Creator.

      Решение замять эту ситуацию было принято внегласно и без каких-либо обсуждений, однако, конечно, даже на следующее утро всё произошедшее оставалось в памяти троицы и, крепко засев, явно не хотело уходить. Да, пусть для Сигмы ярко-оранжевый вкус паники и отступил на второй план, однако ему на смену тут же пришёл солёно-синий, который на этот раз не то чтобы являлся сопровождающим страха, а скорее ощущался, как печальный предвестник. Именно печальный, потому что, даже имея своё оригинальное мироощущение, он не может не согласиться с кинематографом, в котором принято обозначать грусть и печаль именно в голубых и синих тонах.       С самого утра Сигма борется с не самыми приятными ощущениями на языке и пытается отогнать навязчивые мысли, так и кричащие о том, что грядёт что-то не очень хорошее. На завтрак он и Фёдор идут вдвоём, ибо Гоголя приходится буквально за ноги по коридорам приюта тащить, а главное, что тут хрен поймёшь, притворяется ли он спящим, то ли действительно спать хочет. Если в первые месяцы пребывания здесь Сигма недоумевал, почему самый активный и взбалмошный Коля дрыхнет дольше всех, то спустя год всё уже давным-давно встало на свои места. Каким бы ни был Гоголь гиперактивным, но энергия всё же расходуется, хоть порой и кажется бесконечной, так что чем больше джоулей потрачено, тем больше времени и требуется на восстановление. Простая физика. – Оставим здесь? – Сигма скептически глядит сверху вниз на Гоголя, а затем на Достоевского. – Ныть будет. – скрещивает руки на груди, чуть пинает Гоголя, валяющегося прямо посередине коридора пятой точкой вверх, а затем встречается взглядом с Сигмой. – Давай тяжёлую артиллерию. – А не жестоко? – вопрос, конечно, риторический. Не в первый раз они это уже делают, хотя иногда Гоголю всё же удаётся избежать водной атаки, но это только в том случае, если он проснуться успевает до того, как Сигма стакан принесёт.       В уборной происходит внезапное и не самое приятное открытие, хоть и вполне ожидаемое, учитывая, в какой стране они живут и какое сейчас время года. Похоже, Коле действительно можно только соболезнования принести, потому что по лицу холодной водой спросонья получить и врагу не пожелаешь.       Но Фёдору плевать. Фёдор беспощадно выливает весь этот стакан ледяной воды, за неимением тёплой, прямо на голову Гоголю. Результат получается незамедлительным и Коля вскакивает на ноги так быстро, словно его током шандарахнуло. Ну, а возмущения также не заставляют себя долго ждать. Достоевского тут же безоговорочно окрестили предателем, а Сигму, который, вообще-то, эту воду и принёс, назвали единственным спасением и отрадой. Спорить бессмысленно, Гоголь уже проснулся и явно намерен отстаивать образ шута до последнего. Это всё уже давно в привычку вошло: Коля шуточно обижается, показушно игнорирует, наигранно осыпает якобы непричастного Сигму всевозможными лаврами, а Фёдор позже, выдав ему предварительно подзатыльник, приносит короткие извинения, на что его эмоционально и чуть ли не со слезами на глазах прощают. Слёзы, конечно, тоже являются частью образа, но это не так уж и важно. Важно то, что на данный момент они находятся ещё только на стадии обид.       На завтрак Гоголь идёт с мокрыми, но зато частично чистыми волосами, ибо высыхать они будут ещё долго после утреннего душа, которым наградил его Фёдор. – ...А ещё нихера никогда не рассказывает, не слушает меня и постоянно по голове пиздит. Злой он, короче. – Всё это и ещё сто и одну жалобу на Достоевского Сигма выслушивает в столовой после того, как Коля нарочно увёл его за другой стол, дабы продемонстрировать своё презрение. – Ты тоже всё вокруг бьёшь, но когда смеёшься. – Сигме даже глаз поднимать не нужно, чтобы знать, насколько обиженное выражение лица состроил Гоголь. – Это уже государственная измена, Сигма! – поражённо стонет Коля, театрально хватаясь за сердце и откидываясь назад, на спинку стула.       Сигма лишь обречённо вздохнуть успевает прежде, чем краем глаза замечает знакомый силуэт, надвигающийся к ним. В голову начинает закрадываться бессмысленное беспокойство, но эти мысли он тут же откидывает. Рядом с ними садится не кто иной, как Достоевский, которого они чуть раньше оставили в одиночестве по прихоти Гоголя. Теперь, стоит признать, ситуация начинает пугать, ибо Фёдор садится молча и, кажется, даже не собирается начинать какой-либо разговор, тем самым разрушая привычный сценарий. То есть, да, все эти обиды от Коли до чёртиков обычные и никем из них никогда не воспринимались, как то, к чему стоит относиться всерьёз, они лишь играли свою роль, дабы не обидеть Гоголя уже по-настоящему, но сейчас... Сейчас что-то идёт явно не по плану и это вводит в чувство непонятной тревоги. Сигма ненавидит, когда не может взять ситуацию под контроль. – Никакая это не измена... – ложка вязнет в каше, а аппетит пропадает благодаря солёно-синему вкусу, внезапно появившемуся на языке. – Факты.       Разговор обрывается, столовая окрашивается в красный, а в воздухе пепельное напряжение. Синий исчезает бесследно, и Сигма убеждается: Его солёно-синий действительно был лишь предвестником несчастий.       К ним приближается Львовна и Сигма заведомо знает, что, несмотря на добрый и мягкий характер Барто, её утренний интерес к его персоне совершенно не принесёт ничего хорошего. Раньше радоваться этому, возможно, и был повод, но не сейчас. Только не после вчерашней ссоры. Сигма оборачивается: взгляд скользит к выходу из столовой, но, понимая, что быстро туда не проскользнуть, откидывать эту мысль, затем, глядя на окно, прикидывает, насколько больно будет падать. Нет, Господи-Боже, он не Коля, он так выходить не собирается, не настолько отбитый, хотя, честно говоря, в полном отчаянии, как сейчас, и этот вариант кажется не таким уж ужасным. – Мальчик мой, – Сигма слышит это за своей спиной, а с обеих сторон ловит две пары глаз: в первых усталость и странная насмешка, а вторые — Колины — странные, непонятные, их не прочитать, не понять, можно заметить отголоски знакомых чувств, но всего этого слишком много, чтобы разобраться. Слишком много эмоций, слишком много чувств, слишком много вкусов. Сигма ярко различает оранжевый, какой-то горький, сильно пыльный вкус, солёный и, возможно, даже сладкий серый, но, боже, разве можно испытывать что-то столь противоречивое? – К тебе пришли.       Можно. Гоголь уверен, что это глупо, но сделать ничего не в силах. Это просто есть, он не может сопротивляться, хоть и хочет. Смотрит вслед и чувствует облегчение, потому что Сигмы не должно быть здесь. В последнее время это происходит действительно часто: К нему приходят, отрывают, грубо говоря, от друзей, а возвращают на место лишь к обеду, а иногда и вовсе только под вечер. Его заберут, это даже не обсуждается. И Сигма не откажется, это понимают все. Ему однозначно симпатизирует Екатерина Павловна, та самая, что хочет вместе со своим супругом взять его под опеку. Та самая, что просит называть её по имени, потому что, якобы, это будет правильно. Та самая, что из раза в раз забирает его из приюта на прогулку и та самая, что пытается расположить к себе ребёнка, передавая сладости для него и его друзей каждое воскресенье. Этой милой женщине Сигма просто не в силах признаться, что все её передачки тут же оказываются отданы малышне, потому что ему неловко принимать это, а его друзья, которым якобы тоже предназначены конфеты, не едят из принципа: Фёдор не то, чтобы не ест сладкое вообще, но всё же отмахивается, ссылаясь на то, что его бабушка вкуснее передаёт, а Гоголь, хоть и всегда «за» любую вредную еду, но тоже упирается. Говорит, мол, аллергия на сладкое у него, всю пятую точку якобы осыпает... Сигма и не спорит, просто знает, что это ложь.       Коля уж было выдыхает, когда Сигма скрывается за дверью, ведущей к выходу из столовой, но у Агнии Львовны однозначно были планы и на его персону. – Коленька, за мной.       Старушка улыбается так, что в уголках её глаз становятся видны тонкие складки морщин, больше напоминающие Гоголю нити паутины, нависающие над его кроватью.       Он выдыхает: ладно, это было, хоть и неожиданно, но вполне ожидаемо. Под ласковый взгляд воспитательницы и презрительный безэмоциональный взгляд лучшего друга он уносит за собой посуду, а затем, следуя за Львовной, готов поклясться, что чувствует, как его спину обжигает Достоевский.

***

– Ну, – Гоголь вновь ловит на себе ободряющие зелёные глаза и нервно косится в сторону, проклиная себя за то, что не утопился в кружке с чаем прежде, чем вышел из столовой. – Расскажешь мне?       И сейчас он видит действительно много путей к отступлению, которые были открыты ему до этого момента: Опять же, акт утопления в столовском чае или же болезненное, но эффективное сожжение заживо с помощью взгляда Фёдора. Господи, да ведь столько возможностей было, пока он стоял рядом с Барто в ожидании того, что малышня соберётся на прогулку! Вероятно, даже придушить себя одним из одуванчиков прямо сейчас было бы неплохой затеей, если бы только рядом не было этой женщины, которая явно будет против. – Хороший вопрос... Хороший вопро-о-ос...       В голове — кадр из одного известного фильма про супер-героя, а внешне — его любимая тактика — строит из себя дурачка. О нет, Гоголь совсем не понимает, к чему Львовна клонит! И, нет, конечно же он не догадывается о том, что эта старушка, зная его всего, как облупленного, может по одному только взгляду всё понять! Нет-нет-нет и нет! – Давай, – Она хитро хихикает, отчего начинает казаться, что разговор Коля ведёт со своей ровесницей, а совсем не с пожилой женщиной, проработавшей педагогом бог знает, сколько лет. И... Это смущает... Пугает... Боже, да всё сразу! Он ненавидит взрослых, а в особенности тех, что пытаются вести себя наравне с подростками, но перед этим, Господи упаси, Коля действительно не может устоять, потому что сейчас это выглядит крайне естественно, и он давит из себя нервную улыбку с тупым взглядом вниз. – Ну, давай-давай, рассказывай уже, порадуй старуху!              Всего на секунду та отвлекается, когда маленькая девочка из группы приносит ей ворох жёлтых одуванчик с просьбой сделать венок, но Гоголю этого вполне хватает, чтобы взвесить все «За» и «Против», а после принять решение не сдаваться до победного. – Оу, я не знал, что Вас настолько раздражает Марина Ивановна, чтобы радоваться каждой моей выходке в её смену. В конце концов, я не думаю, что она так быстро сдаст свой пост. – Тьфу ты, не мели чепуху... – Барто кривится. – Маринка-то хорошая девочка, а тараканы в голове у всех есть, чего это сразу...       Коля с усмешкой глядит на женщину в ответ и, взяв с её колен один из одуванчиков, принесённых ребёнком, начинает теребить стебель, лишь бы только руки занять. Как ему кажется, увести разговор в другое русло действительно получается и Гоголь, на самом деле, несказанно рад этому. – Да это ведь Вы так только со стороны судите! – внезапно восклицает он, всплеснув руками, отчего цветок рвётся: бутон так и остаётся в правой, а вот измятый и изрядно потрёпанный им стебель безвольно свисает в левой. Заметив это, Гоголь лишь откидывается остатки бедного цветка в траву и берёт новый одуванчик. – А я вот слышал, что она детей вредных в полнолуние сжигает в приютовской библиотеке... – Типун тебе на язык, Коль! – ахает Барто. – Ты бы первый в очереди был, али так взаправду. – Не верите?! – Вот хоть убей! – Как же Вы жестоки, Агния Львовна... – театрально стонет Гоголь, выражая вселенское разочарование в своей любимой воспитательнице. – А ты мне тут не паясничай, думаешь, я так быстро забуду обо всём? А вот нет, не настолько стара, знаешь ли. Доживу поди до того, как ты меня посвятить решишь. Сдавайся уж! Снова он что ль?       ... Стебель цветка почти что рассыпается от давления, которое на него оказывает, возмущённый ситуацией, Гоголь. – Фу, нет! – Да как так-то! – теперь уже очередь Барто всплёскивать руками. – А кто ж тогда, если не он? – Ну почему как что-то, так сразу он? – хмурится Гоголь и в итоге совсем забывает о том, что собирался держать оборону и не выдавать всё подчистую, как было в прошлый раз. – Он меня интересует сейчас в последнюю очередь. – Вот зря ты так... – она прекрасна видит ложь, но, если её подопечному хочется, то Львовна легко сделает вид, что верит. – Тебе бы с ним аккуратнее быть, а то предчувствие у меня не очень хорошее, мало ли... – Я не в э-э-этом смысле. – Гоголь закатывает глаза, после чего очередной порванный одуванчик летит в траву, а новый и невинный оказывается в его руках. – Я в том смысле, что был раньше. Вот в том смысле, что раньше — мне плевать. А в том смысле, что сейчас — совсем нет. На самом деле, он довольно хороший друг и я не думаю, что сейчас он может интересовать меня как-то по-другому.       На самом деле, Коле нравится иметь взрослого, с которым можно поговорить о таком, но иногда это причиняет дискомфорт и сильное чувство незащищённости перед внешним миром. – Но по глазам ведь вижу, что кто-то есть. Кто это может быть, кроме Феди? – Вы хотите, чтобы я сам это сказал? Иначе я действительно не понимаю, зачем меня так изводить! – стонет Коля под хитрую ухмылку воспитательницы. – Це нерозумно! Какой смысл тогда мне говорить?       Насколько нормально говорить об этом с кем-то? Разве это не должно порицаться? – Если уж на чистоту, – и снова этот хитрый прищур от Агнии Львовны. – Видит Бог, я знала, к чему это приведёт. – Но это не должно было быть очевидно! – начал было протестовать Гоголь, но его возмущения были оборваны бурным монологом Барто: – И ежели тебе девчонки не нравятся, то я о Агате даже не говорю, хотя хорошая ведь девка! Вот Федьке твоему бы такую, ибо вот чтоб ты не мечтал там себе, но не пара вы и всё туть. – один за другим одуванчики вплетаются её руками в венок, не позволяя Гоголю их нагло воровать для расчленения. – Сигмочка-то другое ведь дело, хороший мальчик, я, конечно, страшилась, что не приживётся он, но, ты гляди, даже учится недурно. И не скажешь ведь, что с головой плохо было. Ну пускай ничегошеньки не помнит, чего это, проблема?       Коля не слушает. Не может слушать. Не хочет. Тяжело, когда другой человек начинает рассуждать о чувствах, а ещё страшнее, когда предмет обсуждения — именно его чувства. – Взагалі-то... То есть... Вообще-то, я даже не уверен, что он в курсе, что это такое. Да и я не собираюсь говорить, это ведь правда полный бред! Глупо! – Так а ты расскажи ему! – настаивает женщина, решительно сплетая стебли двух цветков между собой. – Не знает... Ну а пущай узнаёт. – Как у Вас всё просто... – закатывает глаза Гоголь, но задумывается. Совсем ненадолго, буквально на пару секунд, потому что, по истечению этого времени, одуванчик в его руках разрывается на части, а сам парень спрыгивает со скамейки. – Ну куда ж подскочил-то, доропыга – Агния Львовна одарила его самым что ни на есть материнским и нежным взглядом. Уж было не сорвавшийся с места Коля оборачивается на неё в недоумении, но венок, который та одним движением руки накинула ему на голову, говорит сам за себя и Гоголь убегает, лишь благодарно кивнув в ответ.       Барто провожает его взглядом: казалось бы, только вчера слушала, как девятилетний Коля повествует ей об одной красивой девочке с чёрными волосами, которая, по его словам, учится с ним в одном классе и, тем более, никак не имеет отношения к его лучшему и единственному другу. А сегодня, вот, у него уже другой любовный интерес – скромный, недавно появившийся в приюте, парень по имени Сигма.       Венок приходится придерживать рукой, дабы тот не свалился на бегу и, честно, в таком возбуждении Коля даже не сразу вспоминает о том, что Сигма сейчас должен быть за пределами приюта вместе со своими приёмными родителями, а потому и не сильно удивляется, столкнувшись с ним лоб в лоб прямо посреди коридора. После этого они ещё долго сидят друг напротив друга, прислоняясь спинами к холодным стенам, дабы пережить крайне головокружащую встречу и справиться с цветными звёздочками в глазах после удара, но туман перед глазами Сигмы невообразимым образом растворяется, стоит только ему на голову приземлиться чему-то мягкому.       Он забывает обо всём: о том, что лоб неприятно ноет от удара, и, тем более, о том, что всего пару минут назад он предательски сбежал от добродушной Екатерины Павловны, стоило только ей произнести слова, которые неимоверно пугали. Не имеет значения то, что сейчас Сигма должен уже собирать свои вещи, потому что...       ...Сигма уже тянет руку вверх, к макушке. Очерчивает пальцами ободок, пусть и слегка неправильной формы, но всё же напоминающий собой круг, а ладонью чувствует, как что-то пушистое щекочет кожу. Осторожно, боясь измять или испортить, он обхватывает рукой предмет и снимает его с себя. – Кисло-солёные... – Сигма шепчет это совсем тихо, даже растерянно. И Гоголь уж было перенимает его непонимающий вид, как вдруг тот расплывается в смущённой улыбке, а щёки незамедлительно покрываются румянцем. – Как твои глаза. Тоже очень красивые.       Гоголь смеётся: так звонко, что Сигма ощущает на языке яркий привкус сладости, затмевающий собой жёлтый цвет одуванчиков. Это до безумия приятно и сейчас они оба бессмысленно чувствуют себя счастливыми, ещё не зная о том, что после того, как сегодня ни на обеде, ни на ужине они не найдут в толпе Достоевского, их жизни должны будут измениться. – Всегда хотел научиться их плести... – признаётся Сигма, а в ответ слышит уверенное: – Это значит, что мне придётся стать твои учителем. – и плевать, что Коля сам никогда в жизни не плёл венки, ведь, как ему кажется, у них есть ещё куча времени, чтобы этому научиться.