Мы побелили солнце

Самое страшное, что он не был удивлен. Он рассматривал свое фото на заставке, как учитель смотрит на классную доску, а врач - на шприцы и бинты. Он лишь горько усмехнулся, отложил телефон и предпочел увести взгляд. Он знал. В тот момент мне показалось, что он точно знает. - Это совсем не то! - я выхватываю телефон, роняю его на живот и отодвигаюсь в самый угол, резко пожелав, чтобы Игорь убрался из моей комнаты. - Ну да, - он не смотрит на меня. По-прежнему не смотрит. Неумело пытается чем-то занять нервную улыбку, но выходит у него нелепо. Взглядов в жизни он явно избегать не привык. - Тебя взломали хакеры. - Какие хакеры?! - я иглой скаблю по пластинке. Мысли перепутаны куском бесхозной пряжи. - О, самые что ни на есть хакерские! А еще за тобой следит ФСБ, мониторит все твои переписки и ради прикола ставит на главный экран фотку дядьки айтишника. Сказать, что установил случайно? Сказать, что фотка вообще взяла и самоустановилась? Сказать это ему, системному администратору? - Просто ты здесь классно получился, - с вызовом вскидываю голову, а вспотевшие пальцы нервно прокручивают телефон. - Эй, ну так неинтересно! А как же хакеры? Осмеливаюсь подползти ближе, чтобы поймать взгляд, но с треском разбиваюсь о стену странного хладнокровия, сокрытого за болезненной усмешкой. Когда твои улыбки были так фальшивы, Игорь? Когда еще они прятали сожаление? Может, ты просто растерялся? Посмотри на меня! Посмотри - я не дам тебе запутаться! Возьми меня за руку, в конце же концов! - Данко, ты... - Игорь теребит свои волосы, - все уроки сделал? Отшатываюсь. Чуть поджав губы, фыркаю. - Нам ничего не задали. - Лапшу на уши будешь вешать мамке, но не мне, - с облегчением поднимается с кровати. Утирает чуть влажный лоб. - Инфа завтра есть? - Ну... - Значит, есть. Прогу для решения квадратных уравнений сшаманил? Неделю назад задавали. - Я ждал, когда ты мне поможешь. - В девятом классе учусь я или ты? У тебя Паскаль есть на ноуте? Есть. Формула есть? Есть. Алгоритм? Тоже есть. Составляешь код без ошибок, запускаешь прогу - и у тебя она сама будет пахать. Все на изи же! - Может, ты к нам учителем инфы пойдешь? - сползаю с постели и мягко, в пушистых носках кошачьими подушечками ступаю по полу за ним. Он останавливается. Нервно поправляет цепочку на шее. - Я не люблю детей, - неохотно отвечает. - И меня не любишь? - Ты не дите. На тех же кошачьих подушечках подкрадываюсь к нему еще ближе. Все мои нервные импульсы от такой близости оживляются и бешеным сердцебиением напоминают мне: Данко, ты же зависим! Держи дистанцию! Пальцы сами собой тянутся вниз. Переплетаются с закатанной футболкой - от ношения которой у меня постоянно зудит тело - задевают вязочки на штанах и ныряют в карманы. - Так ты не поможешь мне? - склоняю голову набок. - Нет, - отвечает слишком резко для Игоря. - Из-за фотки? - Нет, - уже не столь уверенно. Вздергиваю брови. Ничего на это не отвечаю, но молчание, к удивлению, окончательно выбивает его из колеи! - Данко, меня подбешивает, что ты сейчас откровенно насилуешь мне мозг! Никогда я еще не видел его таким растерянным. Никогда. Его вечная бодрость то ли была напускной, то ли сейчас попросту уступила место чему-то другому - смущению. Он не хотел говорить со мной не только об этом - он вообще теперь не хотел со мной говорить. Нервничал. Неужели он не догадывался об этом раньше? Или догадывался, но сегодня окончательно в догадках убедился - и это его напугало? Или ничего такого не подумал - но почему тогда так резко переменился? Или я накручиваю? Эффект Плацебо... или это про другое? Обнимаю себя и на мягких лапках отступаю от него, переметнувшись к столу. Мне остается только выпустить его. Дать время, только вот для чего? Чтобы он решил: общаться со мной, как раньше, или полностью игнорировать? Раньше я думал, что вскроюсь, если Игорь хотя бы заподозрит о моих чувствах, но сейчас я всего лишь нетерпеливо грызу карандаш в ожидании его ответа. Может... такое спокойствие у меня только потому, что я еще не знаю точно, понял ли он все? Он сам говорил о хакерах! В конце концов, фотку я мог поставить и ради прикола! И какой смысл мне сейчас переживать? Смысла не было, но карандаш я сгрыз уже почище всяких крыс. Минут двадцать тупо смотрел на брошенную в беседу класса домашку и даже в экране ноута видел Игоря. Задумавшись слишком крепко, я вонзаюсь зубами в палец вместо карандаша, шиплю и отбрасываю огрызок прочь. Онемение и кровь, которая схлынула из ранки, меня немного отрезвляют. Я уже вижу текст со смыслом, а не бессвязный набор букв. Аппликация на Хэллоуин... Серьезно? Я в девятом классе или в начальной школе? Какая к чертям собачьим аппликация? Да и почему на Хэллоуин, его ж в России вроде никогда не праздновали? И какого хрена нас заставляют заниматься внеурочной деятельностью? Пусть сами учителя сидят и вырезают аппликации для Хэллоуина! - Мам, - кричу с места. - У нас дома есть цветной картон и бумага? А откуда у нее может быть картон? Разве медсестер - или кем она там теперь работает - заставляют аппликации вырезать? А у Игоря и подавно такого добра не будет, хотя... Соскальзываю со стула на пол. Чихнув от пыли, открываю дверцу в столе, но обнаруживаю там только сломанный утюг. В другом ящике лежит канцелярия: я выуживаю ножницы и тюбик ПВА, обрамленный капельками застывшего клея. Но картон я точно не найду. Поднимаюсь с колен и иду на кухню. - У нас... - запинаюсь, когда вижу Игоря с матерью, сидящих за одним столом. Сглатываю. Сделав шаг назад, уже тише продолжаю: - У нас нет дома картона? Только я вхожу в кухню, Игорь тут же хватается за телефон и, судя по движению пальца, начинает увлеченно листать ленту в вк. - В коробке на антресолях глянь, - отвечает мать, счищая кожуру с мандарина. Цитрусовый сок брызжет во все стороны, несколько капель попадает мне на ладонь. - Там от хозяев много разного хлама оставалось: всякие обрезки, бумажки. Закашливаюсь от резко вдарившего в нос запаха мандарин. Киваю, кошусь на Игоря - а тот, будто почуяв, улыбается. Только, как выяснилось, не мне. Протягивает телефон матери. С ухмылкой комментирует: - Смотри: это я, когда физичка покрутила колесико звука и не стала звать меня к себе. Мать морщится. Неуклюже принимает телефон и упирается в экран чрезмерно сосредоточенным взглядом - я обычно так смотрел на "да вы что, они же элементарные!" контрольные по физике. - Мило, - мать выдавливает улыбку, вернув телефон Игорю, но выражение "как я это все, сука, прорешаю?" с лица не сходит. - Только почему на коте маска Гая Фокса? - Екарный... это мем такой. И это не Гай Фокс, а анонимус. - Кто? - а с таким выражением я переворачиваю лист и вижу, что на обратной стороне еще столько же задач. Правда, когда она смотрит на меня, ее морщинки чуть сглаживаются. - На антресолях картон, Дань. И даже сейчас уцепиться за взгляд Игоря мне не удается. Тогда я возвращаюсь в комнату. Пододвигаю скрипящий стул с облезлой сидушкой к двери в комнату, взбираюсь на него и достаю с антресолей коробку. Она звякает и дребезжит, но оказывается неожиданно легкой - я спрыгиваю и помещаю ее на стул. Дребезжали елочные игрушки. Лежали сверху, чтобы не разбиться. Самые настоящие, советские, какие мы с бабушкой в последний раз развешивали, когда мне было лет семь - потом они все побились в сарае, и она накупила пластмассовых, оставив из старых только мою любимую: тоненький домик с заснеженной крышей и одним окошком с узорами изморози. С удивлением и теплой ностальгией обнаруживаю, что игрушки все почти такие же, как были когда-то у бабушки. Выделялись только фигурки крокодила Гены и Чебурашки из советского мультика. Я хихикаю, вспомнив комиксы Игоря, и начинаю все вытаскивать. Медленно, но верно пробираюсь к картону. Но раскрывать его не решаюсь. Боюсь, что он вспыхнет желтым пятном и разрежет мне глазные яблоки. Желтый цвет в цветной бумаге и картоне всегда норовил так резко появляться среди других, что я вообще этих штук старался избегать. На свой страх и риск приоткрываю первую страницу и утираю пот со лба. Радостно выдергиваю черный и, отбросив пачку на стол подальше, принимаюсь старательно рассекать лезвиями ножниц чрево картона... А между тем хохот матери и Игоря на кухне становится все громче. Они реально оживленно о чем-то переговариваются, спорят, хохочут... звенят кружками? Что-то отмечают? Медленно кладу ножницы с раскрытой пастью на стол. Отодвигаю рычащий стул и ассасином крадусь в кухню. Нечто настолько неприятное рождается у меня внутри, что низ живота сводит от тоски, а сердце сотрясается в настоящей канонаде. Я злюсь из-за того, что мать с Игорем начали сближаться? Но они и должны быть вместе, они же вроде как пара! А если Игорь специально это делает? Специально... даже не назло мне, а чтобы я увидел: между нами ничего быть не может, у него уже есть женщина, а я же не настолько безнравственный, что буду отбивать мужчину у собственной матери? Да и вряд ли у Игоря такие же вкусы, как и у меня... Может, я все это надумал. Может, надумала моя паранойя, помогла надумать сцена с фото. Но Игорь пил с ней. Щеки его облились розовым, хмельным румянцем, хмель поселился и в глазах, заставив их вспыхнуть лукавыми звездами, а мать... А мать - просто звонко хохотала. - Данечка, - она поднимает на меня полные морока, но истощающее такое гулящее, языческое веселье глаза. - Посиди с нами, Дань? Вращая прозрачную кружку, с краев которой внутрь стекала пена, с саркастичной язвительностью вмешивается Игорь: - А Данечка уже прогу для квадратных уравнений сделал? Мать вспыхивает зорькой, чуть подпрыгивает и легонько шлепает Игоря по ладони. - Перестань! Позже сделает, дай ты ребенку поесть. - А у Данечки вроде два двояка по инфе? - глаза Игоря сощуриваются в узкие полоски. Не снимая с меня взгляда, он тянется к пластиковой бутылке пива, которая после его прикосновения с треском принимает свою форму. Плещет в стакан, и пена, миновав края, воздушным водопадом стекает на стол. - Я же уже говорил тебе! - чувствую прилив крови к щекам. Быть третьим лишним в их посиделках мне не особо охота, но и недвусмысленные намеки Игоря убраться отсюда меня возмущают. Я прислоняюсь к стене. - Информатичка... - А Данечка вроде говорил мне, что хочет сдавать инфу, чтобы быть, - специально делает паузу, чтобы весь интонационный упор пришелся на завершение фразы, - на меня похожим? Кажется, у меня краснеют даже кончики ушей. От стыда хочется сорваться и убежать, но в таком случае я проиграю. А проигрывать Игорю я не намерен. Но от алкоголя у него, кажется, развязался язык. Говорил он вперед мыслей, больше не деликатничал со мной, а пиво сделало его еще резче и прямолинейнее, чем обычно. Вот только глаза его выдавали, глаза! Глаза выражали еле уловимую тоскливость... Может, ему самому эти слова давались с трудом, и он вовсе не хотел меня оскорблять, а... - А я вроде предупреждал Данечку, что как бы он мной не восхищался, но сдавать нужно только те предметы, к которым у тебя есть предрасположенность? Потому что все восхищения, - он вздыхает, - имеют свойство меняться, а мотаться от литературы к физике как-то не особо прикольно. Так где твоя предрасположенность к инфе, если ты собрался ее сдавать? Почему ты не в состоянии разработать элементарную прогу? Значит, нихера ты в инфе не шаришь, а сдавать ее решил только потому что... - Игорь! Меня уже трясет. Тело то обливается ледяным потом, то пылает жаром, а комната вдруг раскрашивается в желтые цвета. В панике оборачиваюсь назад, на прихожую, но и там синее море превращается в плещущееся масло, которое рассекает янтарный корабль... В глазах мутнеет. Что-то тяжелое ударяет в голову, и я дрыгаюсь прямо к столу. Опираюсь на него потными, в треморе дрожащими ладонями и поднимаю на Игоря взгляд, но его не вижу. Только темноту и адский звон в ушах, будто прямо перед падением в обморок. - Я... почти все сделал... - сиплю. Правда, почти не слышу своего голоса. Учащенно моргаю, пока кухня снова не начинает возвращаться. - Но мне нужна твоя помощь. Прога нашла ошибку, но я не знаю, где она. - Я занят, - Игорь ядовито улыбается. - Чем? Пиво пьешь? - Пиво пить я как раз-таки собирался сейчас закончить. А чем я занят - прости, это не для ушей несовершеннолетних пацанов. - Чего? - уже осознанно смотрю на него. Затем на мать, которая вздрагивает, недоуменно смотрит на Игоря и вспыхивает возмущенным румянцем. Только вот у Игоря была цель меня довести. И слов своих он ни капли не смущался. - Я говорю, - разжевывает он мне со снисходительной усмешкой, - иди в комнату, надень наушники и вруби музыку погромче, а я часика через полтора освобожусь. И на этом меня прорывает. Я резко выпрямляюсь. Жестко сжимаю губы. Одним движением руки смахиваю со стола пустую кружку, которая вдребезги разбивается - и отчеканиваю: - Какого хрена? - Дан... - мать перепуганно взвизгивает. Повторно подскакивает и зажимает свой рот ладонями. - Даня! - Какого хрена?! - ору, ступая прямо к Игорю - носками по битому стеклу. Оно хрустит под моими ногами. Игорь лишь морщится, зато мать подскакивает, оттягивает меня за шиворот и крепко обнимает со спины, чтобы я не вырвался. - Ты это назло делаешь! - визжу, дергаясь на волю. - Из-за фотки! - Полюбуйся, что ты натворил, - мать чуть не плачет. От страха, наверное - я чувствую, как она вся трясется. - Доволен?! - Просто он думает, что если я пьян, я не подойду и не ударю его! - выкрикивает Игорь, сжав кулак. - А ты попробуй! - верещу, буйным быком вырываясь из хватки матери. - Давай! Хер у тебя духу хватит! Как оказалось, хватит. Он соскакивает. Метнувшись, хватает мое запястье. Дергает на себя. Из объятий матери я кочую в Игоревские. Только надолго он меня в них не задерживает - волочет в комнату. И я холодею от страха. Верещу резаной свиньей. Упираюсь пятками в пол. Вонзаюсь ногтями в руки Игоря. Хочу, чтобы от боли он меня отпустил, но он только морщится. Тогда я изворачиваюсь, полоснув ногтями по его щеке - и это срабатывает. Игорь закидывает меня в комнату и отступает на пару шагов. Тяжело дышит. Огромными глазами смотрит на меня. Прижимает ладонь к щеке, из которой уже начали показываться червленые жемчужины - и будто бы не может до конца осознать, что натворил. Издав звук попавшей в мышеловку крысы, я плюхаюсь на пол. В попытке защититься скукоживаюсь в тесный комочек и закрываю руками голову. Пальцы скрючиваются от ужаса. Ноздри подрагивают, а я бешено начинаю раскачиваться из стороны в сторону. Тошнота усиливается. Горло терзают рвотные позывы. Голова кружится - скорее от качки, чем от ужаса. Слышу, как Игорь делает шаг ко мне - и тут же взлетаю с места. Бесцельно мечусь по комнате в попытке убежать. Бьюсь птицей в клетке. Вжимаюсь то в один угол, то в другой. Хватаю со стола ножницы. Закашливаюсь в слезах. Рывком разворачиваюсь и наставляю их на Игоря. Пара сложенных лезвий дрожит в руке. Слезы падают на ключицы. А я реву: - Нахер пошел! Нахер пошел отсюда! Не трогай меня, не трогай меня больше! Псих! Сложно описать ужас, который охватил меня: ноги сделались ватными, изнутри била тупая паника, в ушах шумело... Я привык защищаться, когда меня трогают! Я привык давать отпор бабушке, а не мужику, к которому уже успел проникнуться доверием! Игорь замирает. В затуманенном легким опьянением взгляде прорезается понимание. Он отступает на шаг. Тяжело сглатывает. Неосознанно хватается за свою шею и хрипит: - Данко... Успокойся, пожалуйста. А я слабо понимаю, что на меня находит. Хрипло визжу, мотаю головой, сотрясаю ножницы в руке. Ненависть, ревность, испуг, обида - все эти чувства подрываются во мне вулканом. Я даже чувствую, что не в слезах измазано все мое лицо, а в лаве - настолько они были горячими и настолько прожигали кожу. - Данко, - Игорь присаживается передо мной на корточки. Вижу, как он терзается. Как сжимает волосы или хватается за собственную шею. Как тянет цепочку и заставляет ее передавливать глотку, словно хочет задушиться. Пытается показать, что не намерен меня трогать, что не причинит больше боли. - Прости... меня. Лезвие от неожиданности начинает опускаться. Захлебнувшись в слезах, икаю. Но на ногах, несмотря на всю дрожь, держусь стойко. - Дань, прости... - шепчет с жаром, опустившись уже на колени. Преданным псом глядит на меня снизу вверх. - Данко... - Я ненавижу, - выплевываю, - когда извиняются по сто раз. - Я не хотел тебя обидеть, я... - Мне не нравится, что в моей комнате посторонний мужик, - изо всех сил пытаюсь вновь не заплакать. Опускаю ножницы обратно на стол. - Я... я хочу спать, Игорь. Уйди, пожалуйста. Может, я даже и хотел бы, чтобы он все-таки остался, но мне страшно. Уж слишком дико он меня схватил и слишком слабым оказался я в борьбе с ним. Если он снова захочет что-то со мной сделать, я не смогу дать отпор. Точно не смогу. Но ведь он ничего и не делал... Просто выгнал из кухни, даже не бил! Какого хрена ты тогда так взбеленился, Данька? - Ты точно в порядке? - Игорь поднимается с колен. То протягивает руку, чтобы коснуться меня, а то растерянно ее убирает. - Угу, - отворачиваюсь. Он некоторое время еще топчется в комнате. Рискует сделать шаг ко мне. Мягко опускает руку мне на плечо. Видит, что я не дергаюсь и не отстраняюсь - и опускает уже левую ладонь на второе. Так и стоит некоторое время, держась за меня со спины и легонько впиваясь пальцами мне в кожу. С тяжелым вздохом отстраняется - и уходит, прикрыв за собой дверь. А я наконец позволяю ногам надломиться и падаю на пол. С трудом заползаю на стул. Скрючиваюсь над обрезками бумаги. Мокрой ладонью нашариваю и вытягиваю из пачки картона тот самый желтый лист, чтобы хотя бы фобия помогла мне отвлечься. Но меня лишь выворачивает. Та тошнота, которая сидела в горле с самого начала вечера, сейчас вырывается из меня фонтаном на пол, задев и стол. В животе нарастают мучительные рези, я с ногами взбираюсь на стул, прижимаю колени к груди и тихо вою, стараясь унять боль. Слышу приглушенные голоса матери с Игорем на кухне, но слушать их я не хочу: больше всего боюсь, что голоса замолкнут, а дверь в спальню матери захлопнется, лязгнув замком. Да, я повинуюсь ему, хоть и повиноваться не хочу. Икая от слез, подцепляю наушники и ввинчиваю их в уши, хлопнув по кнопке телефона и ткнув первую попавшуюся песню. Прибавляю звук так, что ушные перепонки начинают дребезжать, что даже тело начинает бешено дергаться в ритм музыки. Яростно утираю нос рукавом и запрокидываю голову, раскорябывая щеки. Хочу прибавить еще, чтобы голос песни заглушил даже мои мысли. Не выходит. Ожесточенно полоснув по щеке, начинаю петь сам, начинаю буквально верещать слова песни, чтобы даже ни на одну секунду ушей не коснулись те звуки, которых я больше всего опасался. - Любовь моя... - охрипнув, визжу я во весь голос и все крепче сжимаю лезвия ножниц, пока они не впиваются мне в ладонь, - всегда... - закашливаюсь от вновь нахлынувших рвотных позывов, - выходила мне боком... Занозой под ноготь, Жить мешает, да больно вытащить. Я жду, когда загорится красный на пешеходном И никогда не шагаю - жалко водителей. Сколько раз клялся себе и стенам Не быть тяжестью, якорем Не цепляться за руки людей. Начинаю гулять по кругу и кричать Не в первый раз сквозь тьму прожитых дней... Я понимаю, я понимаю, что это ненормально! Я понимаю, что у меня наверняка психическая нестабильность! Я понимаю, что не могу держать себя в руках и истерю без повода, и понимаю, что, скорее всего, это отголоски ксантофобии, у которой куда больше симптомов, чем просто боязнь желтого! Но я не могу, я не могу, я просто не могу сидеть, запершись в своей комнате, пока мать с Игорем мило там беседуют, а потом... Взвизгиваю раненым поросенком. Кричу от ревности, уродую ножницами стол. Хочу визжать, хочу рвать на голове волосы, хочу метаться по комнате и ворваться к Игорю, хочу сказать ему, что он только мой!.. Но вместо этого просто с размаху вонзаю лезвие ножниц в центр моей ладони. Врачи напишут мне в карточке "неврастеник", Лечение: медикаменты и физический труд, А я, тонущий в иле, молча смотрел вокруг И просто хотел, чтоб меня любили. Душераздирающий визг. Вспыхнувшая боль заставляет забыть обо всем, и я радостно засаживаю ножницы глубже! О, какая же эйфория меня охватывает, когда мысли об Игоре выковыриваются вместе с кровью! Обезображиваю горячую плоть руки изнутри и счастливо, со слезами радостной боли на глазах верещу. Скрючившимися пальцами дотягиваюсь до колец ножниц и пытаюсь раскрыть их в себе. От визга и от адского хохота я хрипну. Горло раздирает. Сваливаюсь со стула и с ревом выблевываю - теперь уже от боли. Любовь моя всегда выходила мне боком: Ножом, подставленным к горлу - Еще не больно, но страшно выдохнуть. Это беспомощность новорожденного, Это табличка "нет выхода". Любовь моя всегда выходила мне боком: Сто шагов по болоту, Необходима осторожность линий, Но оступаюсь и падаю в воду... Я всего лишь хотел, чтоб меня любили. Отшвыриваю окровавленные ножницы. Истерический смех - как-то предательски неожиданно переламывается в рыдания. Боль исчезает: рука попросту отнимается и немеет, но ее отголоски все еще заставляют меня ползать по полу, размазывать рвоту коленями и реветь. Вроде он прибежал сразу после того, как я опрокинулся со стула... Или когда я орал песню, ковыряя рану лезвиями. Может, я даже был в обмороке, потому что не помнил, как он меня подхватил. Только залитый кровью желтый лист картона. И ножницы с раскрытой окровавленной пастью где-то на полу. - Данька! Данька, мать твою! Б...ть, Данька! Он вырывает наушники из моих ушей. Хорошенько встряхивает, и от этого я, дернувшись, вновь с кашлем выташниваю в сторону. - Данька! Смотри на меня! Данька! Он ловит мое грязное, мокрое лицо и поворачивает к себе. Крепко зажимает запястья, чтобы я не причинил себе больше вреда... и я только сейчас вижу, как сильно он дрожит. И какой нечеловеческий ужас выражает его взгляд. - Ты совсем охерел, Данька?! - кричит он и вновь безжалостно встряхивает. Болтаясь в его руках безвольной куклой, я икаю. Раз, другой. Разлепляю склеенные рвотой губы и жалобно шепчу: - Ненавижу осень... От неожиданности он отпускает меня. А я потихоньку успокаиваюсь. Хнычу, но уже без истерики: спокойно и ровно, то и дело утирая слезы с щек. Левую руку Игорь по-прежнему удерживает, да только я на него больше не смотрю. Умостившись кое-как на полу, сиплю сорванным голосом: - Если бы ты только знал, как я ненавижу осень... Не совсем понимаю, что он уходит. Только слышу, как он приказывает матери сидеть в комнате и не вмешиваться. Сижу, монотонно раскачиваясь из стороны в сторону. Остекленевшим взглядом смотрю на дыру в обоях. Чувствую, как Игорь утирает мне губы холодной мокрой тряпкой. Рана вдруг начинает жечь, я вскрикиваю и дергаюсь, но он меня удерживает. Наконец фокусирую взгляд на его ладони, которая вливает мне в рану антисептик. - Я не хочу, чтобы наступала осень, - жмурюсь. - Она... она такая желтая... Она желтая, Игорь! Все вокруг в желтых листьях, желтой траве... желтое солнце! Пожалуйста, я согласен даже на шесть месяцев зимы, только не надо осени! - Я вызвал скорую, - хмуро отзывается Игорь и перетягивает мне рану бинтом. Пугливым зверенком пытаюсь отскочить, но крепкая цепь его руки утягивает меня назад. - Зачем скорая?! - У тебя приступ. Они тебе помогут. Я не хочу, чтобы ты причинял себе вред. - Не надо скорую! - ною, ерзая на холодном полу. - Данька, у тебя приступ! Это нельзя так оставлять, ты понимаешь?! Они профессионалы, они тебе помогут! - Я не псих! - взвизгиваю, взлетаю с пола и забиваюсь в угол комнаты. Скаблю ногтями по бинту, пытаясь сорвать его. - Я не псих нахер! Я не сумасшедший! Мне не надо в дурку! Я нормальный! Я - нормальный! Не надо меня в дурку, я не псих, у меня нет никакого приступа! - Успокойся, - ровно просит Игорь. Ко мне не приближается, лишь протягивает руку. - Иди сюда. - Ты затащишь меня в дурку, но я не виноват! Это все из-за осени! Почему ты болтаешь с матерью, почему ты с ней болтаешь?! Почему ты на меня орешь и выгоняешь, а с ней болтаешь?! - Потому что я с ней встречаюсь, Данька. - Я не слепой! - вскакиваю. - Она тебе нахер не нужна была, никогда не нужна! Зачем ты пытаешься все провернуть так, чтобы я сам от тебя отстал?! У него все еще дрожат от страха руки, но он пытается сохранять спокойствие, чтобы не напугать меня. - Ты зря меня ревнуешь, - выдыхает, уведя взгляд. Чувствую, как его голос дрожит. - Тебе вообще не нужно меня ревновать. Ни к кому. - Почему? - кажется, мои слезы мгновенно высыхают. Игорь пытается выдавить нервную улыбку. - Иди сюда, - повторяет. - Я повязку тебе поправлю... ну екарный Касперский, Данко, ну! Несмело к нему подползаю. Каждая моя мышца напряжена, как у зверя, который при любом движении человека готов пуститься в бег. Игорь берет изувеченную ладонь и затягивает повязку покрепче. - Можно ты не отдашь меня врачам? - шмыгаю. - Пожалуйста, я не хочу в дурку, я не пс... - Они просто тебя осмотрят, позадают вопросы, назначат таблетки, - он дрожащими ладонями утирает слезы с моих щек. Все еще улыбается, но так ломано, что это выглядит жутко. - Ты не расскажешь им, что я... - Я обещал, - обрывает, - что никому твою тайну не выдам. - И я завтра останусь дома? - Если хочешь, - он осторожно отстраняет меня от себя и поднимается. Идет в ванную, приходит с ведром и начинает вымывать следы моего приступа. От взгляда на это руку опять пронзают невидимые ножницы, и я морщусь. Утыкаю лицо в острые колени. - А можно... - поднимаю на него щиплющие глаза. - Можно и ты завтра не пойдешь на работу? Можно побудешь со мной? Он оборачивается. - Данко, завтра важное мероприятие в школе, в нескольких классах открытые уроки, не дай бог что из техники полетит! Тоскливо укладываюсь на пол. Прижимаю изувеченную руку к груди. Смотрю на Игоревские ноги в коротких носках с коноплей. - У тебя часто такие приступы, Дань? - мокрая тряпка со шлепком приземляется на пол. - Ты себя вообще в такие моменты не контролируешь? Это связано с желтым, да? А вдруг ты решишь... - Не решу, - фыркаю. Потираю царапины на щеках. - Я не хотел себя убивать, я всего лишь... - Всего лишь?! - Зачем ты пытался меня выгнать сегодня? - смотрю на него снизу вверх. Он молча выжимает тряпку. Уносит ведро и приходит уже со свежим постельным бельем, которое застилает на мою кровать. - Ты же специально это делал, да? С хлопком он встряхивает простынь. Подтыкает каждый угол под матрас. - Специально, - с болью и одновременной язвительностью заключаю я. Игорь начинает копошиться с пододеяльником. Вижу, как он путается. Несколько раз шепотом выругивается и меняет концы. - Зачем? - горько усмехаюсь. И он с раздражением отбрасывает перепутанный ком. Поворачивается ко мне и отвечает: - Не хочу я, чтобы ты ко мне привязывался. Правда, Данко. Не хочу. Прищуриваюсь. А он закидывает одеяло в прорезь, как в мешок, и тщательно старается расправить уже внутри. - Я ж понимаю, что ты чувствуешь, - говорит все быстрее, опасаясь передумать. - Всегда жил с бабкой, не было отца... А тут - хренакс! - мужик ржачный с неба свалился. Он тебе и батя, он тебе и кореш. Только лишнее все это, Данко. Я ж тебе, екарный Касперский, совсем левый мужик. - Печально, что левый мужик стал для меня роднее всех родных, - выдаю болезненную улыбку. Он решает на это промолчать. Кое-как управляется с одеялом, возвращается ко мне и тоже присаживается на пол. Я тут же подползаю к нему больной кошкой, укладываюсь на его коленях и влажно мрякаю в пропитанную цоевским куревом и пивным запахом футболку. Обнимаю его, крепко сомкнув ладонью запястье больной руки, чтобы из браслета моей любви он никуда не делся. - Если ты еще хоть раз так сделаешь, - угрожающе начинает Игорь, но я чувствую, как в его тоне просыпаются знакомые типично Игоревские нотки, - то я тебе вообще никогда не дам почитать комиксы про Карлсона! - А если не сделаю - дашь? - Посмотрим, - он запутывает ладонь в моих волосах. А я с горечью осознаю, что готов вечно валяться в его ногах преданным псом, лишь бы он уделял мне внимания больше, чем матери. - Правда, Данька, - Игорь серьезнеет. - Ну это вообще ни к черту! Ты понимаешь, как я за тебя обосрался? Ты резал себя, визжал, орал что-то... Про таких ужастики показывают, Дань! Если ты... если ты не хочешь, чтобы у меня сердце остановилось - пожалуйста, не делай так больше! Я серьезно тебя прошу! Это страшно! Ты представить себе не можешь, как это страшно! Как мне было страшно за тебя! В ответ я лишь сжимаю его крепче. Наверное, даже когда приедут врачи, я от него не отлучусь. Буду сидеть с ним так до утра, уложив голову на его колени и чувствуя ладонь в волосах. - Я так не сделаю, - произношу одними губами, потому что обещаю я это не Игорю. Обещаю себе. - Клянусь. Его ладонь, скользнув, оказывается на моей щеке. Ласково пытается вытереть высохшие слезы. Касается все еще мокрых ресниц. Подушечкой пальца пробегает по пушку бровей, нажимает на кончик носа и спускается на губы. Приминает их пальцем, тактильно исследует форму, гладит. В наслаждении я жмурюсь, борясь с желанием по-детски невинно чмокнуть его палец, а затем по-взрослому порочно его же кусануть. - Знаешь, на кого ты похож? - улыбается Игорь. - На Баскова? - Что? - хохочет. - На какого еще... Нет! На... Но я так и не узнаю, на кого же я все-таки похож. По квартире прокатывается песня группы "Кино". Игорь дергается, чтобы встать, но я перепуганно обнимаю его еще крепче. - Посиди со мной! - молю, прижавшись к его животу. - Мне... - он опешивает. С недоумением смотрит на меня. - Мне нужно ответить на звонок, Дань. Сжимаю зубы, но вымученно его выпускаю. Прижимаю колени к животу и укачиваю раненую руку. Странно, но так она болит гораздо меньше. - Что? - рубит Игорь в трубку из прихожей. - Да, я знаю. Да-да, по пятьсот раз мне только повторять не нужно! Нет. Нет, завтра я не смогу. Меня не будет завтра. Ну потому что, по личным обстоятельствам! С Данькой посижу, он приболел у меня, присмотр нужен. Да засуньте этот выговор себе в!.. Приподнимаюсь на локтях. Навостряю весь слух. И губы сами собой растягиваются в чеширской улыбке. - Кто звонил? - лукаво спрашиваю, едва он возвращается. Тигренком извиваюсь на полу. - Мелких не касается, - он подхватывает меня на руки и опускает на кровать. Плотно укрывает одеялом, подоткнув его со всех сторон. - Лежи давай, докторов жди. Так и знал, что в России врачи будут ехать, пока больной не окочурится! - Может, они вообще не приедут? Я уже в норме... - Приедут, Данко, и тебя осмотрят! И руку свою ты им покажешь как миленький! И на вопросы их будешь отвечать честно! И таблетки будешь пить те, которые назначат! Я прячу в подушке улыбку, потому что чувствую в его голосе настоящую обеспокоенность, заботу и даже любовь. Знать бы, какую именно... - Хорошо, - отвечаю. Он осекается. Подавив улыбку, склоняется надо мной и приникает ко лбу холодными губами. Поправляет одеяло. И выходит за дверь. Но ледяной поцелуй так и остается раскалять мой лоб, волнами жара перетекать в грудь и пробуждать внизу живота болезненно-сладкую истому. Я тихонько сползаю с кровати, подбираю свой телефон и укладываюсь назад уже в окровавленных наушниках. Уже тише. Уже с улыбкой - но не от боли. Уже в уютном гнездышке я продолжаю тихонько напевать: - Врачи напишут мне в карточке "неврастеник", лечение: медикаменты и физический труд... - смотрю на замершего с тряпкой Игоря на заставке. Может, из-за этой фотки все и началось, кто знает... - А я, тонущий в иле, молча смотрел вокруг и просто хотел, чтоб меня любили, па-ра-ра-рам... и просто хотел, чтоб меня любили, па-ра-ра-рам... И просто хотел, чтоб меня любили.