Creator.

            Долгое время после возвращения Фёдора, купленный им плеер пылился без дела, ибо, по словам Гоголя, классическая музыка, которая на него была накачана самим Достоевским, свести с ума может любого. Проблема была решена только к концу августа, когда Федя, как единственный из компании, у кого водились деньги, выкупил у кого-то из приютовских старый переходник. Ради музыки лезть пришлось в библиотеку, так как только там можно было найти, хоть и допотопный, но всё же компьютер, при чём ко всему прочему ещё и с интернетом. Обязанности оказались распределены таким образом, что честь зажимать полу-живой переходник под определённым углом, чтобы подключение не прерывалось, выпала именно Сигме, как более ответственному и спокойному по сравнению с Гоголем, которого теперь на метр к плееру не подпускали, лишь бы ничего не испортил. За нахождение и скачивание песен ответственен стал Достоевский, заведомо знавший, куда нужно тыкать, дабы файлы волшебным образом перешли с одного устройства на другое. А вот Коля, обладавший отличной памятью на не очень приличного содержания треки, быстро диктовал ему, что нужно искать и перекидывать.       Таким образом в Гоголевскои плейлисте оказалось что-то про библиотеку на том самом дьявольском языке, на который Коля мог внезапно перейти от переизбытка чувств и от желания взбесить окружающих, песня с многообещающим названием «Цветы в вазе» и что-то из арсенала Валентина Стрыкало. Хотя, стоит признаться, у концу оказались там и более адекватные песни. Творчество КиШ, Аллы Пугачёвой и немного Леди Гаги – Всё это теперь принадлежало Коле.       Себя любимого Фёдор уже успел обеспечить классическим мелодиями и большинством песен Электрофореза вместе с несколькими треками Би-2, так что вскоре очередь диктовать нужные ему песни дошла и до Сигмы.       Именно тут они и застряли, ибо в благодарность за верную службу держателем кабеля, оставлять без музыки его нельзя, но умение Сигмы озвучивать своим желания... Так сказать, немного не очень. Вернее, совсем-совсем не очень. – Не могу я... – сокрушается Сигма и падает головой на стол. От долгого сидения в одной позе прямо на полу, ноги ужасно затекли и теперь ныли от каждого неверного движения, а руку, которой он держит переходник, Сигма перестал чувствовать ещё около часа назад. – Хорошо, давай так. – Достоевский тяжело вздыхает и щёлкает мышкой, открывая на компьютере новую вкладку. – Почему песни нужной нам исполнительницы на вкус кислые? – Потому что по цвету розовые. – уверенно произносит Сигма, не понимая, почему до друзей не доходит. – А розовые они почему? – Фёдор откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди, устало смотря сверху вниз на Сигму. – Обложка альбома розовая? – Ну ёптить! – Гоголь изгибает брови и наперекор злобному взгляду Достоевского хватается за мышку. – Дай я ему уже саундтреки из рекламы Барби накачаю, пусть слушает и радуется. – Да подожди ты. – руку Коли перехватывает холодная ладонь и Федя вновь возвращается взглядом к Сигме, ожидая от него хоть какого-то внятного ответа. – Что? – Сигма в ответ лишь невинно смотрит вверх. – Нет, не обложка розовая, песни розовые... Может, ещё чуть-чуть красные, но не тот красный, который острый... Скорее красный, который на вкус, как те серые ягоды. – Господи боже... – Достоевский стонет. – Говорила же мне бабушка с наркоманами не связываться, ищи им теперь серо-кислые песни. – Кисло-розовые. – упрямо поправляет Сигма, убирая за ухо белую прядь, чтобы та не лезла в глаза. – Серо-кислого цвета не существует, есть только сладко-серый, как волосы у Коли. – Так, нет. Прекрати. Мы уже поняли, что ты по ночам чужие волосы подъедаешь. Какие-то другие опознавательные знаки есть? Название хотя бы одной песни? Текст? Жанр? Может мелодия? Только чур без цветов, вкусов и запахов, потому что травку тут никто кроме тебя не употребляет. – Достоевский с минуту косится на Колю и продолжает – Ну, или по крайней мере ту, от которой такие галлюники лезут.       Сигма пробует напеть и Достоевский хлопает себя по лбу: Ёбаный, блять, синестет. – В следующий раз запоминай текст, а не цвет, потому что его кроме тебя никто здесь не видит. – Фёдор быстро печает на клавиатуре и вскоре перед Сигмой на экране разворачивается целый список кисло-розовых песен Митски. – Честно, не понимаю, по какой логике ты распределяешь вкусы и цвета по звукам.       Сигма теряется: цвета и вкусы соединялись между собой воедино неосознанно и до этого момента воспринимались, как само собой разумеющееся.       Вскоре, кроме Митски, в плейлисте Сигмы оказываются Флёр и Земфира, а прямо следом за ними уже и несколько песен Тату.

... Сигма перечисляет песни, основываясь на их вкусе и цвете, а уже этим вечером, под чутким руководством Достоевского, Гоголь выводит в своём блокноте список его ассоциаций.

***

      Начало сентября ознаменовалось его первым походом в школу, а по совместительству и днём, когда самооценка начала падать ниже плинтуса. Достоевский предупредил сразу: Хорошо учишься — получаешь стипендию. Получаешь стипендию — имеешь деньги на свои хотелки. Сигма на такие условия был более чем согласен, однако с первого же дня обнаружился его огромный пробел в знаниях, который, кажется, не заполнить никогда. На последней парте третьего ряда размещались места Гоголя и Достоевского, а вот прямо впереди них, как оказалось, Гончаров сидел совсем один, но, кажется, совсем не был против, когда к нему внезапно присоединился Сигма, стесняющийся сидеть рядом с незнакомыми.       На всех уроках он действительно старательно списывал сладкого цвета текст с доски и упорно пытался запомнить каждое слово учителя, и, кажется, что-то даже начало выходить, особенно в гуманитарных предметах, однако до уровня Фёдора, к которому он теперь стремился, было невыносимо далеко. Достоевский – это что-то невероятное, что определённо не может быть настоящим человеком, в то время как Гоголь – не менее пугающее и непонятное, но уже более привычное его воплощение. Коля по части учёбы не парится вообще: то ли от банальной лени, то ли от понимания, что сколько не учи, всё равно не пригодятся все эти теоремы и формулы в жизни.       Из большой и ярко-бордовой гордости Сигма ещё долго упирается желанию попросить помощи, но, видя в журнале средние баллы в два пятьдесят по обоим разделам математики, берёт волю в кулак и поздно вечером топает к кровати Фёдора с учебником в руках. Плата за репетиторство оказывается чисто символической и составляет одну булочку из столовой, которую Сигма без проблем ему отдаст на следующий день за полдником. – Вот скажи честно. – Достоевский со своим привычным, холодным выражением лица смотрит на Сигму поверх учебника алгебры, которым тот стыдливо закрывает лицо. – Ты в прошлой школе как учился? – Не помню. – в ответ он только хнычет. За этот час занятий его надежды на хорошие оценки и стипендию начали стремительно рушиться на глазах. – Вообще ничего не помню. Ни прошлой школы, ни одноклассников, ни учителей. Ничего.       Сигма, на самом-то деле, считать всё же умел. Сложение, вычитание, умножение и деление – всё это было ему по силам, однако стоило только дойти до всевозможных уравнений с иксами и игреками, как все его знания мигом испарялись. Как тут отыскать этот грёбанный икс, если он даже самого себя найти не может? – Остаться на второй год не вариант? – Предлагает Фёдор, прекрасно понимая, что Сигма попросту не вывезет школьную программу на удовлетворительную оценку. – Большинство тем связаны, так что не зная одного, ты и другое не решишь. Лучше за этот год нагнать всё, а уже со следующего начинать учиться, иначе голова взорвётся. – Не взорвётся. – Пыхтит Сигма, поднимает голову с учебника и сонно трёт глаза. Предложение остаться на второй год работает своеобразным пенделем под зад и заставляет работать дальше, выводя в черновике очередное уравнение.       К двенадцати, когда свет пришлось выключить под натиском воспитателей, дежурящих сегодня ночью и обязанных следить за порядком, в полной темноте у Сигмы окончательно начинают слипаться глаза, но на подмогу вовремя приходит Гоголь, резко падая с кровати, в два шага допрыгивая до стола и вставляя ему в оба уха наушники, подключённые к плееру.

«Hey, what time is it?»

«Хей, сколько время?»

Красный!

Жёлтый!

                                    Голубой!

Синий!

Чёрный!

Белый!

Красный!

Розовый!

Фисташковый!

«It’s muffin time!»

«Время маффинов!»

«Uh, actually it’s 12:30» «Ох, вообще-то, сейчас 12:30»

«Somebody kill me!»

«Кто-нибудь, убейте меня!»

      Перед глазами замельтешили тысячи ярких цветов, а рот пришлось судорожно зажать руками.       Коля, довольный своей работой, гордо помогает Сигме вытащить наушники из ушей и сбавляет громкость на плеере, дабы, не дай боже, никто к ним сюда с пиздюлями не заявился, иначе эта их внеурочная деятельность быстро накроется, а Достоевский половину булочки ему уже наобещать успел, так что никак нельзя. – Доброе утречко. – слышит Сигма над своим ухом уже более тихий голос Гоголя и по телу невольно пробегает дрожь. Грёбанный клоун.

... А уже на следующий день Сигма получает, о Господи, целую четвёрку по алгебре, решив уравнение у доски. К концу четверти по многим предметам у него выходят твёрдые тройки и за это он благодарен именно помощи Гоголя и Достоевского, но никак не своему упорству.

***

      Начало ноября радует не только первым снегом, который Сигма с восторгом сравнивает с сахаром и сладкой ватой, но и днём рождения Достоевского, о котором Сигма узнаёт только тогда, когда тот после завтрака сразу же спешно собирается на улицу, пребывая в несвойственном ему воодушевлении. – Я вот одного никак не пойму... – Пол в приюте всегда был холодным, даже летом, что уж тут про позднюю осень говорить, но Сигме это совсем не мешает лежать сейчас на голом линолеуме, раскинув руки в стороны, с одним наушником в ухе, в то время как второй находится во владениях Гоголя, свесившего с кровати голову. – Фёдору ведь... Пятнадцать, так? Я никогда не поверю в то, что он мог быть второгодником, но тогда как мы оказались в одном классе? Может, с алгеброй у меня и не очень, но всё же... Разве он не должен быть сейчас в девятом?       Сигма чувствует, как по полу тянет холодный ветер, доходя до его спины, потому ёжится, но вставать всё же не планирует. Что-то внутри подсказывает, что заданный им только что вопрос неимоверно глупый, а выражение лица Гоголя кричит о том, что доверие к нему недостаточно сильно, чтобы посвящать в такие вещи, потому Сигме остаётся лишь отвернуться, дабы не видеть кисло-солёных глаз Коли, так и излучающих недоверие.       «Why not me?» – спрашивает светло-розовый голос Митски из правого наушника Сигмы и он готов дать ответ прямо сейчас: Потому что они слишком мало знакомы для таких откровений. В этом никто не виноват, но ревность грызёт изнутри. Здесь, в приюте, как он успел понять, у многих тема прошлого табуирована, но Сигма искренне не понимает причину такого запрета, потому что, будь у него прошлое, он был бы готов рассказывать о нём на каждом углу. – В наших кругах за такие вопросы посылают нахуй. – выражение лица Гоголя вновь меняется в считанные секунды и теперь он вновь выглядит до ужаса несерьёзно.       Такие резкие смены эмоций на лицах знакомых настораживали Сигму с самого его первого дня пребывания в приюте, потому невольно он начинал задаваться вопросом о искренности того, что сейчас происходит.       Сигме остаётся лишь подыгрывать: смотрит снова на Гоголя и показывает язык, переводя ситуацию в шутку окончательно.       Достоевский возвращается только к вечеру и Сигма даже не пытается спросить, где тот всё это время был. Очевидно, с бабушкой, потому как уже после ужина тот демонстрирует им простенький телефон и далее происходит то, в результате чего Сигма лишится сна на ближайшие пару ночей.       Эти двое переглядываются крайне подозрительно, однако Сигма невинно полагает, что, вероятно, ситуация не настолько плоха, как могла бы быть, но... – Никакой украинской озвучки. – шипит Фёдор в попытках отогнать от себя Колю, дабы тот наконец перестал лезть своим носом в телефон и пытаться что-то натыкать. – Прошлого раза хватило. – Російська озвучка гівно, а так хоч посміємося... – с наигранной обидой бурчит в ответ Гоголь, всё ещё не оставляя свои попытки заглянуть в экран через плечо друга. – Гивно у него, блять, какое-то... Коля, ты не украинец, ты долбоёб, а я твою хохольскую жопу прикрывать от воспиталок заебался, ты ж ведь снова здесь как припадочный ржать будешь с украинских субтитров. – Достоевский стоит на своём, пока Сигма, сидящий на кровати прямо напротив, тщетно пытается понять, о чём идёт речь. – ...Так это он на украинском? – его порыв влиться в разговор успешно проигнорирован, но, в принципе, Сигма ни на что и не надеялся. – Всё, нашёл! – это уже доносится со стороны Фёдора и Сигма вновь ловит на себе загадочные взгляды товарищей. – Итак... – Гоголь серьёзен и не пугать это не может. – Сигма, скажи мне, ты готов? – Нет. – он знает, что это заведомо плохая идея, потому даже слушать не хочет, что ему пытаются предложить, но оказывается уже поздно...       Его уже тянут на пол с обеих сторон, а телефон надёжно устанавливается на край матраца ради удобства. Эти двое синхронно нажимают на значок паузы посередине дисплея и теперь перед Сигмой предстаёт оживлённая трасса, а тихий, мужской голос начинает монотонно перечислять фамилии людей, принявших участие в съёмках. Камера двигается медленно, нагнетая обстановку, но вскоре Сигма видит сладко-серую машину, внутри которой сидит мужчина средних лет, держа в руках пару фотографий, а уже через несколько минут приходит осознание: воспринимать собак, как раньше, к сожалению, уже не получится... – Считай, обряд посвящения. – под конец фильма Достоевский уже совсем не обращает внимания на экран и чуть приоткрывает завесу тайны для Сигмы, время от времени всё ещё поглядывая на Гоголя, залипшего на происходящее. – Вот он уже третий раз пересматривает, а я только второй. Правда, в прошлый раз он и меня, и старших, давших нам ноут, обязал на украинском смотреть, так что с русской озвучкой впервые «Многоножку» вижу... Стоит признать, на украинском и правда было лучше. – Ага, я его в туалет потом за ручку ещё пару ночей водил... – внезапно доносится бубнёж со стороны Гоголя и Сигма невольно хихикает под суровый взгляд Фёдора. – Для девятилетки это было слишком жёстко.       Говорит он это, потому что знает, что сейчас его слова Федю совсем не тронут, а вот всего несколько лет назад это, в каком-то смысле, и поспособствовало их сближению. Достоевский долго тогда объяснял, почему атмосфера безысходности ужасна, а Гоголь, несмотря на свою плохую концентрацию, слушал его внимательно и даже слова вставить не смел.

... Теперь в туалет за ручку водят уже Сигму, а на двери в их комнату внезапно появляется табличка с человеческой многоножкой, где человек посередине подписан именем Сигмы, спереди – именем Достоевского, а сзади, что не удивительно, находится и подпись Гоголя.

***

      Начало декабря запомнилось Сигме не очень приятными событиями, но вполне естественными, учитывая, что погода на улице в последнее время стала совсем морозной. В это же время ему удалось рассмотреть Гоголя в совершенно ином ключе: стоило только Достоевскому затемпературить, как его друг, наперекор всем угрозам и обещаниям придушить того во сне, отправил Фёдора к медсестре под непонимающий взгляд Сигмы. С таким явлением, как простуда, он знаком не был, потому беспокойство начало закрадываться ровно с того момента, как Достоевский внезапно исчез из комнаты, а от медсестры Гоголь вернулся один.       С середины дня и до самого полдника Сигма пытался выучить что-либо из неизвестного ему материала самостоятельно, несмотря на то, что голова уже была готова лопнуть от переизбытка информации. Сложность представляло в первую очередь то, что вместе с Достоевским исчез и плеер, так что самого себя будить было нечем, а Гоголь то и дело куда-либо уходил. – Что ты делаешь? – Сигма невинно хлопает глазами, когда прямо из-под его носа оказывается позаимствована булочка с курагой, а затем сразу же отправлена Колей куда-то в рюкзак. – Собираюсь откармливать одно животное. – Взгляды внезапно пересекаются и в кислых глазах Гоголя он видит настолько же искреннюю невинность, что и каждый день в отражении. Только вот разница у этой невинности просто колоссальна.       У него, Сигмы, такой взгляд не вызывает ничего, кроме ненависти и раздражения, но когда дело касается Коли, всё воспринимается в корне иначе. Коля, он... Сложно передать словами, какой он. Он ведь совершенно не искренний, как, впрочем, и Достоевский, Сигма это прекрасно понимает, только в душу не видит смысла лезть. Когда Гоголь смотрит растерянно и невинно, то без сомнений можно сказать, что сейчас он искренен, потому что попросту не понимает, что делает не так. На самом деле, такое Сигма заметил не только в нём, но по какой-то причине именно его пример запомнился больше остальных. В школе, например, ему не составляет труда определить, кто из семей, а кто — нет. Зачастую именно домашним разницу найти сложно, Сигма в первое время тоже удивлялся, как же его принадлежность к "неместным" так быстро вычисляют, а затем и сам просёк подвох. Те, кто здесь давно, ощущают эмоции совсем по-другому, но, что главное, в самом себе он такого совсем не замечал... Изменения в собственном восприятии мира замечаются сложно, потому он действительно уверен в том, что каким беспомощным и глупым был, таким и остался, а мысли читать он, к сожалению, не умеет, так что, вероятно, никогда не узнает, что по этому поводу думает Гоголь. – Какое ещё животное? – не понимает Сигма и берёт в руки кружку сладкого чай, в котором, на самом-то деле, сахара совсем нет, но светло-серый вкус, мелькающий перед глазами, даёт о себе знать. – Чёрное такое. – невинности больше нет, только азарт и Сигме это не нравится: Куда Коля собирается отнести его, чёрт возьми, законную булочку? – Чур ты заходишь первым.       Первым, потому что Достоевский злиться будет и первый из друзей, кто к нему войдёт, может попасть под раздачу, но Сигме такие подробности знать совсем необязательно. Потом узнает. Когда войдёт. – Стой, куда зайду? Зачем? – ситуация становится совсем непонятной и ещё более пугающей. – Ну Сигма, блин, меньше вопросов и больше дела! – залпом, как рюмку русской водки, он выпивает весь свой чай и с грохотом ставит пустую кружку на стол. – Пошли уже!       Оставшись без полдника, Сигме не остаётся ничего, кроме как послушно топать по коридору вслед за Гоголем до тех пор, пока тот резко не впихивает его в комнату, на входе в которую висела какая-то табличка, текст на которой он прочитать не успел... Кажется, там было что-то о том, что вход воспрещён...       Перед тем, как ему в лицо прилетает подушка, Сигма видит ряды железных кроватей, сильно отличающихся от тех, что стоят в комнатах, а уже после того, как подушка мягко приземляется на пол, он смотрит вправо от себя и видит хмурого Фёдора, отчего становится не по себе. – Воу, да ты сама доброта... – Гоголь, с опаской выглядывающий из-за плеча Сигмы, нервно косится на тот предмет, что должен был оказаться запущен в него, но по ошибке попал в другого. – А в прошлый раз это было яблоко... – В прошлый? – вновь непонимающий взгляд, но на этот раз ему всё же услужливо поясняют. – Да у этой псины вечно, если не понос, так золотуха. – морщит нос Коля, а следом, глядя на не меняющееся выражение лица Сигмы, добавляет. – Простужается он, короче, вечно. Иногда, конечно, не только простужается... Но не суть важно. – А... – наконец всё сходится и Сигма может выдохнуть спокойно: никто умирать не собирается.       В карты они играют на булочки: выиграет Достоевский — Гоголь бросит затею его накормить. Победа в руках Гоголя — и Достоевский обязан взять эти чёртовы булки. – А зачем ты его заставляешь? – Сигма зевает. Игра идёт крайне напряжённая, но он, не зная правил, закономерно и в полной мере оценить не может всю важность ситуации. – Ну не хочет он... – Конченый он, потому что... – но на этот раз не слушают уже Фёдора и раунд прерывается, так как Гоголь отвлекается. – Они с курагой. – Коля пожимает плечами с таким видом, словно это всё и дураку понятно. – Пусть гемоглобин себе поднимает, чтобы ни поноса, ни золотухи не было.       Есть вещи, которые с годами никогда не меняются: Достоевский со своей анемией всё также часто болеет и простужается от любого лишнего дуновения ветра, а Гоголь, имеющий огромные проблемы с вниманием и концентрацией, начинает сдавать свои позиции уже к середине игры, так как попросту не может сосредоточиться, а тем самым и пропускает момент, когда Фёдор начинает мухлевать. Однако, на удивление этих двоих, в процесс внезапно начинает втягиваться и раннее засыпающий Сигма, теперь играющий на стороне Коли и то и дело ловящий шулера на мошенничестве игральными картами. – Вот этой бей. – подсказывает Сигма, а Коле остаётся лишь довериться. Не сложно догадаться, что второй играет, спустя рукава, хоть упорство и лезет из всех щелей, а вот Сигма, совсем неуверенный в своих действиях, терпеливо высчитывает каждый их последующий шаг.       Их дуэт приводит Достоевского в неописуемый восторг. Никаких слов, только переглядки и кивки — именно так они играют к самому концу.

      Синхронизировавшись, «пять» они друг другу дают также в полной тишине, скинув на игральное поле последнюю свою карту – козырный туз. Победа в их руках.