Мы побелили солнце

Он еще спал, когда утром я, потирая слипшиеся от гноя глаза, зашел в его комнату. Рука все еще болела: нужно было сменить повязку, обработать рану антисептиком и погладить. Просто погладить, как вечно мечтал я погладить его вены на ладони, но каждый раз подсекал эти проклюнувшиеся колоски желаний на корню. Комната еще хранила остатки пивного запаха и была серой. Точно такой же она была летом, когда я ложился в четыре утра. Еще не до конца светлая, но я уже не рискую споткнуться в темноте о стул, который всегда стоял у моей кровати с водой и фантиками от конфет. Когда я ставил телефон на зарядку; задвигал шторы, чтобы утренний свет меня не разбудил, а потом падал в кровать и долго-долго мечтал, прежде чем уснуть, потому что привык вставать ближе к обеду. Раньше эта серость комнаты меня смущала: ничего себе, уже светает, а я еще даже не ложился! Сейчас же светало, а я только-только проснулся. Осень. Я тихонько прошмыгиваю в спальню Игоря и по привычке задвигаю шторы. Оборачиваюсь на него. Почесываю перебинтованной рукой щеку и улыбаюсь, когда Игорь морщится от жужжания мухи. Лежит на животе, примяв щекой подушку и свесив с кровати руку, а кончик сползшего на пол одеяла едва-едва прикрывает его ступни. Закусываю губу от тоски. Безо всякого стыда задерживаю взгляд на его задравшейся майке и черном облегающем белье, которое даже наполовину не закрывало упругие ягодицы. Но я одной здоровой рукой потираю обе щеки, встряхиваюсь - и поднимаю одеяло. Накрываю Игоря им. Кажется, рядом с ним я разучился стесняться, но мои мысли вовсе не были стеснением. Они - моветон, который его оскорбит. Лишь смахиваю опьяненную осенью муху с его голого плеча. Игорь морщится, натягивает одеяло на самый подбородок и отворачивается, вяло промычав: - Рань такая... Данко, иди спи. Издаю смешок. Да не хочу я спать, Игорь. Если сегодня только наш с тобой день, то я готов не спать вообще, чтобы и все минуты этого дня стали только нашими. Экран его ноута черный, но не закрытый. В косом наклоне на столе выгибается графический планшет, рядом - беспорядочно брошенный стилус и прозрачная кружка с остатками кофе, накрытая листком бумаги (видимо, чтоб у мух не было соблазна в ней топиться). - Ты вчера рисовал? - оборачиваюсь на него. - Когда врачей ждал или... после? Игорь опять что-то мычит. Я сажусь за рабочий стол, укладываю больную руку так, чтобы не задевать рану, и шевелю мышкой. - Эй, какой у тебя пароль? - снова с ухмылкой на него оборачиваюсь. - На горшке сидел король, - он зевает. Явно не хочет выбираться из-под одеяла: ему холодно, хотя только что он лежал полностью раскрытый. - Руки свои от моего Валеры убери. И иди спать, - тянется к телефону, выдергивает его из зарядки и мутным спросонья взглядом смотрит на дисплей. - Восьмой час, Данька! Ты не охренел?! - Ты так-то бы на работу в это время встал, если б не я. Выбираюсь из-за стула, скачу к кровати. Падаю рядом с ним. Забираюсь под тяжелое одеяло и довольно прижимаюсь к его горячему телу. От жары начинает щипать, но отстраняться я даже не думаю. - А нечего было всю ночь рисовать! - кричу ему в ухо. Игорь вздрагивает. Широко распахивает глаза. Смотрит на меня, как на психа - и отворачивается. - Я о тебе думал, - неохотно признается. - Не мог уснуть и пытался отвлечься. Охренеть, ага? - И до скольки ты отвлекался? - тычу пальцем в его спину. - Юлия хоть до середины довел? Он уже переспал с кем-нибудь? - Прикинь, нет. Может, пойдешь и доспишь за него? - Я не хочу, - брякаю, нажимая пальцем на каждый Игоревский позвонок. - Тогда иди и выпей все, что назначили тебе вчера врачи. - Не хочу, - упрямо стою на своем. - Лучше от их химии мне точно не станет! Ты видел, с каким презрением они на меня смотрели?! Они думали, что я обычный суицидальный подросток, у которых депрессия в ноль лет! - В пятнадцать. - Да нет у меня никакой депрессии! Я осенью всегда остро на все реагирую! Представь, что я реально беременный - вот такое у меня состояние! - Ужас, - вздыхает Игорь. - Страх и ужас. Никогда еще не жил с беременным пацаном. Хочешь мел в томатном соусе? Я лишь фыркаю на тупые шутки. Придвинувшись ближе, провожу рукой по длине всей его горячей спины. Он вдруг прогибается под ладонью покорной кошкой и чуть подается назад, прильнув к руке спиной. Вздрогнув, я замираю, а Игорь тут же отстраняется и жалобно шепчет: - Перестань... щекотно... Ойкаю и мгновенно убираю ладонь. Обливаюсь жаром. Нет, Данко, не разучился ты стыдиться, совсем не разучился! Просто поводов у тебя не было: Игорь алчно их не давал. - Прости, - пищу. Отодвигаюсь подальше. - Нормально, - он потирает голые плечи. Поворачивается ко мне. - Так ты не ляжешь? - Не хочу. - И таблетки не выпьешь? - Не хочу, - подпираю пылающую щеку кулаком. - Мне хоть не мешай, а? - Не-а, - смотрю на него из-под полуопущенных ресниц. - Так, - он садится в постели. - И чего ты хочешь? - Хочу провести этот день с тобой. - Будешь мне стилус подавать? - У тебя больше нет занятий? - Екарный Касперский, - он обреченно падает назад в постель. Некоторое время молча пялится в потолок до комичности огромными глазами. - Тащи из ванной аптечку, болячку твою переоденем. - А потом? - А потом ты как мужик выпьешь таблетки, а то еще один такой твой приступ меня в психушку загонит. - А потом? - подползаю к нему ближе и укладываюсь на его красной майке с Че Геварой. - А потом мы с тобой пожрем. - А потом? - не отступаю. Цепляюсь острыми пальчиками за его цепочку и, словно котенок со шнурком, начинаю с ней играться. - Суп с котом! Если хочешь чего-то, то скажи прямо! Я на "Битве экстрасенсов" не регался, и гадалок в бабушках у меня нет! Пересчитываю звенья его потемневшей цепочки. Больше, конечно, мне нравилась не цепочка, а шея, которую она обвивала. И острые лезвия ключиц. И редкие родинки, что золотистыми брызгами ложились на бумажную кожу. И странный дуэт морозного аромата и пива, который от нее исходил. - Помнишь, ты обещал наш бункер украсить? - бросаю цепочку и просто укладываюсь на его груди. Смотрю в глаза. - Лампочек там поразвешать, чего-нибудь прикольного на стенах нарисовать, плакаты разные наклеить? - И что? - После отъезда теть Лоры тебе все время было некогда! И сейчас тебе некогда? Ты можешь хоть один день провести без своих кринжовых комиксов? Игорь сжимает губы. Шумно выдыхает, сжав кулаки. Его взгляд опускается на перебинтованную руку - и он прикрывает глаза. - Уговорил, - выдавливает кривую улыбку. - Тогда быстро иди таблетки пить и жрать, нам еще баллончиками надо затариться. И, Дань... Он привстает в постели. Оглядывается на зашторенное окно и уточняет: - Там же осень, Дань. Все желтое. Неуклюже поднимаюсь. Ерошу воробьиные волосы. - Поле тоже было желтым, - закусываю губу, - но ты же меня через него переводил. - Ну сравнил: поле и, считай, целый желтый мир! - Знаешь, - переплетаю между собой костлявые пальцы, - мне кажется, ты уже в первый день нашего знакомства начал переводить меня через весь желтый мир. - Тем, что назвал тебя беременным и напоил чаем с лимоном? - смеется. Укрывает теплой кистью мою ладонь. Мгновенно покрываюсь мурашками и рвано вздыхаю. Так же я чувствовал себя, когда однажды дикая соседская кошка прилегла ко мне на колени. Попросту замер и боялся ее спугнуть. - Нет, - выдаю ломаную улыбку. - Тем, что светил передо мной своим дурацким свитером и чуть не накормил картофельным пюре. И, задорно рассмеявшись, я вспархиваю с его постели и уношусь в ванную за таблетками. Он не должен знать, как меня обожгло его прикосновение. Он не должен видеть, каким пластилиновым Данькой я становлюсь в его руках. Он не станет этим пользоваться, но растеряет ко мне последние крупицы уважения. Знает, что я люблю его: пусть же думает, что люблю изнеженным принцем, которому приглянулась игрушка - а не игрушкой, которая цепляется за внимание изнеженного принца. Может, поэтому я не хотел становиться покладистым и отбивался на любую его просьбу упрямым "не хочу". Почему же сейчас послушно пью таблетки, перекусываю слабо разведенным чаем с сырной булочкой и тащу ему бинты? Наверное, потому, что люблю я его все-таки игрушкой, как бы не хотел думать иначе. Игорь выбирается из постели перед самым выходом. Почти не завтракает, только схватывает из корзины яблоко и начинает сочно им хрустеть, на ходу натягивая узкие джинсы с двумя цепочками на бедре. - Куртку мою наденешь, - на ходу командует. - Там капюшон до конца застегивается. - И чего, я с застегнутым лицом по улице пофигачу? - А кого тебе стрематься? Тебя все равно никто не узнает и не поймет, какой дебил по улице с застегнутой мордой шурует. - Тебя-то все знают! Нетрудно догадаться, кто... - Все? Вся Москва? Тут я не нахожу ответа, а Игорь сам надевает на меня солнечные очки и накидывает куртку с советскими запахами, протянув молнию до самого верха. - Маньяк, - со смехом комментирую, представив, как стремно выгляжу со стороны. - Амонгус, - возражает, вращая слепого меня в руках, как спиннер, и что-то поправляя. Приобнимает меня сзади за плечи, склоняется к запрятанному под капюшоном уху и вкрадчиво шепчет: - Готов? Кивнув, я вытягиваю вперед руку и развожу пальцы в стороны. Очарованный моментом, влюбленно жду, когда он накроет ее ладонью, крепко сожмет и начнет переводить через пшеничное поле размером с мир, сделавшись моими глазами, ногами и мыслями. И он сжимает. Наверное, только с ним мне нравилось ощущать себя слепым. Может, я даже готов выколоть себе глаза, лишь бы он стал моим путеводителем и каждый раз бережно, чтобы я не споткнулся, помогал спускаться по лестнице. Без умолку рассказывал бы о природе вокруг. О людях. Об осени. О сетке луж на тротуаре. О проезжающих мимо велосипедистах. О своем детстве и группе "Звезда по имени Солнце". Направлял бы, сжимал руку и приподнимал на руки, чтобы пронести в чрево подвала. - Аккуратно, лужа, - он дергает меня в сторону. Кроссовок попадает в воду, и она слегка окропляет брызгами джинсы. - Прямо дальше иди, не сворачивай... Стой! Тут газета в какой-то дряни, лучше обойди, - пихает меня в бок. - В магаз зайдем? - Зачем? - За баллончиками. На стенах будем живописить. А, нам еще надо знаешь че? Лампочки на батарейках взять, а то постоянно телефоном светить - не сахар. Есть такие специальные, которые прям к стенам крепятся. Хоть в магазине личико откроешь, Шамаханская ты моя царица? - В магазине нет листьев. - В магазине есть туева хуча бананов, лимонов, всяких желтых порошков и остальной шняги. - Да привык я не смотреть по сторонам. Игорь, не кипишуй, - дружески толкаю его в бок. - Я себя контролирую. - Ты мне это все чаще говоришь - пугаешь, - Игорь тянет меня за рукав куртки, лихо приподнимает перед крыльцом супермаркета, заносит на ступени и расстегивает наконец лицо. Вроде на меня оборачиваются посетители, но я только отфыркиваюсь на их взгляды и прижимаюсь теснее к Игорю, чтобы все здесь знали: мы вместе! - А у тебя много денег? - потираю вспотевшее после капюшона лицо. Очки, кажется, раздавились и теперь все время норовили съехать с носа. А он лишь отмахивается, с типично Игоревским звонким смехом теребя меня за край спадающей с плеч куртки. Лишь когда я тянусь за корзиной, а он, с улыбкой накрыв мою руку ладонью, выкатывает тележку, понимаю: много. - Пошикуем сегодня на скромную зарплату айтишника, да? - проталкивает меня вдоль рядов, прямо в запахи новой техники и китайской одежды с барахолок. - Прикол этой дыры знаешь, в чем? Здесь есть вообще все, как на вокзале. Видишь? Единственное, что тут не продают, так это рабов, а остальное - хватай, пожалуйста! И тебе сувениры, и тебе... о! Фонарики! Здесь и вправду было все. От вышедших из моды еще в году так две тысячи четвертом полосатых водолазок до баночек с побелками, журналов, лаков для ногтей и даже ошейников, которые я сначала принял за стильные мужские ремни. Вместо банок с красками Игорь щедро сгружает в корзину баллончики для рисования граффити. Мне же говорит бросать все, чем можно будет украсить бункер, и к баллончикам сыплются наклейки, те самые лампы на батарейках, лаки (почему-то мне казалось тогда, что бутылек лака - это мини-краска, которой можно писать на стенах). Со странным, особенным, будоражущим кровь чувством я замираю над стойкой с кипой переливающихся глянцем журналов, которые были запятнаны оранжевыми ценниками. Несмело дернув Игоря за куртку, я прошу: - А можно, - запинаюсь, - мы их раскромсаем, а страницы в бункере на стены скотчем приклеим? Игорь делает большие глаза. Вырывает у меня журнал и кладет на место. Воровато оглядывается по сторонам. - С ума сошел, брось бяку! - шипит. - Ты не хочешь бункер страницами журнала украсить? - Я не хочу украшать бункер полуголыми мужиками! - вскрикивает, делая строгое лицо и подавляя улыбку изо всех сил. - Это что такое? Это жесть! Как такую порнографию еще на видное место кладут? - Они трусы рекламируют! - давясь смехом, отвечаю и в доказательство открываю Игорю рандомную страницу, которую он и так без особого стеснения разглядывает. - Ты трусов мужских никогда не видел? Зачем с мужиками? Давай купим такой же, но с бабами в неглиже? - Щас, - фыркаю. - С ними неинтересно. - А с мужиками интересней? Встречаюсь с его хитрым, совсем не злым и не возмущенным - лишь показушно суровым взглядом. И понимаю, что он серьезно ждет сейчас моего ответа на безобидный с первого взгляда вопрос. Интересней ли с мужиками? Да. - Нет, - играюсь с замочком куртки. - Просто девки все на одно лицо, а мужики разные. Вот этот, кстати, - тычу в глянец, - на тебя похож. Игорь картинно закатывает глаза, даже не взглянув на модель. Тяжело вздыхает. Озирается по сторонам в поисках осуждения, - да когда оно его вообще волновало? - сцапывает журнал и бросает его в корзину. - Ножницы со скотчем-то взял? - криво мне улыбается. Фыркает на мой торопливый, слишком возбужденный кивок. - А если в бункер чужой кто зайдет? Никто чужой в него не зайдет, это наш бункер! Я был уверен, я знал, я чувствовал! Грешники не могут ступать в рай, ангелы не спускаются в преисподнюю, а посторонние всегда будут проходить мимо бункера в чреве умершей пшеницы и никогда его не замечать, словно на него наложено защищающее от посторонних глаз заклинание. Я отмечаю легкое недоумение на лице кассирши, пока она пробивает наши товары - хотя чего такого особенного мы взяли? Баллончики, маркеры, ножницы, журналы, лаки для ногтей - может, мы хотим основать свой салон красоты? Правда, ноготочки наращивать я бы Игорю не доверил - аккуратности у него недостает. - Закрывать тебе лицо? - спрашивает на выходе, перехватывая пакеты удобнее. Киваю. - Точно? А как пакеты потащишь? Разобьешь же все. У тебя и болячка еще. И вести мне тебя как, если у меня руки будут заняты? А давай-ка попробуем с тобой... Быстро застегивает мое лицо обратно. Сует мне пакеты. Только я успеваю сжать здоровой рукой ручку и прогнуться под тяжестью красок, как Игорь лихо подхватывает меня на руки, как невесту на свадьбе или как трехлетнего ребенка. - Пакеты себе на пузо уложи, - шепчет, и с явной гордостью - еще бы, такая гениальная идея ему в голову пришла! Наверное, если бы я высыпал содержимое - Игорь бы высыпал меня и не капли не пожалел. Я, пискнув мышкой, загребаю оба пакета и "укладываю на пузо". Да и думаю я в этот момент почему-то не о том, что нахожусь на любимых руках, и что эти любимые руки несут меня по всей улице. Да и даже не о том, что все люди уж точно завидуют, какой красивый мужчина меня несет - хоть и не видят моего лица. А о том, что стало так страшно что-то просыпать, ведь это просыпанное никто не соберет! А пакеты еще были переполнены и так угрожающе накренивались! - Аккуратнее, - молю, обнимая пакеты двумя руками и прижимая к себе коленками. - Баллончики сейчас высыпятся! - А за себя ты не боишься? - Да пофиг на меня, баллончики же высыпятся! Бункер не покрасим! И журналы с трусами вывалятся, люди увидят! - Странно, что мужик интересуется мужскими трусами, да? Я что-то хочу ответить, но мимо меня так неожиданно быстро и громко проносится машина, окатив всполохом пыли, что в груди что-то подпрыгивает. Я, прокряхтя нечто испуганное, прижимаюсь к Игорю крепче и понимаю, что прямо за решеткой капюшона - его шея, в которую я самозабвенно зарываюсь. - Когда тебе лицо можно будет открыть? - перехватывает меня покрепче. До комичности упорно пытается скрывать тяжелое дыхание от такой ноши. - В бункере. - Точно? Пшеницу давно убрали. - В бункере. А ты устал? А он возмущенно отфыркивается. Останавливается, чтобы перевести дух. Несколько секунд стоит, заглатывая воздух и обжигая дыханием мою щеку даже через капюшон. Выдыхает, выдает что-то бодрящее. Мужественно продолжает путь. И честно доносит до самого бункера. Включив фонарик на телефоне, первым делом достает лампочки. Это такие небольшие кружочки, которые цепляются на стену, как наклейки, а включаются надавливанием на белую поверхность. Они недолговечные, но и бывать мы здесь будем не так уж и часто - тем более, на горизонте маячила зима. Если что - всегда сможем купить новые. - На какую высоту их присобачим? - Игорь опускает руку с фонариком на уровень своих бедер. Вопросительно смотрит на меня. - Ну не так же низко! Повыше. - Зачем выше-то, екарный Касперский? Мы ж только на полу и сидим. Журналы сейчас кромсать будем, ты стоя их будешь вырезать? - Ну не вечно же мы будем журналы резать! - На гитаре играть! Вслепую будешь? Зрение угробишь! - Зачем гитаре зрение?! Мне струны рассматривать? - А выше зачем? Ну зачем? Чего ты тут стоя делать собрался? Я прыскаю. Игорь мой смешок замечает и закатывает глаза. А может и не замечает. А глаза закатывает, потому что вымученно приподнимает лампочку и снова на меня оглядывается. - Еще выше! - взбудораженно подскакиваю. - Издеваешься? - Ну на пару сантиметров! И вообще, я тут бог! А вот теперь прыскает Игорь. - Ты - кто? - весело переспрашивает. - Бог, - спокойно повторяю, подхожу к нему и берусь за его локоть, приподнимая его вместе с лампочкой на желаемую высоту. - Ты же сам говорил, что Данко - это какой-то бог. - Не бог он, - демонстративно скривившись, Игорь отлепляет защитный слой и прикладывает лампу к стене. - Он человек обычный. - А сердце себе он как тогда вырвал? - Так и вырвал - это легенда. - Да плевать! Я в одном источнике прочитал, что имя Данила означает "бог"! Игорь странно на меня смотрит. Щелкает по лампочке, и бункер озаряется тусклым белым светом. Я по привычке отворачиваюсь от задней стены, где покоилось огромное граффити солнца. - А имя Игорь, - тихо произносит, улыбаясь своим же словам, - знаешь, что означает? Защитник бога. - Защитник? Заражаюсь его улыбкой. Подхожу к нему вплотную и пихаю его в плечо. - Так защищай меня! - охмелев от любимых запахов советской куртки и веселых искорок во взгляде Игоря, обнимаю руками его за шею. - Защищай! Почувствовав жар в щеках, глупо хихикаю. Взгляд сам собой опускается на его вишневые, будто накрашенные губы. Я облизываюсь. Тяжело сглатываю. Робко опускаю глаза. Закусываю свои губы и, затаив дыхание, подаюсь чуть ближе - но Игорь тычет меня в бок, и я сгибаюсь от щекотки. - Ты мужиков своих резать будешь или нет? - хмыкает. Делает шаг назад. Отключает фонарь на телефоне. Вынимает из пакета очередную лампочку и начинает сдирать упаковку. Облегченно плюхаюсь на пол. Сердце гулко бьется о ребра, а я обливаюсь ледяным потом при одной лишь мысли, что именно парой секунд назад в тумане наваждения чуть было не сделал. Что это было? Что за морок?.. - Буду, - вытираю взмокший лоб. Блин, он точно видит, как я дрожу! Меня просто колотит! Я дергаюсь от лихорадки! Дергаюсь в такт ударам сердца! - Так режь, - Игорь отворачивается. - А я пока остальные фонарики прицеплю. Только... - голос становится серьезнее, - с ножницами будь, пожалуйста, аккуратен, добром тебя прошу. - А вешать их куда? - даже голос дрожит... Ну молчи, Данко! Просто помолчи пару минут, пока не успокоишься! - Куда хочешь, хоть себе на задницу. Еще бы гейскую порнуху распечатал, мужиков в трусах ему подавай... Сбивчиво киваю. Вскарабкиваюсь на ноги, неуклюже подползаю к пакетам и в треморе дрожащими руками вытягиваю журнал. В упор заставляю себя не оборачиваться на Игоря. Он понял все, что ли? Заметил? Да все нормально, Данко, ну! Ну чего ты распереживался? Ты дурачок, что ли? Ничего же не было! И радуйся, что ничего! Подумаешь, ткнул тебя Игорь... это в его характере! А злой такой он из-за фонариков. Или из-за журналов с мужиками. Или не злой, а как всегда прикалывается. Под этими мыслями немного успокаиваюсь. Даже осмеливаюсь поднять на него глаза. Тяжело вздыхаю и начинаю распаковывать ножницы, а затем - усердно резать журнал на плакаты. Игорь больше ничего не говорит - увлекается разлеплением лампочек на стены. Не могу сдерживаться. Постоянно смотрю на него украдкой, смотрю из-под решетки густых ресниц. Наверное, самое мое любимое занятие: смотреть, как он чем-то занят. Наверное, поэтому я так крепко и люблю ту фотку на заставке, где он сосредоточенно вытирает стол. Наверное, поэтому и прошу о чем-нибудь - снова хочу увидеть озадаченный взгляд, напряженные вены на ладонях и его четкий танец от одного предмета к другому. В такие моменты мне меньше всего хочется его отвлекать. Он странный, временами чересчур прямолинейный и резкий - настолько, что мне хочется его стукнуть! А стукаю только себя. Для профилактики. - Ты режешь или мной любуешься? - замечает. Он всегда все замечает. Чтобы он ничего не замечал, мне, наверное, надо запрятаться в кокон, вколоть снотворного, чтобы не выкинуть палевной фигни, и улететь на другую галактику. Иначе - заметит. - А кем мне любоваться? Мужиками в журналах? - хихикаю. - Екарный Касперский, ну для чего-то ведь ты их купил. - Успею, - дорезаю последнего, собираю все плакаты в стопку и беру в зубы скотч. И сам не знаю, для чего их купил! Может, Игоря подразнить? Мужики-то некрасивые. Все одинаково накачанные, как колбаса с соей. Все гладенькие, прилизанные, в модельных позах - фу прямо. Один только на Игоря похож, да и то как будто с алика. - Красоту наводишь? - ухмыляется Игорь. Я оборачиваюсь и вижу, что лампочки он уже прицепил, и прицепил треугольниками - так, что они идут на спад от верха к низу. - А заднюю стену чего не трогаешь? - Так там же, - запинаюсь, - солнце... Игорь вздергивает брови. Жестом подзывает меня к себе. Достает из пакета баллончик с белой краской и ловко бросает мне. От неожиданности я даже не успеваю поймать - тот со звяканьем падает на землю. - Чего? - выдыхаю. Пячусь. - Мне? Зачем? Игорь кивает на стену с солнцем. Я вздрагиваю и бешено мотаю головой: - Нет, ты чего? Нет! Не смогу я, ты давай! - Я желтого не стремаюсь. - Вот именно! Я не смогу! Мне плохо станет, меня стошнит! Он делает шаг ко мне, но я пулей от него отскакиваю, прижавшись - и как я так умудрился? - прямо к стене с солнцем. Пинком отталкиваю от себя баллончик к Игорю. Перемещаюсь по стене к углу, чтобы в него забиться, но Игорь делает еще шаг - и я замираю. - Ты же не просто пялиться на него будешь, - кивает куда-то позади меня. - Ты его белым закрасишь. - Почему бы не тебе это сделать?! - Потому что это должен сделать ты, Данко. Мотаю головой так отчаянно и агрессивно, что мир вокруг начинает кружиться. От одной только мысли начинает тошнить, а ноги становятся ватными. Я еще не вижу, но уже представляю огромную масляную каплю, которая в размерах даже больше меня и просто давит своей громоздкостью! Это ведь то же самое, если огромное кучевое облако вдруг сорвется с неба и рухнет на маленького тебя, а ты будешь барахтаться в нем, задыхаться и долго, долго умирать... - Пожалуйста, - шепчет он мне, подойдя совсем близко. В руке я снова ощущаю металлический холод баллончика. - Я не смогу... - Не можешь или не хочешь? Вопрос застает врасплох. Я поднимаю на Игоря тревожный взгляд. Вспотевшей ладонью сжимаю баллончик покрепче и, справляясь с дрожью, шепчу: - Давай только вместе, а? Вместе не так страшно... И испуганно прикрываю глаза. Но Игорь касается моего запястья, охватывает его пальцами и бережно, как дикого трусливого бельчонка, начинает выводить из угла-убежища. Встает за спину, разворачивает лицом к стене. Опускает руку мне на талию, а другой приподнимает баллончик в моей ладони. Склоняется к уху и жарко шепчет в него: - Открой глаза. Дергаюсь, пытаюсь вырваться, но Игорь привлекает меня к себе - и я обмякаю. Как котенок, которому кошка пережала зубами холку. - Открой, - с напором повторяет Игорь, чуть ли не касаясь губами мочки моего уха. - Ты не... - Я не уйду. Обещаю. - Побелишь его со мной? - Побелим его вместе, - направляет мою руку с баллончиком на солнце. - А теперь открой глаза, Данко. И я открываю. И оказываюсь один на один с самым страшным из своих снов. Да, мне часто снилось, как я стою - один, замерзший и уставший, стою и не могу пошевелиться. А напротив меня - огромное, бесконечное, бескрайнее, бездонное (я подобрал бы больше прилагательных, если б не был так ошарашен) желтое пятно. Может, солнце и не было таким бесконечно огромным, я не видел. Я смотрел в одну точку, а вокруг... Желтый, желтый, желтый, желтый, желтый, желтый, желтый! И самое страшное, что я не могу даже шелохнуться. Не могу двинуться: тупое оцепенение, паралич, онемение мышц - как еще это называется?! Я чувствую, как дрожат коленки, чувствую даже горячие слезы на щеках! Мне страшно, мне страшно оттого, что даже убежать я не могу! Я не могу закрыть глаза, я не могу отвернуться! Я врос в землю, я превратился в дерево, я окаменел! - Давай, - Игорь наводит мой палец на кнопку распылителя и надавливает. И когда из баллончика вырываются белые струи, хаотичными пятнами ложась на масляную желтизну, я понимаю - оцепенение прошло. Нет, я не пробую пошевелиться, но уже знаю, что смогу это сделать. Смогу убежать при желании, но продолжаю завороженно стоять и смотреть, как снежные брызги перекрывают болезненный цвет солнца. А Игорь ведет. Ведет мою руку, направляя белые всполохи по всему солнцу. Как вел он меня и через золотистое поле. Как вел через осеннюю улицу. Как вел меня через насыщенную желтым жизнь с тех самых пор, как появился в ней в своем лимонном свитере и с цепочкой на шее. Не сразу замечаю, как он отстраняется. Медленно отходит от меня. Отпускает, оставив один на один с половиной незакрашенной махины, но я отрешенно продолжаю забрызгивать стену белым. Так, будто он все еще стоит позади меня. Так, будто все еще ведет мою руку. Так, будто он все еще рядом. Будто я все еще с ним. Но я не теряюсь - чувствуя призрачную руку на локте, продолжаю закрашивать слепящую глаза желтизну. И хоть губы под конец сжимаются, дыхания начинает не хватать, к горлу подступает тошнота и голова кружится все сильнее, но я упорно довожу белый след до самого низа потускневшего граффити солнца. И отхожу, чтобы увидеть всю-всю стену, на которую только пятью минутами назад боялся смотреть. Я уничтожил это масло. Я уничтожил лимонное солнце. Я его преодолел. Я его закрасил. Мы его побелили. - Ты это сделал, Данко! - Игорь вскрикивает в ребячьем восторге, хлопнув меня по плечу. - Ты... ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал?! Ты умница! Ты такой умница, Данко, ты молодец, мо-лод-чи-на! А меня трясет. И не от страха трясет, а от восторга. Неописуемого восторга, что я прямо сейчас, своими же руками закрасил это огромное желтое солнце! Я, я не испугался, я смог! У меня получилось! Содрогаясь от восторга, я медленно оседаю на пол - и Игорь тут же меня подхватывает. Уже в его руках я дрожу, захлебываюсь счастливыми слезами, лихорадочно вжимаюсь в его ветровку и повизгиваю в нее радостной собакой. - Аккуратнее - ты испортишь мою любимую ветровку, - предупреждает Игорь, неуверенно сомкнув руки на моей спине. А я заливисто смеюсь, закашлявшись слезами восторга. Знаю ведь: шутит. Лукавит, врет, налепляет на лицо маску, чтобы скрыть неловкость. Он ведь вообще всегда привык быть пофигистом. Даже со мной. И если что-то действительно его волновало, он этого стыдился. Я знал. А потому - смеялся. - Игорь, - то ли плача, то ли все еще хохоча, я отрываюсь наконец от пропитанной осенними сигаретами и лимонным чаем куртки. Размазываю по горячему лицу слезы, не могу перестать улыбаться. - Как ты это придумал? - Что придумал-то? Это ж не сказка. Догадался. Будем украшать белую стену? Прослеживаю его взгляд. Смотрю туда, куда только что смотреть боялся. - Нет, - качаю головой. - Пусть она будет просто белой. Белое солнце. Назовем так нашу группу? - Нашу группу из двух человек? - ухмыляется. - Мне больше никто и не нужен. - Окей, океюшки. Тогда долепляй оставшихся мужиков и почапаем домой, а то мамка лютовать будет. Осекаюсь. Закусываю губу. Слезы сразу высыхают, но и улыбка испаряется. Снова эта квартира с зашторенными окнами, снова тот напоминающий о вчерашнем стол и бутылки пива в мусорном ведре... снова мать и панический, животный страх, что Игорь снова будет с ней разговаривать и шутить, снова... - А можно... - проглатываю завершение фразы, ведь сам пугаюсь своей храбрости. Однако вновь храбрею и повторяю ее: - Можно мы домой не пойдем, а? Его брови взлетают так плавно и удивленно, как в мультиках студии "Пиксар". Да и лицо становится совсем уж мультяшным. - Не понял... - Давай переночуем здесь? - укладываю руки на колени и примерным учеником смотрю ему в глаза. - В смысле - переночуем? - Сегодня обещали теплую ночь, - начинаю тараторить. - Ну Игорь! Я не хочу возвращаться домой! Мне там плохо, я хочу подольше побыть в этом месте, в нашем месте! - А ты в курсе, что, на секундочку, пшеницу убрали, и бункер теперь стоит посреди голого поля, как прыщ на заднице? Кто угодно может сюда ночью залезть, а ты чем обороняться будешь? Ножницами? - Да сто лет никому этот бункер не нужен! Был бы нужен - уже давно бы тут на твоем солнце пиписьки нарисовали, гитару стащили и плакаты бы все посрывали! Кажется, я замечаю на лице Игоря заинтересованность. Даже лукавость - он подается ко мне любопытным котом, уложив лапки на пол прямо передо мной. - А что ты будешь есть? - мурлычет. - А у тебя деньги еще остались? - Допустим, - озорливо склоняется ко мне еще ближе. Улыбка делается коварной. - Так это ж отлично! Сгоняешь сейчас до магаза, затаришься сухпаем. - А спать мы где будем? - вижу в аквамариновых глазах шаловливые огоньки. Выпрямляюсь. Подаюсь к нему в ответ, пытаюсь считать взгляд. И понимаю, что шалость была скорее шалостью ребенка, который задумал оборвать на соседской грядке весь лук просто по приколу. А потому - бесцветно отвечаю: - Забьемся в угол, накроемся курткой, а вторую положим под голову. - Справедливо, - усмехается Игорь и наконец встает. - Только меня не раздевай, если ночью продрогнешь. Чего тебе купить? Загнанный в смятение предыдущей фразой, не сразу понимаю следующую. - А? - Купить, говорю, чего? - А... Да что-нибудь сухого. Чипсов, бутеров готовых. О, и знаешь? Я магазин здесь поблизости видел! Название не помню, он рядом с парикмахерской вроде! Там мороженку такую классную продают, с Маяковским, с Есениным и всякими разными писателями. Купи, а? Я хотел однажды, но у меня денег не хватило. Чисто попробовать! - А с Цоем есть? С Геварой? - Да не знаю я, сам посмотри! Я бы с тобой пошел, но... - увожу взгляд. Он не уговаривает. Коротко кивнув, касается было ручки двери, но осекается. Подходит к пакету, вытаскивает из него ножницы и, тревожно на меня взглянув, роняет в глубокий карман своей куртки. Взгляд снова отвожу, но теперь смешиваю это со снисходительным фырканьем. И не смотрю на дверь до тех пор, пока он не уходит. Чтобы скрасить ожидание, рассматриваю развешанные плакаты с мужиками. Лампочки, которые асимметрично уходят сверху вниз. Картину с Данко, которую Игорь повесил еще давно. И чудное белое солнце, которое покрасили мы вместе. Влюбленным щенком несусь к нему, когда он возвращается. Выхватываю шелестящие пакеты из его рук и чуть ли не с головой ныряю в пестроту упаковок, среди которой - ни одной желтой. - Ты шоколадно-арахисовую пасту купил! - вою в восторге, дрожащими от счастья руками перебирая продукты. - И о бутылках воды не забыл! Игорь фыркает. - И даже посуду пластиковую! О, эта банка... это что? Варенье? - Яблочное, - откручивает одну из бутылок. - Сейчас все дачницы добро свое в магазины пытаются сбагрить, вот и стоит этих вареньев на полках, солений разных... Дань, на руки мне не польешь? - О, оно вкусное! - подсаживаюсь ближе, беру бутылку и опрокидываю ее перед вытянутыми Игоревскими ладонями. - У меня баба его варила, пока у нее яблоня была, а потом срубила, потому что засохла. А мороженку с Маяком купил? Тот магазин, про который я говорил тебе - ты его нашел? Игорь сжимает губы. Отворачивается от меня, якобы увлекшись пакетами. Холодно отвечает: - Нашел. - Ну? - трогаю его за плечо. - Купил? Или не было? - Не знаю. - Как? Ты не спросил? - Нет. Опускаю руки. Отрешенно смотрю, как он распаковывает нарезку хлеба и пытается размазать по нему пластиковой ложкой арахисовую пасту. - Почему? Почему, Игорь? Он морщится. Бегло на меня взглянув, бросает: - Там баба за прилавком... Я ее знаю. - Знакомая твоя? - Ага, очень хорошо были одно время знакомы, а знакомство прекратили очень уж недружелюбно. - То есть, - с озадаченностью скребу бровь, - вы встречались, а потом поссорились? - Правильно думаешь. - Как с мамой? Он вздрагивает. Сглатывает, чуть не роняет хлеб и оттягивает прокол в губе. Медленно протягивает мне бутерброд, но я не беру. Подползаю ближе. Заглядываю в глаза. И четко спрашиваю: - Игорь, почему ты с ней, если не любишь ее? Мой вопрос его не удивляет. Заранее заготовив ответ, Игорь отчеканивает: - Почему я должен тебя в это посвящать? - Потому что это мое желание, - беру наконец двумя руками кусочек хлеба, мышонком к нему принюхиваюсь и кусаю, сразу измазав губы в шоколадно-арахисовой пасте. - Твое желание? Ты меня с джинном сравнял? - Я же покрасил солнце, - киваю на белую стену. - Ты знаешь, как тяжело мне это далось. Это подвиг для меня, а за подвиг полагается награда! Я же мог вообще попросить тебя о чем-нибудь неприличном, - скрываю румянец за коварной усмешкой. - Но я прошу всего лишь сказать правду. Если ты мне не доверяешь, то почему я должен доверять тебе? Вижу, каким болезненным становится его взгляд. Как он жмурится, опрокидывается на пол бункера и устремляет отсутствующий взгляд в облезлый потолок. Чутким зверьком уловив его состояние, я быстро дожевываю хлеб, укладываюсь рядом и молчу - стараюсь не мешать ему собираться с силами. Смотрю, правда, не в потолок - на него. - Знаешь, - протягивает Игорь, скользя взглядом по паутине трещин, - я никогда не любил Крым. - Почему? - По кочану. Чужой он для меня, хоть я в нем и родился. Каждое лето приезжал сюда, к пацанам, к Дашке с Тимуром, к Бодяге, к Атлету... К Звезде, мать ее за ногу, по имени Солнце! К этому бункеру! Сюда я приезжал, понимаешь?! - А как это свя... - Тише, я пытаюсь собраться! - он как никогда легко раздражается, но скорее от волнения. - Как в универе отучился, так сюда вернулся, - отмечаю, что он сказал именно "вернулся", а не "переехал". - На работу устроился, квартиру стал снимать. Замолкает. Решив его не торопить, я забиваюсь ему под бок и затихаю. Прислушиваюсь к учащенному биению его сердца. - Хозяйка квартиры одинокая была, - вдруг горько усмехается. - Лет уж за сорок. С котиком жила, меня к себе пустила. Ясен буй, зачем. - Это, - задыхаюсь, - та продавщица? - Что? Не-е-ет, тут уже потом я... Но с этой кошатницей я просек простую фишку: любовники за квартиру не платят. Отшатываюсь от него. Чуть не падаю прямо на пакет с банкой варенья. Выдыхаю: - Так ты с ней... - Ага. - Только ради квартиры?! - Верно. - А тебе не... - Было. Но противнее мне было раскидываться деньгами, когда я мог бы потратить их на что-то реально нужное. Новый ноут, например, купить. Для себя что-нибудь, технику какую. Мне по кайфу работать айтишником, но на зарплату особо не разгуляешься и жить свободно не будешь, если станет душить ипотека или бебехи за съём. - Че? - у меня даже не хватает воздуха. - Так ты, - захожусь в кашле, чтобы скрыть заминку, - их всех просто разводил на деньги? И маму тоже? - О, ну ты же не будешь сейчас цитировать мне притчи о добре и зле? Мать свою за пятнадцать лет ты не видел ни разу, чем она тебе не чужая тетка? Кровью? Кружится голова. Я смеюсь, я захожусь в хохоте от абсурдности услышанного. А, может... От облегчения? - Гребаный аферист! - вскрикиваю, пихнув его в бок. - Ты же... Да ты, блин, мошенник чистой воды! - Здравствуйте приехали. Я их в каком, екарный Касперский, месте обманываю? Они сами ко мне катить начинают, а я всего лишь их не отвергаю, потому что знаю, какую из этого пользу можно извлечь. С той кошатницей у нас недолго длилось: она ж чухнула, что мне на нее похер - и выгнала. Перебивался у Бодяги, потом еще с одной познакомился. - А мама? Мама какая по счету? Двадцатая?! - Комплимент заценен, но нет - шестая. - И как?! Как ты это делаешь?! Ты что, Шамаханская царица, что по тебе все с ума сходят?! - О, а ты их совсем не понимаешь, да? - с самовлюбленной улыбкой приглаживает волосы. Щеки вспыхивают жаром. Прикрыв их воротником капюшона, с бешено стучащим сердцем уточняю: - Чего? - Ну, ты же и сам видишь, как я хорош и прекрасен во всем, - Игорь сытым, довольным котом растягивается на полу бункера. После откровения ему явно легче, как легче с выброшенным мешком груза. - А если я матери все расскажу? - подползаю к нему. Просто чтобы проверить. - Не расскажешь, - зевает. - Потому что тогда я уеду к кому-нибудь другому, а составлять проги по решению квадратных уравнений тебе будет некому. - Ты мне и так не помогаешь. - Но всегда приятнее иметь надежду, чем ее не иметь, да? - Цитата прям в стиле фразочек про волка, - заливаюсь счастливым смехом, бросаюсь на пол к Игорю и стискиваю его в объятиях. Я был счастлив. И, наверное, впервые за долгое время так сильно, по-настоящему. Стукните меня кто-нибудь, и стукните посильнее, ведь я должен был бы расстроиться, разозлиться на Игоря, перестать с ним общаться: ведь он обманывает мою мать, которая искренне, слепо его любит и не замечает даже с его стороны откровенного равнодушия. Но я... Я был рад. Я заобожал его еще больше, заобожал каждой клеточкой своего тела. Самозабвенно жался к нему со спины и с жадностью дышал им. Опьяненный словами, я не мог рационально оценить признание. А рациональные мысли были так близко... - Так, - смеюсь, тычась мордочкой в его шею, - они тебя все время бросали, да? - Нет, иногда я их, когда находил кого получше. Просто начинал вести себя с ними, как последнее дерьмо. Всегда помогало. Только сейчас рациональные мысли наконец до меня доходят. - А меня, - сглатываю, - ты тоже... используешь? - А у тебя есть квартира? - оборачивается на меня через плечо. - Да кто тебя знает, может... - Дань, у меня от тебя никакой выгоды, только одни проблемы. И в последнее время, - проницательно на меня смотрит, фыркает и опять отворачивается к стене, - эти проблемы медленно превращаются в одну большую. Только, Дань, - голос неожиданно серьезнеет. - Послушай меня, пожалуйста, сейчас. Послушай очень внимательно. Я серьезно. Я бы реально хотел, чтобы ты... Он осекается, проглотив завершение фразы. Тревожно переложив ладони на его живот, я подаюсь к уху и шепчу в него: - Чтобы я что? Знаю, что он скажет, но уже этого разговора не боюсь. Лишь нежнее его обнимаю и теснее жмусь, заглатывая обожаемые запахи Игоревской шеи. Но он под моими руками сжимается. - Ничего, Дань. Я... я утром тебе скажу, ладно? Сейчас я чутка устал. Отдохнем, а? - Отдохнем, - с облегчением выдыхаю. Прячу замерзающие ладони под его куртку. Он тут же накрывает их своими руками, чтобы лучше согреть. Прикасается аккуратно - пытается не потревожить вчерашнюю рану. И против всякого здравого смысла я понимаю: крепче всего я буду спать только рядом с ним. Не потому, что люблю. Потому что доверяю. И совсем уж против здравого смысла знаю: после его признания доверяю я ему гораздо больше. Он не признался бы, если б меня не ценил. Согревая ладони о его горячий живот, я слепляю глаза. Засыпаю. Под тусклое сияние дешевых ламп и ореол осевшего на стене белого солнца.