прикосновения

Чонвон посмотрел вниз, в самую гущу темноты, что клубилась меж их телами. — Сними, — спокойно, но требовательно сказал он. Они сидели на выдолбленном в крыше широком балконе, в двух мягких креслах, больше похожих на плюшевые капли дождя, и были закутаны в тонкие одеяла. Ночное полотно неба, возвышающее над их головами, все было продырявлено сияющими звездами. Они находились в загородном доме семьи Джея, и здание возвели на круглой поляне, окруженной деревьями, и сейчас листва этих деревьев, потревоженная ветром, едва заметно покачивалась из стороны в сторону. Это была идея Чонвона — провести вместе выходные. Вместе — значит только они вдвоем. В двухэтажном здании больше никого не было. На многие километры вокруг — тоже. Тут даже связь была крайне плохая — здешний поселок еще только строился, и загородный дом семьи Джея в нескольких комнатах оставался пуст, совершенно без мебели. Только в кухне, в ванной и в комнатах родителей Джея и самого парня совсем недавно закончился ремонт. Чонвон об этом узнал, так что — да, он удивительно настойчиво в течение нескольких дней предлагал Джею провести время вдвоем вдали от остального мира. Чонвон знал, что Джей крайне сильно боялся общества людей. Один лишь взгляд на толпу мог испугать его настолько, что Чонвону приходилось еще несколько часов его успокаивать. Никогда — объятиями, но всегда — словами. Джей боялся, что он мог кого-нибудь убить. Все дело было в его руках. Чонвон узнал про это, потому что однажды увидел, как от легкого прикосновения Джея какой-то незнакомый парень упал наземь и забился в судорогах от прошедшей, как молния, сквозь все его тело боли. Этот незнакомый парень откровенно приставал к Чонвону, а в какой-то момент даже прижал его к стене и залез языком в рот, поэтому у Джея просто не осталось выбора. Вот тогда-то и выяснилось, что Джей мог одним лишь своим прикосновением причинить столько боли, сколько он никогда не причинял удовольствия. Чонвон настойчиво повторил: — Сними перчатки, Джей. Они пили вино, и напиток наконец-то ударил им обоим в голову. Джей посмотрел на свои скрытые перчатками руки. Он мог причинить боль, и это его пугало, но страшнее боли его пугала возможность одним своим прикосновением заставить человека корчиться от удовольствия. Судя по всему, его прикосновения обжигали лишь тогда, когда он был зол или взбешен, но в обычное время от его прикосновений все внутри переворачивалось вверх дном. Чонвон знал об этом только со слов самого Джея. — Обязательно? — спросил Джей. В темноте Чонвон плохо видел его лицо, но по голосу он понял, что Джей был испуган. — Мы здесь вдвоем, — напомнил Чонвон. — На многие километры. Тут никого нет, кроме тебя и меня. Он почувствовал внимательный взгляд, которым Джей посмотрел на него в ответ. Чонвон лишь хотел, чтобы Джей перестал себя ненавидеть. Было невыносимо видеть, как человек изводил себя постоянными запретами: «нет, я не могу этого сделать, потому что это означает, что мне надо снять перчатки, нет, я не могу тебя обнять, хотя тебе это требуется, нет, чонвон, я никогда не смогу прикоснуться к тебе» Он вытянул руку в темноту и слепо нашел плечо Джея. Джей тут же вздрогнул от этого прикосновения. Он сам никогда этих прикосновений не дарил, а потому не мог привыкнуть к ним в любом виде. Инстинктивно он дернулся в сторону, но Чонвон сжал пальцы, впившись в ткань его толстовки. Сейчас было знойное лето, но по ночам опускался страшный холод, и потому оба они были одеты в толстовки и штаны и завернуты в длинное, тонкое, но теплое одеяло. — Джей, просто сними перчатки. Еще несколько минут Джей молчаливо колебался. Что ему следовало сделать? Он мог снять перчатки, но никогда не прикоснуться к Чонвону, но он знал Чонвона слишком хорошо, чтобы так ему доверять — он ведь в любом случае найдет возможность подставиться под его ладони. Он найдет любой способ доказать, что Джею нечего было опасаться. Наверное, только поэтому не за чем было ему противостоять. Вобрав в грудь побольше морозного воздуха, Джей медленно стянул с рук перчатки. Холодный воздух тут же мягким прикосновением скользнул по его сухой коже. В темноте Джей вгляделся в каждый изгиб своих пальцев. Рука Чонвона все еще лежала на его плече. — Видишь? — спросил Чонвон, но от того, что он едва не перекатился из своего кресла в кресло Джея, его шепот дуновением ветерка коснулся оголенной шеи. Еще чуть-чуть — и он буквально навалится на Джея, если не пересядет ему на колени. — Никому не стало больно, — несколько секунд он еще подумал, — и хорошо тоже. Это была самая неловкая часть проклятия Джея — а именно проклятием он называл свою способность. Оказывается, причинять боль не так страшно, как доставлять одним прикосновением нескончаемое удовольствие, от которого вдребезги разбивается тело. Чонвон вернулся на свое место и поднял бокал с вином, сделав поспешный глоток. Теперь они молчали, как молчали до этого, но никого из них тишина никогда не тяготила. Смотреть на звезды, погрузившись в собственные мысли, и чувствовать дыхание рядом сидящего человека, а в самые беззвучные минуты — удары сердца, что могло быть волшебнее этого момента? Но Джей почувствовал, что ему чего-то не хватало. Будто он надеялся, что Чонвон позволит прикоснуться к себе, — а Джей только и хотел, что прикоснуться к нему, впервые без перчаток, — но вместо этого Чонвон решил, что Джею достаточно просто снять перчатки, чтобы свыкнуться со своим проклятием. На деле это было совершенно не так. Джей невидящим взглядом разглядывал очертания ладоней и пальцев, будто не мог поверить, что под кожей у него клубилась сила, никому не знакомая и всем кажущаяся удивительно пугающей, — всем, кроме Чонвона. Единственный человек, который иногда забывал, что Джей был не таким, как все, оставался его друг. Этот друг даже сейчас делал вид, будто Джей не мог, в теории, убить его одним прикосновением. — Холодно становится, — сказал Чонвон спустя несколько минут. — Передашь мне плед? Джей огляделся. Где же находился этот плед? Он лежал у него в ногах, как и длинный и теплый ковер, растянувшийся по всей территории балкона. Джей зарылся пальцами в мякоть сложенного пледа — это было больше, чем удовольствие, больше, чем сама жизнь. Джей еще мгновение наслаждался этим прикосновением, а затем подхватил плед и протянул его Чонвону. Чонвон накрыл руку Джея своей. И тут же дернулся в сторону, шокировано выдохнув. Плед упал между ними, как и темнота. Это было первое их прикосновение. Первое, от которого тут же разбилось дыхание — что у Чонвона, что у Джея. У Чонвона не было той же способности, что и у Джея, и все же Джей удивился обжигающему прикосновению не меньше друга. Будто на мгновение они поменялись местами. В темноте послышался ворох тканей. — Джей, может мы?.. — Нет, — твердо ответил Джей. Нет, никаких прикосновений. То, что сейчас произошло, было лишь случайностью. — Джей… — выдохнул Чонвон. — Я знаю, знаю, — поспешно ответил Джей. — Я тоже хочу попробовать… но я не могу. — Джей, я воспринимаю боль, я могу сказать тебе остановиться. Я не буду терпеть. Обещаю. Джей посмотрел прямо в отблеск его глаз. — Точно? — Точно. — Ты скажешь мне остановиться, если тебе будет очень хорошо? — Я подумаю. — Чонвон, — строго прозвучал его напряженный голос. — Моя сила — это существование противоположностей. Боль сильна, но удовольствие, которое я могу тебе причинить, нисколько не меньше этой боли. Иногда граница противоположностей стирается, и тогда ты не различаешь ни того, ни другого. Тебе станет так хорошо, что это дойдет до боли, а если тебе будет слишком больно, мозг, пытаясь себя сохранить, обратит эту боль в удовольствие. Поэтому ты должен понимать, что я не буду переходить никаких границ. — Я понимаю, — согласился Чонвон. Он был согласен на что угодно, лишь бы Джей прикоснулся к нему. И это было не от желания узнать, действительно ли его руки, его пальцы заставят его трепетать, нет, совсем не поэтому, — ему было важно почувствовать, как мягко эти руки могут рисовать линии его тела или врезаться в прутья его ребер, или обводить абрис ключицы, или впадать в углубления мышц. — Пообещай мне, — настойчиво повторил Джей. Он не заметил, как их лица сделались ближе, как громкость их голоса врезалась в уши, и потому они перешли на шепот, он даже не заметил того, как руки Чонвона замерли в нескольких дюймах над перевернутыми ладонями Джея. Никакая близость никогда не пугала их так, как сейчас. — Я обещаю, — выдохнул Чонвон. — Хорошо, — кивнул Джей. — Тогда… вернемся домой. Здесь холодно. Чонвон и не заметил, что в ночной тишине и темноте действительно было холодно, пока он не оказался в гостиной комнате, где все еще не было практически ничего, кроме вмонтированного в стену телевизора и пушистого, мягкого ковра, кроме камина, в котором медленно на почерневших бревнах волнами перекатывалось угасающее пламя. Джей принес из комнаты родителей подушки и несколько одеял и расстелил на полу. Чонвон заставил огонь в камине разгореться сильнее. Лишь когда жар открытого пламени сухим воздухом прокрался в легкие, Чонвон отполз от камина и подсел ближе к Джею. В гостиной комнате находились французские окна, и белоснежный лунный свет лег на парней так, что Чонвон мог видеть лишь половину задумчивого лица Джея. Руки у него едва заметно подрагивали. Чонвон сел прямо напротив него, погрузившись в ворох одеял и подушек, и на мгновение задержал дыхание. За спиной у него тихо работал телевизор — шла какая-то нелепая программа. Что же, теперь осталось сделать первый шаг. После первого шага нельзя останавливаться. — К чему я могу прикоснуться? — тихо спросил Джей. — А к чему ты хочешь прикоснуться? — спросил Чонвон в ответ. Это означало, что у него не было лимита. Лимит был только у Джея. Было интересно узнать, где пролегала черта его благоразумия. — Мне раздеться? Чернильные зрачки в глазах Джея разбухли и едва заметно подрагивали. — Обычно эта… сила, — он на мгновение запнулся, — может проходить и через одежду, но… в «чистом» виде она сильнее всего работает напрямую… — Хорошо, — ответил Чонвон; он больше не знал никаких слов. — Раздень меня, если понадобится, — он услышал, как Джей подавился воздухом. — А теперь прикоснись. К талии, если так удобно. На мгновение Джей посмотрел ему прямо в глаза — впервые с того момента, как они начали этот разговор. Впервые с того момента, как они оба заметно пересекли мутную границу их дружбы. А затем, набравшись храбрости, он приблизился к Чонвону, его руки застыли в нескольких дюймах от скрытой под тонкой тканью толстовки талии, подрагивающие, наполнившиеся силой. И когда Джей все же прижался ладонями к изгибам Чонвона, сам Чонвон подскочил на месте от неожиданности и резко выдохнул. — О-о-о, подожди, — прошептал он. Джей тут же вернулся обратно. — Подожди, на голой коже будет сильнее? — Должно быть, — ответил Джей, держа одну руку в другой, как если бы он обжегся. — Понимаешь, у человека тоже есть свои особенные точки. Твоя шея, твоя грудь, твои бедра, твои губы, — если я единожды прикоснусь ко всем этим местам, эффект будет такой же, как если я буду в течение нескольких минут прикасаться к любой другой части тела. Напрямую, без одежды. — Хорошо, — снова ответил Чонвон. — Это мы тоже попробуем. Чонвон никогда бы не мог представить, что сложнее всего сдерживать голос, когда тебя накрывает волной удовольствия. Он прикусил язык и постарался подумать о чем-нибудь сложном, об вычитании и умножении, пока руки Джея гладили его тело сквозь ткань толстовки. Как эта сила могла быть как будто разбавлена водой, если сейчас у Чонвона ломалось дыхание и едва заметно подрагивали пальцы, которыми он сжимал штаны? Джей выглядел сосредоточенным. Он все боялся, что Чонвон попросит его остановиться, — честно признаться, в некоторой степени он даже надеялся, что Чонвон остановит его и скажет, что больше они никогда не продолжат, потому что сила у Джея — сила мифического чудовища, и быть зависимым от этой силы все равно что оставаться наркоманом всю свою жизнь. Но Чонвон не издал ни звука. Он лишь выгнулся в спине навстречу чудотворным рукам Джея, едва придерживая свое тело, и вот-вот готовился рухнуть на ворох одеял, и когда это случилось, Джей подхватил его, намного сильнее впившись ладонями в талию, и тут же навис сверху. Вот тогда-то Чонвон не сдержался и едва различимо заскулил, спрятав лицо в мякоти подушки. Он лежал в ворохе одеял, скрывая собственное раскрасневшееся, пылающее жаром лицо, и его грудь то высоко поднималась, то глубоко опадала. Джей застыл над ним, и его руки ладонями врезались в тонкий ковер по обе стороны от талии Чонвона. Джей испуганно замер, не зная, мог ли он продолжить или нет — Чонвон ведь обещал, что остановит его, если не сможет терпеть, но вот он уже не мог терпеть, а никакого запрета Джей так и не услышал. — Джей, — вдруг выловил он тихий выдох Чонвона. — Джей, я в порядке, правда. Голос его дрожал, слова застревали в горле, буквы кололи язык. Джей подумал: как же Чонвон будет извиваться под его руками, если он обжигающе-горячими ладонями прикоснется к его оголенной коже? Неужели Чонвон не сойдет с ума? Сейчас он весь трепетал от удовольствия, но оно — лишь капля в море, лишь незначительная часть того, что Чонвону еще придется испытать. Джей изменил положение собственного тела. Быстро, как только мог, и практически не прикасаясь, он перевернул Чонвона на бок и тут же упал в ворох одеял, уставившись в чужой темный затылок. Опьяненный близостью Чонвон испуганно дернулся и попытался перевернуться. Джей слепо нашел язычок молнии на его толстовке и быстро распахнул одежду так, что теперь под его ладонями находилось оголенное тело. Прижавшись взмокшим лбом к подрагивающей спине Чонвона, Джей невесомо прикоснулся к напряженному, сведенному судорогой животу, будто играл на волшебном инструменте. И как любой волшебный инструмент, Чонвон тоже издавал чарующие звуки. Чонвон больше не мог терпеть, и Джей это знал. Он знал, что от недостатка удовольствия нет никакого спасения — это как если бы корабль застыл в море во время штиля, сухой, нагретый воздух обжигает легкие, ветра нет, и никто не может сказать, когда это закончится или как долго это будет продолжаться. Вот и удовольствие напоминало застывшие волны, спокойные, прозрачные, — они просто были. И удовольствие тоже просто было. Как глухая боль, еще некоторое время распространяющее по всему телу, но уже как будто отошедшая куда-то в сторону, не столь яркая, чтобы обращать на нее внимание. Джей впитал в себя запах толстовки Чонвона. Он увидел, что край одежды сполз с чужого плеча, и теперь белоснежная кожа жемчугом сияла в бледном свете прокравшейся в комнату луны. Еще несколько мгновений Джей балансировал на грани, пальцы его комкали распахнутые края толстовки — и затем ладони летуче прикоснулись к оголенной коже твердого, как камень, живота. Чонвон громко задохнулся, выгнулся и прикрыл раскрытый рот подрагивающей рукой. Джей услышал звук, который должен был сорваться с раскрасневшихся губ, но заглох в горле — это должен был быть стон. Громкий и неожиданный, и сладостный, от которого бы все внутри перевернулось, но Чонвон боялся. Боялся, что, если он будет слишком громким, Джей тут же прекратит эту пытку. Джей уже не надеялся, что когда-нибудь Чонвон его остановит. Он шел на этот эксперимент, уже откуда-то зная, что Чонвон вытерпит все, что только он сможет дать. Именно поэтому, с течением времени, руки Джея сильнее прижались к шелковой коже, и вместо того, чтобы подумать о том, что удовольствие может перетечь в боль, что Чонвон сойдет с ума, что оба они скатятся в бездну, — вместо всего этого Джей подумал о том, что он впервые мог прикасаться к другу. Впервые — обвести углубления, выпуклости у подвздошных костей, выпирающих, как морские скалы, или вознестись к груди и обвести очертания застывших сосков. Но Чонвон его остановил. Так резко, что Джей даже не сразу осознал это: — Стоп, хватит, — прозвучал тихий, отрывистый голос. — Прекрати, пожалуйста… Он говорил медленно, не особо повелительно, а жалобно — как если бы Джей пытал его снова и снова, и от усталости Чонвон вовсе разучился говорить. Джей тут же убрал руки, приподнялся и отодвинулся в сторону, наблюдая за тем, как Чонвон корчился на смятых одеялах. Руки его вцепились в разбросанные подушки. — Ты в порядке? — прошептал Джей. Чонвон медленно перевернулся на спину и уставился блестящими от слез глазами в мутную белизну высокого потолка. — Я в порядке, но мне… мне важно видеть твое лицо, — ответил он. Джей услышал его тихую просьбу, но еще несколько секунд сидел в отдалении от подрагивающего тела. Он дождался, когда глубокое и шумное дыхание Чонвона выровняется, а грудь перестанет судорожно подниматься и тут же опадать, и лишь тогда он придвинулся ближе, пытаясь понять, как ему следовало теперь расположиться, но Чонвон просто развел бедра, будто приглашая, — наверное, этими бедрами он хотел задушить остатки холодного разума Джея. Теперь Джей видел каждый изгиб тела, которое никогда перед ним прежде не оголялось. Чонвон весь сиял в слабом, бледном свете луны. Казалось, эта дымка призрачным маревом опустилась на образ упавшего с небес Чонвона. Джей не верил собственным глазам, более того, он не верил, что мог прикоснуться проклятыми руками к божественному изваянию. Джей почувствовал ладонь, которой Чонвон прикоснулся к его бедру в немом желании продолжить эту пытку. Пальцы, в кончиках которых скрывалась дьявольская сила, игриво прикоснулись к изгибу талии, прочертили линии от самого края штанов до белоснежной груди и обхватили шею. Чонвон выгнулся ему навстречу, а затем перестал дышать. Ладонь Джея слабо обернулась вокруг шеи, а фаланги прижались к сумасшедшему биению жизни в тонкой, как ветка дерева, сонной артерии. Сильнее всего дрожали бедра, которыми Чонвон прижимался к Джею. Чонвон то вытягивал ногу, как артист балета, и опускал голень на плечо Джея, то казалось, будто через всего его тело молнией проходила судорога. Другая рука Джея рисовала на его коже обжигающие рисунки — будто прикасался открытым пламенем. Это был волшебный миг — миг сказочный, миг нереальный, миг, которого никогда не должно было быть, но вот Джей собственными глазами видел, как Чонвон задыхался в экстазе, как с его полных, кроваво-красных губ срывались глубокие выдохи и как его руки слепо и бездумно искали самого Джея, что угодно от Джея: его бедра, его тело, его лицо, Чонвон прикоснулся бы ко всему, до чего смог бы дотянуться. Разрушилась ли от этого их дружба, обратились ли в прах все эти месяцы, прошедшие после их знакомства? Впервые встретившись с Чонвоном, Джей сразу понял, что он приведет его к падению. Только он никогда не знал, что Чонвон возжелает пасть вместе с ним в какую угодно адскую хлябь. Мутная поволока накрыла глаза Чонвона. Что билось внутри его содрогающегося тела? Как остро он чувствовал силу, что перетекала от рук Джея под самую кожу? Сколько мыслей осталось внутри его головы? Когда эта пытка закончится, о чем в первую очередь подумает Чонвон? Джей не хотел бы, чтобы Чонвон начал сожалеть о случившемся. Красноречивее его тела, его жарких вдохов и выдохов были только его руки, блуждающие по тонкому стану Джея. Они то приподнимали край толстовки и прикасались к разгоряченной коже, то сжимали обтянутые штанами бедра, то застывали где-то под одеждой в том самом месте, где находилась неприкрытая полоска кожи, пальцы цеплялись за самую границу — Джею даже на мгновение показалось, что Чонвон хотел бы стереть эту границу. В каждом легком движении Джея сквозило нежностью. Пальцы его будто осторожно прикасались к черно-белым клавишам рояля. Чонвон рвал зубами подушку. Он задыхался, воздух все никак не мог полностью протолкнуться в его легкие, рука Джея все еще обвивала его тонкую, птичью шею, поглаживая набухшие вены. Казалось, кульминация вот-вот должна была случиться, вот-вот рухнут все священные запреты, — и тут Чонвон, приподнявшись, толкнулся бедрами. Лишь тогда Джей осознал всю болезненность собственного возбуждения. Из груди его вырвался шокированный выдох. Чонвон не мог не почувствовать желания, которое Джей тщательно скрывал и которого Чонвон сам бы не смог скрыть никоим образом. Глаза у обоих удивленно-испуганно расширились. Этого стоило ожидать, они ведь не в детские игры играли, и все же… это оказалось неожиданностью для них обоих. Осознание интимности проживаемого момента будто оглушило их. Казалось, они застыли над самой пропастью. Кто-то должен был кинуть их на самое дно. Джей резко перекатился вперед, вжался пальцами в рвы расширившихся ребер Чонвона и обрушился поцелуем на его блестящие, багряные губы. Ему в ответ — протяжный, громкий стон, первый из всех, что он вызволит этой ночью из подрагивающей груди Чонвона. Впервые его руки с силой обхватили тело Чонвона, ладони прижались к спине, позвоночник с оглушительным хрустом сломался, как первая корочка льда, и тогда тело выгнулось ему навстречу. Теперь-то они слились, все у них перекрутилось, как в проводах, и, как и в проводах, все заискрило от этой близости. Но тут случилось то, чего Джей никогда бы не мог ожидать, уж теперь-то точно, — вцепившись в его плечи, Чонвон с рычанием оттолкнул его от себя, и тут же из его глаз скатилось несколько крупных слез. Джей не мог понять, что произошло. Он и сам не заметил, как его руки оказались у него же за спиной, так сильно он испугался произошедшего. Нижняя губа Чонвона сильно дрожала. — Ты… — рыдая, начал Чонвон. — Твои губы… — Что не так? — с жаром спросил Джей. — Это сильнее… сильнее, чем руки… — Губы? — Джей прикоснулся к собственным губам. Разве в них заключалась его сила? Разве его способность не текла ихором по фалангам и пальцам, разве могли его губы сотворить подобное? Но Джей никогда не целовался прежде. Потому он и не знал, что был способен на большее. — Я привыкну, — ответил Чонвон. — Дай мне немного времени, сейчас, я немного… немного отдохну… и мы продолжим… Джей подумал, что если это продолжится, Чонвона накроет истерика. Он мог бы прекратить это, но теперь, когда он вкусил запретный плод, он не хотел с ним расставаться. Кто-то другой когда-нибудь будет считать силу Джея нечто нормальным, кто-то другой позволит прикоснуться к себе? Джей поймал себя на мысли, что сам он никогда бы и ни к кому не захотел прикоснуться, — ни к кому, кроме Чонвона. Чонвону потребовалось намного больше времени, чем сам он предполагал. Сумасшедший стук его сердца болезненно отдавался в виски, от оглушительного биения Чонвон не мог различить никаких других звуков. Он даже не знал, чем занимался Джей, но догадывался, что он сидел неподвижно меж его широко разведенных бедер и ждал, когда Чонвон избавится от истерики. Еще несколько секунд Чонвон глубоко дышал — и затем, раскрыв глаза, он приподнялся на локтях, приблизился к каменному изваянию Джея и осторожно прикоснулся губами к его губам. Тут же по коже распространился ток оголенного провода. Если удовольствие, которое исходило от рук Джея, больше напоминало кипение — в венах от жара бурлила кровь, — то удовольствие, причиняемое его губами — это как много часов простоять под горячим солнцем пустыни, обжечь стопы о раскаленный песок, покрыться струпьями и тут же окунуться в райский оазис. Наслаждение такое, будто в тебе впервые разгорелась жизнь. Теперь Джей прикасался к нему через ткань толстовки — его руки придерживали прямую спину. Чонвон перекатился на чужие бедра и на мгновение прервал поцелуй — он совсем забыл о дыхании. Он бы забыл обо всем, позволь жизнь ему навсегда оказаться погребенным на дне жарких объятий Джея. Теперь Чонвон прикасался к его телу, обводил выемки, углубления, целовал не только губы, но и очерченные скулы, острое лезвие его подбородка, шею, быстрое биение жизни под кожей, он опустился до ключиц и затем вернулся обратно, прямо к губам, на которых оставил судорожное дыхание вот-вот вырвавшегося стона. Чонвон думал, что это закончится еще нескоро, Джей не позволит так быстро всему этому завершиться, он ведь сам хотел продлить удовольствие утоления тактильного голода, — но когда Джей, несмотря на всю спешность их движений, несмотря на суматоху, на быстрое, в унисон биение их сердец, несмотря на утекающее время, — Джей, несмотря на все это, осторожно, медленно и предельно нежно прикоснулся губами к белоснежному плечу Чонвона. Вот тогда-то Чонвон познал всю ярость грехопадения. Все в нем, до этого момента предельно натянутое, вот-вот готовящееся лопнуть, разорвалось, все в нем на мгновение вытянулось, в последний раз возвысилось к небу, даже его голос достиг высокой ноты, — и тут же его бросило в самый низ, прямо в ад. Чонвон рухнул в ворох смятых одеял и погрузился в темноту. …Когда же он пришел в себя, он услышал, как в камине тихо потрескивали дрова. В ворохе одеял было тепло, если не жарко. Он поморщился от яркого лунного света и увидел с места, где лежал, что в небе поблескивали угасающие звезды — у самой границы ночи вот-вот должно было восстать кроваво-красное солнце, полное, круглое, как медное блюдо. Сколько Чонвон так пролежал без сознания, он в точности не знал. Повернув голову, он увидел спящее лицо Джея. Спокойное, красивое лицо падшего ангела Чонвон хотел бы запечатлеть на мраморе, но мертвый камень никогда бы не смог передать всю полноту жизни в каждой незначительной детали этого загадочного, совершенного лица. Высвободив руку из-под одеяла — Чонвон заметил, что Джей лежал неприкрытый, согбенный, сжатый, как младенец в утробе матери, — он осторожно прикоснулся к темным локонам волос. Чонвон почувствовал, как его сердце готово было разорваться от этой нежности.