окей гугл, я случайно написал фанфик

Впившись, словно ножи, в непривыкшие пальцы, струны цеплялись друг за друга каждый раз, когда Андрей неловко дергал по ним. Рука нервно дергалась, бегала по ладам в попытке найти ту самую правильную ноту. Аппликатура в памяти расплывалась. Да выучи ее хоть наизусть, проще бы не стало. Андрей учил песню по видеоуроку, смотрел на движение пальцев мужика из видео. Но учил же. Учил. Правда учил. Набатом в голове стучит воображаемый метроном. Репетитор напротив сидит сосредоточенно, не отрывая взгляда от Андреевых неловких движений пальцев по струнам. Трет двумя пальцами свою отвратительную бородку, Андрею казалась, что она точно как у козла. После очередного фальшивого дзынька не выдерживает, кажется, – нарочито громко выдыхает. Андрей сжимает гриф. «Дома получалось лучше...» — Нет, Андрей, так не пойдет, — мотает головой Дмитрий Сергеевич, — Я польщен твоим желанием сыграть соло из Металлики, но давай все-таки «Кузнечика» повторим. — улыбается учтиво и через стол забирает гитару из рук. Андрей не успевает возразить, как репетитор тотчас начинает наигрывать отвратительную детскую песенку. Играет, увлекаясь, переходя с перебора на бой. Его идиотская осветленная челка падает точно на глаза, но тот, кажется, умудрился бы сыграть, не будь у него глаз вовсе. Движения его четкие, выверенные. Слишком идеальные для простого гитариста за восемьсот рублей в час. Слишком идеальные для Андрея, пределом мечтаний которого была разве что возможность удивить одноклассников. Но только Дмитрий Сергеевич и мама, приставившая репетитора непокладистому ученику выпускного класса в разгар первой четверти, силились взрастить в Андрее Джими Хендрикса, не иначе. «Мало того, что играть нельзя то, что хочу, так еще и опаздываю». — А можно... — договорить не успевает, в руки снова запихивают гитару. И пальцы начинают болеть уже от воспоминаний о прошлых неловких попыток зажать струну. По ощущениям острую, как лезвие ножика. — Пока «Кузнечик» отлетать не начнет – ничего не можно, — Дмитрий Сергеевич учтиво улыбается, отчего Андрея начинает тошнить. Все ему нужно идеально, все по полочкам. А может Андрей хочет, чтобы «Кузнечик» фальшивил. Почему нет? — Давай. С пятого лада, не забывай. Забудешь тут, как же. Эту аппликатуру и впрямь уже мог в любом состоянии рассказать. Пять-ноль-пять-ноль-пять-четыре-четыре. Только смысла в этом не было никакого. Андрей пыхтел, терпел боль в пальцах и все лажал и лажал. Первая струна каждый раз цеплялась за вторую и мешала. Андрей и так чувствовал себя нелепо рядом с этим курском идеальности и точности в виде репетитора. А уж под аккомпанемент умирающего кузнечика совсем завял. Вибрирующий от уведомлений телефон в кармане джинсов грозил раздробить тазобедренную кость. Андрей нервно рыкнул и уставился в упор на немигающего Дмитрия Сергеевича. — Ну ответь уже, — кивнул в район кармана, где сквозь скань просвечивался включенный экран. — Спасибо, — Андрей полез в телефон. Убрал яркость сразу. Напряжение в воздухе навевало картины, будто бы Дмитрий Сергеевич решит заглянуть. На деле тот только опускает глаза в листки с нотами на столе. Перебирает, видимо в поисках нового материала для своего горячо любимого ученика. мерафим сукка: ну ты скоро? до запуска час федор с глебом нас уже заебались ждать я уже до подъезда твоего балалаешника дошел андреееей

пирдрей анокинезис: это пиздец я не знаю как съебаться

мерафим сукка: ну придумай чето холодно «Я не могу пропустить этот концерт». Андрей панически оглядывается на репетитора. Тот все еще не попытался заглянуть в чужой экран. Только бегает глазами отстраненно по стенам, вряд ли всматриваясь в интерьер. Наверняка, думает о чем-то занудном, по типу диезов и бимолей. Андрей следит за траекторией его взгляда. Шкаф, какие-то абстракции в рамках на стенах, полки, полки, полки. Взгляд сам цепляется за черный флакончик на полочке за стеклом. Есть идея. — Дмитрий Сергеевич, кхм, а можно попить? — грех не воспользоваться безграничной учтивостью репетитора тогда, когда это так необходимо. — Конечно, Андрюш, — кивает. Ничего не заподозрил, — повторяй пока мелодию. Как только репетитор переступает порог, Андрей выскакивает из-за стола. Подлетает к стеклянным полкам, чуть не запутавшись в пушистом белоснежном коврике. Не классика, а пошлятина. Еще и такая чистая, будто только из машинки. Впрочем, не об этом сейчас. В треморных от волнения руках Андрея загорается тусклым светом экран телефона.

пирдрей анокинезис: серафим!! купи воды пожалуйста срочно

мерафим сукка: нельзя же на концерты со своим

пирдрей анокинезис: купи!!!

мерафим сукка: понял колы?

пирдрей анокинезис: ВОДЫ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Телефон снова в карман, в надежде, что Серафим все-таки купит то, что попросили. Стеклянная дверца открывается бесшумно, но Андрей все равно воровато оглядывается. Ощущение, что Дмитрий Сергеевич стоит за спиной, слишком яркое. Щекочет нервы, скользит по всему телу. Но сзади никого. Дмитрий Сергеевич шебуршит через стенку на кухне и, судя по звукам, кажется, что-то разлил. Неужели не филигранно поймал в воздухе, аки жонглер? В руках черненький флакончик. Андрей почему-то не дает себе возможности подумать еще раз. Отчасти оттого, что времени на это уже нет. Отчасти оттого, что на концерт хочется уж очень сильно. Раз, два, три. Глаза широко открывает, и от одного точного пшика духов жжение сильнее костра Орлеанской Девы. Главное не завыть раньше времени. Плюхается на свое место как раз в момент, когда Дмитрий Сергеевич ставит на стол стакан с чем-то шипящим. Вероятно лимонадом или чем-то подобным. Разглядеть Андрей не успевает – глаза застилает пелена слез. Сейчас главное напрячь весь свой актерский талант и применить мастерство перевоплощений. Так и делает, выдавая самое скорбное, что мог бы выдать: — Дмитри-и-и-й Серге-е-еевич... — Андрей тянет все гласные и жмурится сильнее, чтобы из глаз потекло еще больше. — Я так больше не могу-у-у. — возможно, на этом стоило бы и закончить, но реакция репетитора сквозь слезы считывается плохо. Надо бить до конца. — Я люблю ва-а-ас!!! Опять этот идиотский выдох, свидетельствующий о крайней степени напряжения репетитора. Андрей притворно всхлипывает, и его взгляд нагло устремляется прямо в глаза напротив, некогда всегда сверкающие с уверенностью. А теперь смотреть на Дмитрия Сергеевича больно. Реально больно. В глазах так и продолжает гореть костер. Стоит один раз моргнуть, как по щеке тотчас драматично скатывается слезинка – то что надо. Андрею кажется, что состоит она из концентрированного спирта. — Хорошо... — кажется, Дмитрий Сергеевич впервые не нашелся с ответом. Сложил руки перед собой, снова выдохнув. — То есть... Все нормально, не переживай. «Просто отпусти меня, кретин». — Мы никогда не сможем быть вместе!!! — вновь запричитал Андрей. Будет играть сколько нужно до победного. Слезы идут градом – хорошие были духи. Ну да, что еще можно было ожидать от Дмитрия Сергеевича. — Давай мы закончим на сегодня занятие, ты отдохнешь, все обдумаешь. Хорошо? — тон у репетитора такой, будто он сплавляет из квартиры самого нежеланного гостя и надеется его не обидеть. «Непременно, Дмитрий Сергеевич, я нисколько не обижен». Андрей вылетает из квартиры не попрощавшись. Едва ли для пущего эффекта, скорее потому что глаза уже вываливались от боли. Хлопок дверью такой, что звук по подъезду разлетается до самого перового этажа. Андрей долетает до него, перепрыгивая через три ступеньки на каждом шаге. Объяснять Серафиму ничего не планирует, лишь выхватывает у того из рук бутылку негазированного Эдельвейса. Глаза, кажется, перестают вываливаться. И неважно, что лицо Андрей точно отморозил. Серафим смотрит растерянно. Но своими собственными глазами убеждается, насколько Андрей все-таки хотел на этот концерт. Какими средствами он этого добился, остается только гадать. Ну или попытаться выпытать у самого Андрея. — Серафим, — твердо обращается Андрей, когда стирает последние капли с лица о куртку, — ничего не спрашивай. «Прости, Серафим, лучше тебе не знать».

***

Просыпается Андрей убитым, размазанным и расклеенным. Болят затоптанные чужими кроссами ноги, болят руки от беспрерывного держания телефона навесу. Тот самый телефон помимо пресловутого оповещения о том, что пора вставать, гордо заявляет, что осталось критически мало места. «Зашибись. Сходил на концерт.» Хорошо Серафиму с Глебом. Им пары не западло прогулять. Про Федора и говорить нечего. А Андрей, словно запутавшаяся в собственных ниточках марионетка, сползает с кровати на путь получения великого среднего образования. Но пока есть шанс сойти с пути – скрипит костями на кухню. — Мам, можно я сегодня в школу не пойд-... Ой, — Андрей замирает на входе и думает, куда же ему бежать из собственного дома. Запереться в своей комнате – излишне по-детски. Выбежать в подъезд – несколько некультурно, ведь он все таки в одних трусах. — Здравствуй, Андрюша, — Дмитрий Сергеевич приветливо склоняет голову на бок, ничуть не смущаясь весьма специфическому облику своего ученика. Слегка гремит чашка с его чаем о блюдце, когда он ставит ее на стол, застеленной белой скатертью, которую мама застилала только на Новый год. Ставит так аккуратно, не опуская взгляда. Эстет епта. Белоснежная чашка благородно блестит. «Мама для него еще и фарфор достала? Блять, Дмитрий Сергеевич же ей уже все рассказал, какой позор...» Вместо хоть какого-либо приветствия, Андрей что-то неловко мычит, переминаясь. Краской, кажется, покрывается весь и целиком. Так бы и стоял, отсчитывая секунды до собственного анабиоза, возникшего в результате психологически травмирующего обстоятельства, пока мама не прикрикнула, отправив в комнату одеться. А потом вернуться позавтракать вместе... Кусок чая в горло не лезет, бутерброд не льется. Дмитрий Сергеевич выжидает чего-то или как? Когда уже прилюдная экзекуция? — Андрюшенька, твой репетитор принес гитару. Ты вчера забыл, — лепечет мама. И действительно, собственная гитара в простецком чехле стоит в углу кухни совсем как и раньше. Мама тоже совсем по-обычному сидит на своем месте у окна. Ближе придвигает советскую конфетницу. — Ну, кушай, давай...Чай остывает. — Да, хоть наше следующее занятие и назначено на завтра, я решил, что тебе следует позаниматься дома, — соглашается Дмитрий Сергеевич. Он одним грациозным движением руки дотягивается до конфетницы, выхватывая двумя пальцами для себя лакомство. Сука, самую вкусную забрал. — Ох уж вы его посильнее загрузите, — приказывает мама, слегка хлопнув Андрея по затылку, — а то ведь дома от него ничего не допросишься. Говорю, Андрюш, пропылесось, ну не стыдно в грязи жить... — Мама-а-а, — если вчера Андрей давил крокодиловы слезы и мучился с болью в глазах, то сейчас готов был расплакаться по-настоящему. «Ну и стыд...» А Дмитрий Сергеевич только любезно выслушивает раззадорившуюся маму, которая уже вовсю пересказывает всю Андрееву биографию. Начиная от первой поставки в угол и первой пеленки с полумесяцами, заканчивая тем, что сыночек никогда не моет за собой посуду. Даже чашки. Дмитрий Сергеевич выглядит внимательно. Либо и впрямь интересно, либо он хороший актер, похлеще Андрея. Тот ставит на последнее. Кому вообще было бы интересно слушать про чужие пеленки... Разговор так плавно кружит вокруг да около вчерашней выходки Андрея, что начинает казаться, что Дмитрий Сергеевич лишь ждет повода, чтобы вывалить на несчастную мать всю правду их плодотворного репетиторства. Андрей бы ни за что не поверил, что тот пришел просто отдать гитару. В семь утра? Он же не сумасшедший. Хотя... И вот, когда мама уже встает за тем, чтобы вскрыть архивы семейных реликвий в старом шифоньере, где покоились все детские альбомы с пленочными фотографиями Андрея, Дмитрий Сергеевич ее останавливает. Встает также неожиданно, как обычно сверкает на небе молния. Андрей дергается, но вдруг мерный голос репетитора действует так успокаивающие, что даже верится, что ничего лишнего в этой кухне больше не будет сказано. Но поднимать взгляд из тарелки Андрей не спешит. — Я думаю, уже не стоит. Андрею пора в школу, — на плечо вдруг ложится рука репетитора. — Тебя подвезти? Согласиться не успевает. Мама оказывается быстрее. Андрей обнаруживает себя уже в куртке у двери с портфелем в зубах. В портфеле учебники вчерашнего расписания, пару штук должны совпасть. Остальное все на волю господа нашего всевышнего. Одной молчаливой поездки в лифте не хватает до конца, чтобы отрефлексировать все с собой происходящее за это утро. Думает, может спросить лично стоит. Не привык оставлять вопросы незакрытыми. Авось еще одна истерика, и Дмитрий Сергеевич сам от него откажется. Едва доходит до белой Киа, призывно пропищавшей пассажирам. Андрей оборачивается для вопроса и вдруг оказывается прижатым куда-то к дверце. «Какого...» — Ты этого хотел ведь? — шепчет репетитор, пробегая руками по телу, и все сильнее прижимая. — Мечтал, да? Андрей глотает ртом морозный воздух осеннего утра. Об этом он явно не мечтал. Дмитрий Сергеевич действует деликатно, хоть и напор его смущает. Но тонкую грань не переходит, руками залезая лишь туда, куда позволено. Ну наверное. Оглаживает плечи, которые так ныли после вчерашних концертных телодвижений, и на миг становится даже легче. Даже расслабляет. Андрей понимает – репетитор не осторожничает, репетитор ждет. Ждет, что Андрей в мгновение ока сдастся. Признает свою проделку, и понуро свесит голову. Не на того напал. «Он же ведь понял?» — Дмитрий Сергеевич, — запинается Андрей, а руки топорно кладет тому на плечи. Казалось, деть их больше и некуда было. — Для тебя просто Дима, — лукаво произносит Дмитрий Сергеевич и улыбается совсем по-другому. Андрей съеживается, от этой улыбки становится не по себе, будто бы Андрей увидел то, что не должен был видеть никогда-никогда. «Он понял». — Дима... — чужое имя, сказанное в этой форме кажется верхом фамильярности и ощущается на языке кисло. «Интересно, он понял, что я понял, что он понял?» Андрей вдруг охает. Кажется, репетитор перешел черту. Ну либо лапающая горячая ладонь где-то явно ниже копчика была просто затянувшейся галлюцинацией, как все сейчас происходящее. Поморгал – ладонь не исчезла, а только проползла повыше, на спину. Туда, где все мышцы болели и ныли. Дмитрий Сергеевич отгадывал каждую дрожь Андрея, делая приятно одними лишь горячими касаниями. Но этого было бы мало, чтобы вдруг неожиданно влюбиться в собственного репетитора. Андрей включает все свое природное обаяние и поддается вперед, сильнее повиснув на репетиторе. В расстегнутой куртке прижиматься к чужому холодному телу было неприятно, Дмитрий Сергеевич оборотов не сбавлял – уже вульгарно, со всей ему несвойственной ему манерой, обнимал за талию. Андрей, как дальше себя вести не знал. А Дмитрий Сергеевич знал – потянулся плавно к щеке. Пальцы у него тоже были холодные, Андрей грелся лишь от его дыхания, ставшего в одним момент запредельно близким. «Сколько ему лет, то блять? Двадцать шесть? Он же уже старик, во что я вляпался...» Но сдавать назад было нельзя. Слишком высокий уровень. Финальный босс уже почти повержен. И совсем не обязательно так паниковать, это всего лишь его губы в двух миллиметрах от твоих собственных. Давай, Андрюша. Сам заварил эту кашу, сам с ней и целуйся. Андрей вдруг мирится с мыслью, что его самый-самый первый и самый-самый настоящий поцелуй украдет репетитор. Может, это и не самый плохой вариант. Если предположить, что Дмитрий Сергеевич идеальный не только в вопросах игры на гитаре, то и с поцелуем прекрасно справится. И на миг даже охватывает этот азарт. Потому что целуется Андрей еще хуже, чем играет «Кузнечика». Потому что Дмитрий Сергеевич наверняка целуется так, как умеет играть соло Металлики. — Ты серьезно так сильно не хочешь ходить на занятия, я не пойму? — неожиданно громкий голос репетитора буквально возвращает в реальность. Андрей открывает глаза – Дмитрий Сергеевич стоит на расстоянии, кажется, больше длины вытянутой руки, а Андрей так и жмется к двери машины. Репетитор смотрит странно. С толикой едкого удивления и какого-то снисхождения. — Я просто... — В следующий раз, когда захочешь отпроситься, просто скажи. Не стоит ради этого переводить мой парфюм от Тома Форда за триста долларов. И пока Дмитрий Сергеевич довозит его до школы, Андрей считает вывески за окном машины, жалея лишь о том, что так и не научился целоваться.