Часть 20
10 апреля 2022 г., 02:11
Осаму опоздал с визитом в больницу к Накахаре и в ответ на его возмущения отвечает стихотворением Бориса Пастернака:
"Учись прощать. В прощеньи радость скрыта.
Великодушье лечит, как бальзам.
Кровь на Кресте за всех пролита.
Учись прощать, чтоб ты был прощен сам".
Учись прощать... Молись за обижающих,
Зло побеждай лучом добра.
Иди без колебаний в стан прощающих,
Пока горит Голгофская звезда.
Учись прощать, когда душа обижена,
И сердце, словно чаша горьких слёз,
И кажется, что доброта вся выжжена,
Ты вспомни, как прощал Христос.
Учись прощать, прощать не только словом,
Но всей душой, всей сущностью своей.
Прощение рождается любовью
В творении молитвенных ночей.
Учись прощать. В прощеньи радость скрыта.
Великодушье лечит, как бальзам.
Кровь на Кресте за всех пролита.
Учись прощать, чтоб ты был прощен сам.
***
Осаму принёс Чуе для разглядывания свои старые плюшевые игрушки, среди которых - кот с именем Вискерс. Это отсылка к персонажу британского кукольного ситкома Mongrels. Также по словам Винсента, это одна из многочисленных вариаций коверкания его ника. Во время ужасно милого боя игрушками Дазай сдается со словами из стиха Омара Хайяма: "Пощади меня, боже, избавь от оков! Их достойны святые — а я не таков". Пощади меня, боже, избавь от оков! Их достойны святые — а я не таков. Я подлец — если ты не жесток с подлецами. Я глупец — если жалуешь ты дураков.***
В телефонном разговоре, когда Чуя делится с Осаму, что ему страшно просыпаться в тёмной комнате, Дазай упоминает строчки за авторством Федора Сологуба: "В поле не видно ни зги. Кто-то зовет: «Помоги!» Что я могу? Сам я и беден и мал, Сам я смертельно устал, Как помогу?" В поле не видно ни зги. Кто-то зовет: «Помоги!» Что я могу? Сам я и беден и мал, Сам я смертельно устал, Как помогу? Кто-то зовет в тишине: «Брат мой, приблизься ко мне! Легче вдвоем. Если не сможем идти, Вместе умрем на пути, Вместе умрем!»***
Дазай усыпляет Накахару, читая ему на ночь произведение Генриха Гейне "Дурной сон", заменяя некоторые слова, касающиеся женского рода, на мужской: «Во сне я вновь стал юным и беспечным. С холма, где был наш деревенский дом, Сбегали мы по тропкам бесконечным, Рука в руке, с тобою мы вдвоём. Что за сложение у этой крошки! Глаза его, как моря синева — Точь-в-точь русалка, а какие ножки! В нём сила с красотою сплетена. Как речь его умна и непритворна... Любое слово разуму покорно… Не грежу я, любовь не ослепляет… Но что-то в нём мне душу исцеляет. Я, весь дрожа, к руке его приник, И лилию, не зная, что со мною, Я дерзостно протягиваю вмиг, Воскликнув, чтоб навек он был со мною… Увы, неведом до скончанья века Остался для меня его ответ: Я вдруг проснулся — немощный калека, Прикованный к постели столько лет". Во сне я вновь стал юным и беспечным — С холма, где был наш деревенский дом, Сбегали мы по тропкам бесконечным, Рука в руке, с Оттилией вдвоем. Что за сложение у этой крошки! Глаза ее, как море, зелены — Точь-в-точь русалка, а какие ножки! В ней грация и сила сплетены. Как речь ее проста и непритворна, Душа прозрачней родниковых вод, Любое слово разуму покорно, С бутоном розы схож манящий рот! Не грежу я, любовь не ослепляет Горячечного взора ни на миг, Но что-то в ней мне душу исцеляет, Я, весь дрожа, к руке ее приник. И лилию, не зная, что со мною, Я дерзостно протягиваю ей, Воскликнув: «Стань, малютка, мне женой И праведностью надели своей!» Увы, неведом до скончанья века Остался для меня ее ответ: Я вдруг проснулся — немощный калека, Прикованный к постели столько лет.***
Дазай ждёт Чую, пока тот собирается на прогулку, и декламирует Бродского: "Когда теряет равновесие твоё сознание усталое, когда ступеньки этой лестницы уходят из-под ног, как палуба, когда плюёт на человечество твоё ночное одиночество, — ты можешь размышлять о вечности и сомневаться в непорочности идей, гипотез, восприятия произведения искусства, и — кстати — самого зачатия Мадонной сына Иисуса. Но лучше поклоняться данности с глубокими её могилами, которые потом, за давностью, покажутся такими милыми. Да. Лучше поклоняться данности с короткими её дорогами, которые потом до странности покажутся тебе широкими, покажутся большими, пыльными, усеянными компромиссами, покажутся большими крыльями, покажутся большими птицами. Да. Лучше поклоняться данности с убогими её мерилами, которые потом до крайности, послужат для тебя перилами (хотя и не особо чистыми), удерживающими в равновесии твои хромающие истины на этой выщербленной лестнице".
