангел мой, она твоя всегда. Кто любит тот любим, кто светел тот и свят Пускай ведет звезда тебя дорогой в дивный сад. (Аквариум – Город золотой)

***

С той зимы к тому разговору на кухне они больше не возвращались. Антон заезжал на Грибоедова стабильно раз в неделю, привозя композитору то гречку с сыром домашнего приготовления, то какие-то вареники, но иногда случались праздники, и антиквар находил силы приготовить блины с вареньем. В целом, Арсений никогда не голодал, но после январского недельного отдыха снова пропадал днями на репетициях, и эта безалаберность по отношению к собственному здоровью начинала напрягать одного молодого человека. Забота эта была вполне обусловлена рядом обстоятельств, и как минимум тем, что с ним проворачивали то же самое — музыкант в мастерскую приезжал каждый понедельник рано утром, игнорируя взгляды Оксаны, а вместе с тем игнорируя все планы уважаемого директора. Приезжал в обязательном порядке с кофе и вкусной кашей из одной булочной, где делали потрясающие завтраки. Друг друга они ужасно ненавидели за недостаток сна, недостаток нормального питания и какое-то бесконечное количество алкоголя в праздничные дни вместо бесконечных прогулок в парке. Так, оба трудоголика, поняв, что дальше нельзя просто врываться к друг другу на работу и домой, составили график, решив для себя, что в понедельник Антон больше не ставит встречи на утро, а в субботу после двенадцати Арсений отлепляет себя от кровати, чтобы открыть дверь доставщику гречки. Катя только пару раз интересовалась, что это за молодой человек стал появляться на пустынном этаже рядом с квартирой одного композитора, а Александра просто молилась, чтобы ни на одном концерте и ни на одной конференции СМИ не задали неудобный вопрос. А двух коллег по несчастью всё вроде бы даже устраивало. Их общение за полгода стало напоминать типичное общение закоренелых друзей, которые вместо вопросов сразу делают дела, а в обществе пугают всех своими шутками, вызывая обеспокоенность и какую-то странную тревогу, что эти двое сейчас подерутся. Но никто ни с кем драться не собирался, наоборот, их общение стало обретать странный подтон тепла, который раньше проходил как-то около, лишь слегка задевая. Антон в одном из разговоров как-то сказал композитору, что на рост искренности и доверия всё-таки повлиял мартовский отъезд, когда Арсений катался по Финляндии три недели, а потом уже коллекционер катался по Польше неделю в поисках редких открыток, которые были нужны одному заказчику уже отреставрированными. Проведя больше месяца на расстоянии, оба для себя поняли, что становится, мягко говоря, сложно без типичных перекуров на балконе ночью выходного дня, сложно без возможности позвонить после концерта с фразой: «Я вымотался» и продиктовать водителю адрес ресторана на Рубинштейна, в который Антон заходил весной после работы, чтобы навернуть хачапури. Стало просто сложно, когда исчез человек, который постоянно маячил где-то рядом. Они друг от друга не зависели, жуткой привязанности не планировали, да и не спешили в это болото, но, сами того не замечая, продолжали становится друг для друга одними из самых значимых людей в жизни. Эта дружба обоим давала опору, и антиквар уже действительно плохо скрывал, что был безумно благодарен судьбе за ту встречу в парке, а композитор даже не пытался оправдываться, когда в очередной раз писал Антону в совершенно размотанном состоянии, и ему сразу же перезванивали. Перезванивали, чтобы сначала спросить: «Ты как?», и тут же услышать: «Спасибо тебе». Причём было совсем неважно, за что Арсений говорил «спасибо». Парень просто знал, что благодарить друг друга можно было часами. И было за что. Ближе к августу коллекционеру стало понятно, что если он сам не возьмёт отпуск хотя бы на три недели, за него это сделает Оксана, которая уже успела слетать на море, а вместе со всем этим отправить и половину сотрудников в турне по морским побережьям. Не так давно он стал для неё просто «Антон», но всё так же на «Вы», и она недавно стала заместителем директора. С того самого времени молодому человеку стало дышать чуть проще от осознания, что часть его обязанностей теперь на себя взваливал другой человек. А вот Арсению слово «отпуск» в упор было непонятно. Он обещал в конце мая поехать отдыхать в Кисловодск, сидя на пляже у Петропавловской крепости между репетициями и расписывая Антону свои планы. Он уверял парня, что собирается в середине июня съездить на минеральные воды, звоня ему с просьбой встретить у чёрного входа в концертный зал. Он описывал свой маршрут по Грузии в конце июля, поднимаясь по лестнице в гримерку и по обычаю скидывая коллекционеру все свои букеты цветов. Тот молча шел за ним, кивал, попутно закатывая глаза, ждал пока тот переоденется, самостоятельно звонил Саше, говоря, что сегодня «своим ходом», провожал Арсения к своей новой машине и бухтел всю дорогу до Грибоедова, что если он увидит ещё один концерт этим летом – всем настанет каюк. И Антон увидел в списке планируемых выступлений 10-е августа. Увидел случайно, лёжа на разложенном диване в квартире композитора, который тот не собирал уже больше четырех месяцев. Ровно с того момента, как антиквару стало лениво возвращаться к себе на Академическую, а Попову стало невмоготу варить себе самостоятельно кофе в воскресенье. О наличии пары чужих легких пиджаков и двух рубашек в директорском кабинете в мастерской все молчали. О наличии двух мягких толстовок и нескольких футболок в одном большом шкафу в гардеробной одного пианиста молчали тоже. «А вдруг понадобится». Именно с этой фразой Антон привозил Арсению свои толстовки и больше никогда их не надевал, щеголяя в концертных бадлонах из чужого гардероба. Именно эту фразу почти кричал композитор в трубку, когда антиквар отказывался забирать его вещи из химчистки и везти к себе. Аргументировал он это тем, что однажды у парня не нашлось чистой футболки в мастерской, и после концерта пришлось ехать в той же рубашке, в которой «пахал два часа на сцене». В целом, молодой человек узнавал о своём непутёвом товарище всё больше и больше, и если раньше он только догадывался о его изощрённом трудоголизме, то со временем уже просто смирился с тем, что общался с мазохистом, который иногда оказывался ещё и садистом. Иначе Антон не мог объяснить, почему Попов, выходящий из душа, норовил обязательно пойти курить и неважно, какое время суток было на улице, и неважно, что обоим завтра нужно было на работу, пусть и с одного адреса, он вытаскивал валяющегося в отчетах антиквара на балкон. Так и проходила суббота, перетекающая в воскресенье, а затем – в рабочую неделю. И в тот раз, когда парень случайно наткнулся на уведомления на чужом рабочем планшете, он также мирно восседал на диване в своих бумажках, пытаясь подбить всю документацию к отпуску. Звонок Александре был совершён ровно через минуту. А через десять минут в квартиру вернулся Арсений, который жаловался на то, что в Питере аномальная жара, что в магазине его узнала какая-то бабушка, и что он не нашёл апельсинового сока, который хотел целую неделю. И пока он мирненько рассказывал в прихожей о своих тяжёлых трудовых походах, в гостиной нервно ходил из угла в угол молодой человек, у которого из ушей практически шёл пар. — Я стою на кассе, выкладываю продукты, и тут мне сообщают, что скидочная карта у них сегодня не работает, а у меня половина корзины по скидке была, — мужчина понёс пакеты на кухню, не замечая чужое разозленное лицо. — И там ещё твой брикет фисташкового мороженого должен был стоить не четыреста, а двести рублей, — он взмахнул руками, недовольно бормоча себе ещё что-то под нос. — Я спросил у кассирши, что это вообще такое, а она мне говорит, что это технические неполадки. У меня так неполадки с бюджетом случатся скоро, и вообще… — к кухне один парень приближался очень громкими шагами. И только сейчас до Арсения дошло, что стоило бы повернуться и посмотреть в эти самые глаза, пылающие яростью. — Фисташковое мороженое теперь по плану с одиннадцатого августа по тридцатое. Антиквар облокотился о косяк двери, небрежно кидая композитору в руки листок бумаги и ручку. — Что произошло, пока меня не было? – он поднял улетевшую в сторону ручку, положил лист бумаги на тумбу, и подошел к Антону ближе, зная, что ему становится сложно злиться при прямом зрительном контакте. — Это такую агрессию вызвала новость о подорожании мороженого и отсутствии скидок? – мужчина смеялся, а вот молодой человек напротив него – ни разу. — Или на какую-то диету переходим, — в мыслях крутилось то число, которое ему только что озвучили, — с одиннадцатого, видимо. А до этого ни-ни, никакого мороженого. — Ни-ни, никакого отдыха, судя по всему, — коллекционер хмуро взглянул на музыканта, заставляя и того помрачнеть в секунду. — Это у тебя такая философия? — Ясно всё, — Арсений подошел к холодильнику, стал разбирать продукты, понимая, что сейчас последует очередная лекция о вреде неадекватного количества работы. Но никто не повышал голос, как, в принципе, и раньше. Но сейчас даже раздражённых нотаций не было слышно. Парень просто устало опустил голову в сгиб локтя, забираясь за барную стойку, и как-то совершенно безысходно стал постукивать пальцами по столешнице. Их общение действительно вызывало много вопросов. Чаще всего они компенсировали друг друга – Антон гасил неоправданные сомнения, постоянные терзания и метания пианиста, помогая ему медленно выстраивать новую жизнь на руинах старой, Арсений в чужую однотипную жизнь вносил своим существованием новую веху, наполняя каждый день какой-то энергией, заставляющей двигаться дальше, и помогая коллекционеру больше не стоять на месте. Но и убивали друг друга они примерно таким же способом: в своей похожести они сходились и на одинаковых проблемах. Только вот способы решения этих проблем у них были совершенно разные. Арсений занимался избеганием, Антон занимался отрицанием. Несмотря на всю глубину этих взаимоотношений, на некоторую духовную близость и привязанность, которая стала появляться последнее время, вопрос «дозволенности» оставался всё же открытым, и антиквар не совсем понимал, где он может переступить грань, залезая в чужую жизнь и решая за чужого человека, сколько ему отдыхать, а где – нет. Также и музыкант не знал, как правильно реагировать, и можно ли переходить на тот уровень, когда ты можешь в открытую сказать, что поставил ещё один концерт, понимая, что здоровье – то личное, дело вымотанности – тоже. Но в обоих вопросах был один нюанс: Антон слишком переживал за Попова, боясь его лишний раз задеть, а Арсений слишком парился из-за коллекционера, боясь снова наступить на больной вопрос доверия, своим поступком напоминая, что отношения вообще не построены, и легче получить очередную нотацию, чем объяснить, зачем этот концерт нужен. Так они и бегали, как хомяки в колесе, по замкнутому кругу, слишком ценя друг друга, чтобы своими фразами и действиями случайно не цепануть. Только вот выходило совсем наоборот, и в попытках сделать лучше – получалось хуже. — Я должен был сказать, — он смотрел на полку, где теперь красовалось фисташковое мороженное, повисла пауза. — Но не сказал, – композитор разобрал продукты в полной тишине, закрыл холодильник, и молча подошёл к Антону со спины, совсем не опасаясь этой (не) излишней тактильности. — Я в ближайшее время возьму отпуск, и вот это уже стопроцентно. Пианист положил руки на плечи антиквару, пытаясь его слегка растормошить, а по-хорошему, хотя бы заставить того поднять голову и посмотреть в глаза. — Не знаю, почему я так злюсь, если честно, — всё он знал, но признаться себе сейчас в этом не мог. — Это твоя жизнь, и делай с ней, что хочешь, — и, конечно, здесь звучало очередное вранье, граничащее с «мне всё равно». — Просто тогда сойдёмся на том, что обещания – это действительно лишнее. — Ну почему лишнее? – Арсений наклонился ещё ближе, теперь совсем повисая на чужой спине. — Потому что, — парень резко повернулся, и не ожидая увидеть лицо музыканта так близко, слегка приостановил свой пламенный поток речи, думая, как реагировать, — ты обещаешь устроить себе передышку с мая, а сейчас уже какое число? — Близимся к десятому. — Вот именно. И несмотря на то, что сейчас стоило бы уже давно «разлепиться», Попов продолжал всем своим весом давить на спину Антона, при всём при этом ещё и касаясь подбородком чужого плеча. В этом совсем детском жесте сохранялись отголоски того Арсения, которого коллекционер плоскогубцами доставал последние полгода. Вот этого – смешного, наивного, совсем ребенка, который любит танцевать под «Буги-Вуги», смотреть какие-то дурацкие сериалы в свободное время, а ещё играть «В мире животных», тихо петь и очень много смеяться с любой глупости. И более усовершенствованную версию тоже пришлось вытаскивать: именно ту, которая бродила по квартире с сигаретой и бокалом вина в руке, каталась по городу в машине с открытыми окнами, громко кричала песни и обязательно подкуривала от свечки. Мужчина сначала смущался, а потом привык к тому, что его таким принимают. Таким разным. — Ты же всё равно не пустишь на самотёк мои решения, — парень повернулся всем корпусом, перехватывая чужие руки и теперь забавно скрепляя ладони, чтобы отодвинуть от себя нерадивого музыканта, но тот не поддавался, только подаваясь вперед. — И злишься не просто так. Они и не заметили, как их расстояние вытянутых рук, стало стремительно сокращаться. Попов смотрел прямо в глаза, медленно опуская ладони и замечая, как зеркально этот жест повторил и Антон. Они расцепили руки, и теперь музыкант стоял напротив сидящего антиквара и ждал дальнейших действий. — Если твоё решение – не позволять себе в этом году отдыхать, то на самом деле я и не должен как-то влиять на это и заставлять тебя менять план действий. В этом «иначе»‎ всё-таки есть доля моего эгоизма. Парень был уверен, что с ним происходило что-то непонятное, и эта излишняя импульсивность относилась туда же. — Но ты хочешь, чтобы я ушёл в отпуск с одиннадцатого по тридцатое число, — он улыбнулся и подошёл ближе, практически опираясь на чужие костлявые колени. — Почему? – молодой человек молчал. — Помимо того, что мне уже сообщалось: о здоровье, переработках, недосыпе и прочем. Антон протянул Арсению бумагу и ручку и наконец встал с барного стула, подходя совсем близко. — Если ты помнишь, я в январе приезжал к тебе с тем дурацким пирогом, — мужчина недовольно выгнул брови, — и не криви лицо, и пирог, и ситуация были дурацкими. Я потом ещё рассказывал про то, что Новый год отмечал в своём посёлке, куда всё детство ездил, и почти все свои зимние выходные провёл в Ленобласти, пару раз к тебе приезжая. И сейчас вся моя семья планирует до осени уехать к бабушке в Краснодар, — глаза напротив в секунду зажглись. — А здесь остаётся дом, участок и вот это вот всё. Не могу сказать, что я в восторге от того, что свой отпуск собираюсь провести не на морях, а на речке, но ситуация такая. — Я правильно понимаю, к чему ты ведёшь? – за этот взгляд парень действительно был готов отдать очень многое. Таких светящихся голубых глаз он уже не видел очень давно. — Мы с тобой говорили тогда на балконе, что уже не первый год сохраняется это ощущение, что никогда уже не будет, как прежде, и не будет этой домашней атмосферы, этих ягод с грядки, ну и по списку, — Арсений теперь уверенно смотрел на антиквара. — Я не знаю, насколько это хорошая идея, но можно попробовать окунуться в те детские ощущения, чтобы дать себе понять, что это всё – теперь приятное воспоминание с ностальгической тоской, и оно в любом случае – прошлое, — Антон говорил намного тише, чем обычно, ещё не отдавая себе отчёта в том, что он говорил. — Просто так получается, что мы постоянно пытаемся вернуть эти чувства, пытаемся снова видеть мир так же, как видели, когда нам было по лет семь, и как-то не задумываемся о том, что, может, пора детское чистое восприятие таким и оставить в воспоминаниях, а в нашем возрасте приобрести новый взгляд на те же вещи и осознать, что сейчас не хуже, просто по-другому. Попов подошёл ближе, улыбнулся и так спокойно обнял коллекционера, как обнимают в моменте искренней благодарности. Они простояли, не двигаясь, несколько минут, лишь изредка поглядывая друг на друга с немым вопросом «тебе нормально?». — И когда ты планируешь ехать? – музыкант отодвинулся, вглядываясь в болотистые глаза. — Теперь, видимо, после десятого, — он пожал плечами. — Честно, я ещё ничего не знаю, но семью застать в любом случае надо, чтобы ключи забрать, все их инструкции послушать, и по мелочи там, — парень говорил об этом так буднично, словно запланировал это всё уже очень давно. — Я пока не понимаю, что из этого выйдет, но если так складываются обстоятельства, значит, так должно быть, — ему кивнули. — Может, в Краснодаре родители до чего-то договорятся, и я увижу их вместе не только за столом в Новый год. — Теперь? Арсений всё-таки не до конца понимал, что Антон имел в виду. — Ну, мне никто не сообщил, что у тебя последний концерт, несмотря на закрытый сезон, стоит десятого, — антиквар цокнул, лишний раз напоминая, что ещё злится. — В любом случае, я предлагаю тебе до конца августа смотаться туда, — он осёкся, будто боясь это произнести, — вместе. Если есть другие планы – я не тяну никуда. И на всякий случай, в доме где-то был мамин старый синтезатор. — Предлагаешь съездить вместе? — Получается так. Мужчина сел за барную стойку, взял листок и быстро набросал расписку для Саши, чтобы та, в случае потери любого контакта с композитором, знала, что он заочно ушёл в отпуск после десятого числа. Он на несколько минут ушёл в гостиную, забирая планшет, а затем сфотографировал полупомятый листок и вернулся в кухню, теперь радостно улыбаясь. Антон взял пепельницу со стола, сигареты с полочки и пошёл на балкон, игнорируя разлетающиеся по всей квартиры тюлевые шторы от распахнутого окна. — Наверное, это мне в тебе и нравится, — как у антиквара вообще вырвалось что-то такое – оставалось загадкой. Но Попов не остановился, не попытался проанализировать сказанную фразу и даже не ушёл в изящную иронию. Он просто открыл деревянную дверь, уселся на пуфик на импровизированной террасе и только ласково ухмыльнулся. — Что «это»? – мужчина наклонился к молодому человеку, подпаливая свою сигарету о его. И в этом жесте определенно было чуть больше, чем «ничего». Уж слишком одиноко выглядела зажигалка, лежащая прямо напротив двух коллег по (не)счастью. — Такая детская чистота, — Антон смотрел на пианиста, который разлёгся на пуфике, и очень боялся оговориться. — И вот этот восторг от всего, что происходит, — а Арсений даже не пытался что-то переспросить. — Не знаю, может, у тебя получилось эту искренность сохранить благодаря ностальгии и этой тяге к прошлому, из-за которой мы и оказались, грубо говоря, в одной лодке, — оба улыбнулись, глядя друг на друга. — Это, конечно, я сейчас так говорю. Там, на лавочке в Юсуповском, я, наверное, только очень отдалённо прикоснулся к тому настоящему тебе. И последняя фраза была сказана как-то слишком тихо, будто на какой-то высшей ноте интимности. — И какой я, — он стряхнул пепел, — ну, настоящий? Антиквар думал недолго, но определённо подбирал слова. «Прекрасный», — подумал Антон. — Человечный, Арсений, — озвучил парень, — че-ло-веч-ный, — проговорил по слогам. — Это как? — Это когда говоришь с человеком и из-под натиска жизненного опыта высовывается что-то такое робкое и трогательное, что ты очень боишься спугнуть или задеть, — коллекционер сделал затяжку. — Так выглядит человечность не в понимании добродетели и спасателя всего живого, а в плане живого начала в человеке. Пианист внимательно смотрел на слегка нахмуренные чужие бровки, на вьющиеся пшеничные волосы, на лёгкую испарину, выступившую на лбу, и всё ему казалось, что этот человек, определенно, появился в его жизни, чтобы больше никогда никто не сидел в одиночестве в Юсуповском парке, думая лишь о том, что прошлое лучше, чем настоящее. Нет, настоящее творилось прямо сейчас. И оно было гораздо лучше прошлого. — Мне в тебе тоже это нравится. — Что? – Антон бросил бычок в пепельницу и достал вторую сигарету. — Человечность? — У меня нет конкретного прилагательного, но это тоже, да, — он улыбнулся, щурясь от яркого солнца. — Много хорошего можно сказать. — Ну, что ещё тогда? – и вопрос этот прозвучал до безумия робко. Арсений на секунду замялся, но с каким-то совершенным принятием взглянул антиквару в глаза, по-доброму растягивая уголки губ. — Ты в целом, — музыкант потушил сигарету и поспешил обратно в гостиную. — Говорю же, много хорошего, — послышалось уже из комнаты. — Я пойду воду на макароны поставлю. «Ты в целом». Коллекционер никогда не чувствовал такого полного единения с атмосферой города: жаркий августовский Петербург расплывался в груди, лучи солнца медленно погружали в полудрёму, с кухни доносились запахи цитрусовых от очередных экспериментов с водой с фруктами, и в этом совершенном тепле и летнем зное резонировало громкое «ты в целом». Антон не знал, что это значило. Он не знал, куда всё обещало привести. Но город окутывал двух «странников в этой суетной жизни» с головой, пуская под огромный ливень, собирающийся после «парящего» без влаги канала Грибоедова. И уже было совсем не ясно, что позволило этой истории вместо одной единственной точки продолжиться троеточием, что позволило двум совершенно чужим людям в один момент встретиться в промёрзлом парке, что позволило быть рассветам в этих сердцах. Никто не знал, но было известно одно – любой странник, зовущийся пилигримом, обязательно должен был найти свою обитель. Двое людей существовали в этот день в ощущении эфемерности – Арсений варил макароны, Антон умывался холодной водой, но всё было будто не всерьез. И не было этого разговора, и не будет завтрашнего дня. Сейчас пойдёт дождь – и придётся закрыть окно. Но мысли в этой квартире продолжат стучать слишком громко. Они больше не выйдут на балкон, чтобы выкурить сигарету. Они поставят пластинку Бориса Гребенщикова и вспомнят, что под небом голубым действительно есть золотой город. И в этом золотом городе все, кто любят, всегда будут любимы. И двое случайных знакомых обязательно ещё об этом подумают. Но не сегодня. Сегодня им предстоит не переварить макароны.