Дети Атланта

Постояв на месте, городская всё-таки разворачивается и идёт прочь. Первое время бредёт бездумно, не разбирая дороги, будто с завязанными глазами; потом возвращается на прежнюю тропку. Ускоряет шаг. Следовать за ней бесшумно и незаметно, шагах в тридцати, — проще простого. Не то чтобы Бродяга и впрямь её в чём-то подозревал. Ему скорее просто любопытно понаблюдать, как изнеженная девица из Полиса будет сейчас вздрагивать, замирать и приседать от каждого шороха. (Правда, ножичек у этой неженки довольно серьёзный, даром что взяться за него она не умеет. Откуда?..) Ишь ты, до сих пор сжимает в руке. Видимо, это придаёт уверенности, как всем, кто к оружию непривычен. Тьфу, всё им игрушки, этим браслетникам. Конечно, девчонка и вздрагивает, и оглядывается по сторонам. Но — идёт. Когда деревья редеют, она неожиданно останавливается. Роняет лямку мешка на локоть. Вытряхивает оттуда термос и одним духом, прямо из горлышка, опустошает его до дна. Бродяга, кажется, различает, как у неё дрожат руки. В лесу — не дрожали. Край горизонта раскалён последним вечерним пламенем. По правую руку собирается ночь. А впереди уже вырастает исполинский мерцающий свод Купола. На секунду на руке девчонки — как раз против заката — вспыхивает блик. Браслет. Досадно, он так и не обратил внимания, какой у неё статус. Раззява! Хотя ведь, по сути, все жители этого Полиса одинаковы… Тот чудила с кудряшками, что сегодня за каким-то лешим уже повторно наведывался в лагерь, — снова трепаться о чём-то с Бардом, сколько ни расспрашивай, тот лишь загадочно отмахивается, — он, например, платиновый. Как сам Правитель. Охренеть, какой почёт для отверженных. А она-то, интересно, что за птица?.. Однако доложить отцу будет не лишним. А вот Волки… ладно, пока ни к чему грузить их по пустякам. Фигурка превращается в точку и исчезает. Город поглотил свою часть. Бродяга поворачивает в лес. * * * Бард, по своему вечернему обыкновению, сидит у костра и предаётся размышлениям. Значит, выдался относительно спокойный конец дня, и не понадобилось ни налаживать капризную технику, ни чинить чьи-то забарахлившие… отношения. Приёмный отец, этот инженер, священник и дипломат в одном лице, дорожит нечастыми минутами отдыха. О чём, правда, он думает в такие моменты, Бродяге решительно непонятно. Да и, в конце концов, так ли важно?.. Слишком сложна его философия для мест, где главное — клыки поострей да нюх потоньше. Рассуждать о высокоумных вещах хорошо где-нибудь… вот именно, в сытом и безопасном Полисе. Впрочем, отец безусловно умнее всех граждан Полиса вместе взятых. Очки Барда выглядывают дужкой из нагрудного кармана. Тем не менее, в сторону Бродяги он оборачивается раньше, чем тот решает объявить себя. Верно. Философ тоже не имеет права здесь быть рассеянным. — Ну, как нынче охота? — привычно интересуется Бард. — Чисто, — Бродяга садится напротив, поджав ноги. — Вот только городская какая-то ошивалась неподалёку, — добавляет он, стараясь, чтобы звучало как можно более небрежно и незначительно. — Браслет не запомнил, хрен там разглядишь в темноте, что за браслет… Бард приподнимает бровь. Вся созерцательность с него вмиг слетает. — Городска-ая? Ого, да неужели? — он делает ударение на окончании. Как будто не всё равно, кто шастает вблизи лагеря — парни или вот такие чокнутые девицы. — На полпути от Купола примерно. — Про оружие он, понятно, не упоминает. Не тот случай. Бард надевает очки. Болезненно зажмуривается, снова снимает. Трёт двумя пальцами переносицу. Он всякий раз так делает, когда чувствует некую загвоздку. — И что же ты, упустил её?.. От такой вопиющей неправды Бродяга стискивает зубы. — Сказал, чтобы шла назад и не оглядывалась, — сумрачно отрезает он. Отец явно чем-то недоволен, а чем — хоть тресни, не считывается. Это раздражает, вкупе с его привычкой поддевать по поводу и без повода. — Ох, сын мой, — вздыхает Бард, — ты бы лучше прямо сюда её привёл. А не разводил, понимаешь, романтику в кустах… — Да я!.. — Бродяга наконец задыхается от возмущения. — Она же… Да как ты подумал вообще!.. «Проклятая браслетница… обход… зачем… да что я вообще несу?!» Слова вылетают сами собой, а в голове прочно засела одна мысль: отец, похоже, до сих пор не воспринимает его всерьёз. — Всё-всё, молчу, — Бард шутливо поднимает ладони. — Твой моральный облик безупречен, я понял. Но в следующий раз, будь добр, сопроводи барышню лично ко мне. — Думаешь, она ещё попробует сюда сунуться? — Бродяга крепко в этом сомневается. Руки у девчонки на пустой дороге всё же дрожали знатно. «Пройти дай, псих»… Если она возьмёт и заявится в лес снова, неизвестно ещё, кто выйдет психом. — Я почти уверен, — Бард кивает, словно уяснив что-то для себя. — Так что будь начеку, вождь краснокожих. Странно всё это. До чёртиков. На секунду кажется, что Бард знает нечто, а ему тайну не доверяет. Бродяга отметает эту мысль. Муза уже спит в палатке — опять пробегала где-то весь день. Стрекоза, фантазёрка. За ней тоже нужен глаз да глаз. * * * Следы престу… приключения уже ликвидированы, то есть запихнуты в тот самый дальний угол гардероба. Рюкзак на всякий случай пока не разобран. Теперь Андромеда сидит с ногами на диване, на полгромкости врубив музыкальный портал, и, сосредоточенно сведя брови, поглощает не пригодившийся в походе шоколадный батончик. Заячий хлеб, как забавно называет такие вещи отец. Вернуться, благодарение судьбе, удалось раньше него. Чувства после вылазки… смешанные. Не то чтобы испытание совершилось в полной мере. Но и проваленным его назвать язык не повернётся. Сдюжила ведь? Не побежала? Небольшой, но беспокойной занозой сидит дурацкая стычка с мальчишкой-изгоем. Драным, раздражающим, наглухо отмороженным, невесть что о себе возомнившим, да к тому же до обидного мелким и щуплым с виду. Если бы не он, глядишь, и к лагерю как-нибудь выбралась бы. Тогда он увиделся узким пятном колючей тьмы, почти сливающимся с чащей. Детали зачем-то начинают проявляться сейчас, как давние рисунки пальцем по запотевшему стеклу. Лезвие, формой напоминающее клык; пара длинных ссадин на руке, — рукава закатаны до локтей, — прореха у плеча на куртке, злые, вызывающе неправильные черты… Зачем? Ещё и это замечание насчёт хвата ножа всплыло. Блеск. Андромеда морщится. Не хватало только копаться в каждом из немногих слов, услышанных от дикаря. «Бешеная». А ведь недурно, если поразмыслить. Не трусиха, не сопля, не белоручка. И подавно не какая-нибудь пошлая «крошка», бр-р. Вон Икара через раз называют сумасшедшим — но в этом неизменно виден проблеск восхищения. Вот как… Вот, значит, чего ты стоишь. Андромеда машинально комкает в руке обёртку от шоколада — до состояния камешка. Пружинисто поднимается и застывает посреди неосвещённой комнаты. Открывает форточку. Так случается — вдруг тянет сдёрнуть наушники, оторваться от экрана или книги, походить взад-вперёд, словно ловя ускользающую волну предчувствия. В доме напротив горят только два окна. Из-за этого кажется, что на тебя глядит какой-то грустный и мудрый великан. Страж города, обречённый на вечную бессонницу. Скоро двенадцать. Интересно, в лагере Изгоев рано ложатся спать? Мысль не обретает завершения: внизу чуть слышится механический, дружелюбно-нейтральный голос автомата «…добро пожаловать». И затем — тяжёлые шаги. Андромеда, подумав мгновение, спускается. — Ну, приветствую. Всё не спишь, полуночница? Отец мимоходом треплет её по голове, как маленькую. Подростком она артачилась, потом перестала. Ему это, похоже, нужно. Костюм на нём серо-стального оттенка, как предгрозовое небо. Или броня какого-нибудь средневекового рыцаря. Та же броня ощущается и в осанке, и в чеканном, неподвижном выражении лица, и в углубившейся вертикальной складке меж бровей. Видимо, на работе возникли нелады. И, скорее всего, лучше прямо сейчас не спрашивать — какие… Прежде чем уйти к себе, отец коротко задерживает на ней взгляд. На долю секунды Андромеде кажется, что он знает о её неудачном походе в лес. Должно быть, иные вещи можно прочесть не по грязным ботинкам (вычищены старательнее, чем на учёбу), и не по времени возвращения (никто не засёк, у Икара давно потушен свет), а по… выражению глаз, что ли? Ещё секунду ей отчаянно хочется всё рассказать. Прямо всё-всё, вплоть до последних слов того… изгоя. Право, глупее было бы только отпрашиваться накануне. Андромеда вовремя прикусывает язык, произносит поспешное «спокойной ночи» и удаляется. Фух. Замысел на ближайшие дни, однако, у неё намечен. Что ж, бывало, с Эвереста спускались, не достигнув вершины. Но кто сказал, что на этом восхождения следует прекратить?