окей гугл, я случайно написал фанфик

Шаги по ступенькам с облупившейся по краю зеленой краской отдавались эхом по подъеду. Голова гудела от едкого запаха курева, кажется, уже давно впитавщегося в стены. Шаг за шагом на пятый этаж старой панельки. Лифта не было. Плечи тянул литр водки в старом портфеле, в животе тянуло волнение. Но быть самым крутым в классе, а может быть, даже в школе, хотелось очень сильно. Две недели без обедов – скальпель, лидокаин в ампулах и презент «мастеру». Так он сам себя называл.  Серафим надеялся, что презент подождет хотя бы до конца операции. И на том спасибо. Надо было уходить после девятого – была бы степуха. Может, хватило хотя бы на обоссанный салон в пригороде, где не спросят паспорт. Рядом, засунув руки в карманы, ковыляет тот, без кого Серафим бы никогда не узнал об этом месте. — Андрей, это точно безопасно? Сопровождающий спотыкается о свои же ноги. Того едва успевают поймать его локоть. На Серафима уставляются два красных глаза, слезящихся от контакта с любым, пусть даже тусклым подъездным светом. С Андреем познакомились как и все нормальные люди – в Контакте. Списались в комметах какого-то тату-салона из центрального района. Серафим слезно под каждым постом выпытывал цены и вероятность возможности прийти без паспорта. В группе забанили, а через пару дней в друзья постучался тот самый Андрей. На сообщение, где с аватарки татуировка трайбл глядела агрессивно, Серафим не реагировал часа два. На большее не хватило. Прочитал. Предложено было сделать все на дому у кого-то друга. Согласился. — Конечно, — уверяет Андрей, поведя плечом. Останавливается между этажами, обнажает руки до локтей, закатывая рукава худоса. По коже бегут простоватые татуировки. Кривые, местами выцвевшие. Серафим почти видит, как трясущаяся рука вела по коже  очередную сбивчивую линию. — Это все он делал. И не какими-нибудь спицами, как мою первую. А прямо машинкой, прикинь. Нравится? — Очень, — врет Серафим. Из какой-то квартиры глухо доносится собачий лай. Еще один пролет. Останавливаются возле двери. Андрей решительно жмет на кнопку звонка. Серафим ожидал столкнуться на пороге с огромноным перекаченным бородачем с тату-машинкой в зубах и шприцом в вене. На деле – исхудалый паренек с перепуганным взглядом. На лице татуировки, такие же как у Андрея, – сплошь партаки. Наверное, тоже сам себе сделал. Глядел в зеркало, пускал сопли, когда иголка била близ слезных желез. Но делал. – Серафим, семнадцать, пошлый, – представляется Серафим, и хмурное выражение лица «мастера» приобретает новые черты. Растягиваются губы в подобие улыбки. А Серафима бросает в холодный пот, когда «мастер», также по шаблону представляется как Глеб, пятнадцать, дед инсайд. Что-то подсказывало, что этот Глеб не имел опыта в том, зачем пришел Серафим. В квартире играл попсовый Фараон из попсовой колонки жбл. Глеб гостей заводит к комнату. Один напольный ковер сменяется другим. Усаживают за стол, где желтым светом горит лампа. Серафим потрошит портфель, краем глаза рассматривая небольшую клеточку на окне. Пустую, но точно когда-то кем-то обижитую. И покинутую. Бедного хомячка или морскую свинку Серафим понимает. Откуда хата – вовремя умерла бабка. Так Глеб говорит. Еще говорит, что предки сюда не суются. Причину не называет, да и Серафим не спешит выпытывать. Не до того сейчас. Повезло и повезло. Глеб продолжает мечтать. С Андреем вовсю можно свой салон открывать. После совершеннолетия, конечно. А пока вот, тренируемся на живых добровольцах. — Ну показывай, че там у тебя. Хоро-о-ош...— Андрей резво лезет пальцами в рот Серафима. Бесцеремонно тянет за язык, словно карточку из банкомата. Что-то разглядывает. Еще чуть-чуть и вырвал бы по случайности. Серафим дернул головой, язык выскользнул. По рту осталась горечь от грязных пальцев Андрея. Отплевывается. — Для дезенфекции, – Глеб протягивает початую бутылку водки. — Это точно так делается? — Серафим ведет бровью, но бутылку все же из чужих рук принимает. — Пей, говорят, — врывается Андрей откуда-то из-за спины. Серафим разворачивается в его сторону – развалившись на диване шелестит целофановым пакетом. Вот что шумело у Андрея всю дорогу, нервируя и сбивая с мыслей. Глоток для дезенфекции делает Серафим. Глоток для настроения делает Глеб. Не морщится никто. У Глеба выступает испарина, пока он неумело вводит анестезию. Руки у него трясутся, кажется, сильнее Серафимовых. А вообще то из них двоих больно только последнему. Признаться, не каждый день в язык колят уколы. Глеб брезгливее Андрея. Берет язык кончиками двух пальцев, пока чертит маркером линию вдоль. Опять шелест пакетом. Серафим оборачивается, так и оставив заледеневший язык высунутым. — Мог бы хоть не при клиенте... — разочарованно протягивает Глеб. — Мне сейчас надо, — сбито бросает Андрей, на миг вынув морду из пакета с клеем. — Тем более он свой... Когда стал своим – Серафим упустил. Глеб тем временем нервозно пытается сдуть кудрявую прядь со лба. Обливает скальпель водкой, не особо заморачиваясь – заливает пол. Снова потянулся к Серафиму, свету ненароком демонтируя красноватые следы недавних порезов на руках, в местах где не было поплывших татуировок. Себя не жалел – свой труд жалел. Когда лезвие у языка, и остаются лишь жалкие милиметры до неизбежного, Серафим едва дёргается. Хочется схватиться за чужие руки, отбросить подальше и залепетать самым детским в мире голоском, что передумал. Но голос давно сломался, если сорвется на фальцет будет позорно и глупо. Андрею уже явно до звезды – его глубокие вдохи сквозь шуршание пакета Серафим слышит отчетливо. Будто от волнения все чувства обострились. Будто сейчас правда почувствует всю боль от лезвия, касающегося языка. Но если на Андрея было почти все равно, то перед Глебом упасть в грязь лицом не хотелось. И даже не потому, что он мелкий. А просто. Не хотелось. Серафим выдыхает будто последний раз в жизни. Не шелохнуться. В руках сжимает ткать худоса у самых краев, где торчат нитки. Держится. Держится. Держится. Сейчас. На удивление, если и чувствует что-то, то, как это говорят, фантомно. Подсознание само дорисовает это ощущение проходящего острого сквозь собственный язык. И блокирует боль. Глеб правда старается. Как может старается. Серафим по лицу видит. По напряженным скулам, которые так отчетливо проглядываются на уставшем лице. По сжатым губам, искусанным до корочек. Серафим даже расслабляется почти, доверившись малому со скальпелем, пока не чувствует, как щекочуще тонкой струйкой стекает по подбородку кровь. Отчасти пугается сменившему в лице Глебу, словно в секунду ставшему белым, как тетрадный лист. — Андрей... — дрожащими губами зовет Глеб. Голос его звучит словно с того света. — У него кровь... То есть... Много крови... Сердце у Серафима пропускает удар, подпрыгивает и падает в пятки. С той же скоростью примерно летит куда-то туда же и сам Глеб. Скальпель, вылетевший из ослабевших рук, звонко ударяется о паркет. Серафим до сегодняшнего дня ни разу не видел, как люди падают в обморок. А что с этим делать не знал и подавно. Он безумно барахтается на стуле, пока с разрезанного надвое языка хлещет на руки кровь. Что делать? Скорую вызывать? Серафим боится даже попытаться что-то сказать, хоть как-то использовать тот орган, который до сегодняшнего дня называл языком и видел абсолютно целым каждый день в зеркале. Сзади цыкают, сминают целлофан – мультики сегодня Андрей не посмотрит. Рядом оказывается быстро, шатается нещадно, перед глазами у него вертолеты. В руках зажигалка. Скальпель поднимают с пола. — Ты не переживай, у него такое бывает, — смазано уверяет Андрей. Он ведет себя так, будто ничего не происходит. Топорно стирает кровь у Серафима на подбородке. Бесполезное действие – язык все также кровоточит, капает на худос. Андрей стряхивает с руки чужую кровь, щелкает зажигалкой.  Кровавое лезвие греется над сине-оранжевым огонечком. Серафим хочет кричать на Андрея. Возмущаться, что не предупредил заранее о Глебе. Просто бездумно бросаться матерными словами, пока в звонок не позвонят дотошные соседи. Но приходится молчать. Отыгрывается на том, что пытается прожечь дыру в Андрее глазами. Поймать его осоловелый взгляд красных глаз, пока язык прижигают раскаленным лезвием. Пока Андрей криво зашивает разрез. А под конец, когда все силы ушли на тяжелое дыхание и дикий взгляд, Серафим только бросает на прощание, оставляя на Андрея хваленого мастера Глеба без сознания. Ничего он не умел. Наркоз отходил, Серафим отходил. Уже сидя дома, молчащий, словно партизан, в комнате прячущийся от матери и ужина, думал о Глебе. Как он там...

***

Они встречаются многим позже. Через несколько лет, когда Серафим уже оканчивает школу на средний балл аттестата – три с плюсом, когда язык заживает окончательно, когда есть становиться совсем не больно и когда уже все родственники почти смиряются с этим «кошмаром». На какой-то грязной вписке. Взгляд падает на одинокую фигуру, вжавшуюся в диван. Сжимает одноразовую сигарету, которая от каждой затяжки мерцает светодиодом, как детская игрушка из двухтысячных. На руках все те же расплывшиеся татуировки, все те же шрамы. Только теперь белесые, не ставшие от этого менее заметными. Глеб подрос. Хоть и не много, но вытянулся. Возмужал. И лицо его приняло еще более хмурое выражение. — Привет, — бросает Серафим с задором, падая с разбегу на диван рядом. Глеб нехотя поворачивает голову в сторону подсевшего. По лицу в несколько мгновений пролетает ряд эмоций. От холодного непонимания, до смущенного осознания. Узнал. «О, господи, это ты, какой стыд» – хочет, наверное, выпалить, подавившись банановым дымом. Но лишь коротко кивает. Серафим удобнее устраивается. Разваливается на спинке, вплотную прижавшись плечом к Глебу. Тот вялым жестом протягивает одноразку. Это выглядит как знак, как невысказанное согласие на продолжение беседы. Самый дружелюбный жест из всех, какими оперировал Глеб. И Серафим принял его игру, глубоко затягиваясь. — Как Андрей? — Если не умер от гепатита, то, вроде, восстанавливается в колледже, — пожимает плечами Глеб. Одноразку назад не требует, только наблюдает внимательно, как Серафим в очередной раз выпускает дым в сторону, открывая шею с недоделанной татуировкой медузы Горгоны. Предатель. Мог бы и к Глебу обратиться. Он бы доделал сразу. —  Как твой язык? Серафим, не успев выдохнуть до конца, вынимает разрезанный язык. Чудо, конечно, что тогда Глеб с Андреем ничего ему не занесли. Сейчас бы так не рисковал. Зато теперь можно по-змеиному пафосно проводить двумя языками по губам, демонстрируя красоту. Зажимает между зубами, игриво шевелит быстрыми движениями, в глазах пляшут смешинки. Прячет обратно, будто бы говоря – демонстрационная версия закончилась. Хочешь полную? И сам же первый высказывает собственный восторг, не давая Глебу, который бесстыдным взглядом залип в одну точку, собраться с мыслям. — Охуенно. Я будто сам с собой в засосе постоянно,  — довольно протягивает и замолкает. Глебу остается лишь угадывать по изменениям в лице своего собеседника, какими кульбитами сейчас пляшут языки у него во рту. Глеб хмыкает. — Помню Андрей тебя вспоминал, говорил что мечтает поцеловаться с челом со сплитом. Серафим, сделав очередную затяжку, выдыхает уже Глебу в лицо. — Тогда сможешь передать ему ощущения на словах... Целоваться с рандомными людьми даже вошло в привычку, ставшей особенно пикантной, после бодимодификации. Нравилось наблюдать за реакцией – всегда одна. Сначала ступор и на миг замирающее от незнакомого ощущения тело в объятиях. Потом бешеный напор от интереса, от того, что два языка одного человека так безропотно ласкают твой. Безумие. Но какое сладкое. Особенно потому, что Серафиму самому до чертиков нравилось целоваться. Двойное удовольствие. Интересно, если бы хоть кому-то из присутствующих было дело до двух целующихся парней, Серафим бы также жадно вдавливал Глеба в диван? Определенно. Определенно бы также абсолютно собственнически провел ладонями от плеч по рукам ниже, чувствуя волны выпуклых шрамов. Так бы и удерживал, дальше, двумя языками проходясь по губам, в сумасшедшей идее показать все свои приколы. Но Глеб вдруг кусает за один из язычков. Пока Серафим в мгновении замешательства останавливается, в собственном рту уже хозяйничает Глеб. А вот это по по-новому. В вот такого еще не было. Серафим с охотой поддается Глебу. Снова. Уже второй раз за вечер. Разрешает горячему телу прижать уже себя к спинке дивана. Почти не обращает внимания на впивающуюся в позвоночник пружину, полностью отдаваясь ощущениям чужого языка, кружащего во рту между его двумя. Глеб сполна наслаждается результатом собственной работы. И пусть последние манипуляции и были выполнены Андреем, самое главное сделал именно Глеб. Серафим ему поддается, потому что ему позволено. — Андрей обойдется, — ухмыльнувшись проговаривает Глеб, следя за тем, как два язычка облизывают их с Серафимом слюну на губах.