Алон

      Раздался тихий стук. Август тяжело вздохнул и ничего не ответил. Его взгляд направлялся прямиком в потолок, но не с целью рассмотреть его или подумать. Стук повторился, но граф все так же молча и неподвижно лежал в постели. Снова стук, а потом сквозь дверь раздался негромкий голос Франца:       – Ваше Сиятельство, к вам... гости.       Дворецкий говорил несмело, боясь разбудить или разозлить господина.       –Ко мне? – удивлённо протянул Август, не отрывая головы от подушки. – Кому я нужен?       – Некая госпожа Мадлен желает вас видеть, – все так же робко ответил Франц.       Граф тяжёлым вздохом сел на кровать. Он бесцельно поводил глазами по полу, поднялся на босые ноги. Одним движением, тем не менее отнявшим у него достаточно сил, он скинул пропахший потом от несменной носки шелковый халат. Чуть порывшись в шкафу, Август достал свежий костюм, хоть и понимал, что одежда мало чем улучшит его вид. Одевшись, он обильно полил себя духами, заглушив ароматом лаванды все прочие запахи. У него все никак не выходила аккуратная прическа – не слушались ни руки, ни волосы, и он решил оставить как есть.       По лестнице граф спускался тяжело и вцепившись в перила. Помимо бессилия ноги подкашивал страх. Август все ещё помнил тот страшный обряд, огонь, крик. В каком виде его встретит Мадлен? Он видел ожоги во время обучения, лечил их, но вздрагивал от возможности лицезреть из сейчас, тем более то, какими они будут после попытки самосожжения. Граф с облегчением выдохнул, увидев гостью. Она сидела в кресле, в черном платье, атласных перчатках и с платком на голове, полностью закрывавшим лицо. Хранительница напоминала призрака, но лучше уж видеть мертвеца, чем рубцы и волдыри. Август просто не был к этому готов. Ему и так чуть ли не каждую ночь снилось распоротое горло и покрытое засохшей кровью лицо, хватит с него ранений.       Мадлен поглаживала пальцами одной руки подлокотник, другой поправляла платок. Когда граф сел напротив, она выпрямилась и сложила руки на коленях.       – Рада видеть вас.       – Взаимно, – хрипло ответил Август. – Что привело вас ко мне?       Хранительница поднесла руку к лицу, поправила платок.       – Простите за тот инцидент. И за мою неприязнь к вам.       – Почему вы поступили так? – граф потер кольца и посмотрел на Мадлен, туда, где должно быть ее лицо.       Она вновь поправила платок, желая ещё больше скрыться от взгляда. Хранительница вздохнула, но все же решилась ответить:       – Чтобы это рассказать я и приехала. Простите за такую наглость, но я посчитала хорошей идеей исповедаться вам, как прошлый хранитель новому. Надеюсь, вы не против.       – Нисколько, – Август откинулся на спинку стула.       В потухших синих глазах блеснул интерес. Непонятно, чего он ждал от этой истории.       Мадлен помолчала, а потом поднялась и подошла к окну. Граф проводил ее взглядом.       – Может, этот поступок покажется вам глупым, но я считаю его справедливым. Моим наказанием могло быть привязывание к осине на ночь, но этого мало, я уверена. Жаль, что Наталья не дала мне почувствовать огонь в полной мере. Если б не она, Эвринома не стала бы меня тушить. Она согласилась со мной в том, что привязать меня недостаточно.       Август впился в нее глазами, ожидая продолжения.       – Знаете, я всегда привлекала мужчин, – она говорила более задумчиво, уже вспоминая прошлое, а не оправдываясь. – В меня влюбились братья-близнецы. Мы втроем друг друга и сгубили, – Мадлен отошла от окна и вернулась в кресло. – Сдержанный, холодный Луи, хмельной, дерзкий Эрик и я, глупая и эгоистичная ведьма, – она рассмеялась, но не весело, скорее иронично. – Ни одного из них я не любила, но позволила обоим ухаживать за мной. Зря, очень зря.       Хранительница вздохнула, покачала головой, а после поправила платок и продолжила.       – Чтож, надо мной имел власть азарт. Тот самый, который заставляет человека поставить на карту все. Для меня это была игра. О! Мне казалось, что это штосс, где я метаю, а они сжав зубы ждут результата. Естественно, проигрыша.       Мадлен усмехнулась, но губ ее не было видно, только по выдоху можно было определить, что рот ее чуть раскрылся и изогнулся.       – Все имеет свойство кончаться. Они сказали:"Выбирай!" А я сказала: "Боритесь! Буду с тем, кто выиграет." Я предложила им сыграть в карты. Но как назло, что не партия – все ничья. Вот тогда мне впервые стало страшно. После очередной неудачной игры они схватились за ножи и зарезали друг друга. Стало ещё страшнее. Я рассказала все Эвриноме, она была в то время моей наставницей, когда я только училась колдовству. Она сказала: "Ничего. На том свете образумятся." Я поверила. Но знали бы вы, как блеснули тогда ее глаза. Жаль, я не заметила этого. Я стала осторожней, больше никогда не крутила романов с двумя сразу. А потом ...       Мадлен умолкла. Она накрыла одну ладонь другой. Август все с тем же интересом смотрел на нее.       – В один день Эвринома пришла ко мне. С лёгкой усмешкой, приветливая и радостная. Как вспомню, сразу по коже мурашки. Я знала, что ничего хорошего это выражение не предвещает. И она сказала: "Теперь тебе не нужно выбирать." Я тогда подумала, что один из них стал демоническим князем, а значит, мне нужно стать Госпожой Озера. А она... только улыбнулась.       Хранительница вздрогнула. Она снова замолчала, но совсем ненадолго.       – Я поняла только когда провела ритуал. Они вышли ко мне. Оба. Точнее, – она замялась в поиске нужного слова. – это был один человек, но в нем совмещались двое. Мне всё рассказали потом. Каждый из них выполнил по четыре испытания, и князья не могли решить, кого выбрать. Проводить соревнования не имело смысла, это выяснили ещё при жизни. Тогда княгиня Астарта разрубила каждого пополам, а из половин княгиня Буэр сшила одного человека, но теперь совмещавщего в себе одновременно двух разных. Эвринома назвала это экспериментом, а я сказала: "К черту такие эксперименты!" И да, все действительно кончилось неудачно. Мы продержались только тридцать лет, хотя обычно князь с хранителем правят по сто минимум. Вот и все.       Август задумчиво кивнул. Она замолчала, ожидая его слов.       – Так к чему, все-таки, самосожжение?       – Я виновата в их смерти, в том, что теперь они – эксперимент, о котором хотелось бы не вспоминать всем князьям.       – Во втором, думаю, виноваты сами князья, – граф задумчиво постучал пальцами по подлокотнику.       – Не знаю. Но они сами вызвались на испытания, все ещё желая поделить меня.       Хоть хранительница и винила себя во время рассказа, вся эта история явно доставляла ей удовольствие. Каждое упоминание о борьбе за нее тешило ее самолюбие. Август не мог не заметить ее наслаждения, как она тянула слова, как вздыхала. Мадлен совсем не сожалела о той маленькой игре, только о ее последствиях.       Граф не испытывал к ней ничего, кроме отвращения. Теперь он согласился с таким наказанием, да что уж, сам пожелал подкинуть дров в костер.       – Глупцы они, – произнес Август, натянув на лицо глупую и безмятежную улыбку, но зловещую на фоне потухших глаз.– От такой женщины надо бежать, а не бороться за ее руку и сердце.       Она дернулась от этих слов, и граф представил, как скривилось ее лицо и какой гнев молнией отозвался в ее пасмурных глазах. Громом к молниям глаз послужил стук каблуков. Со второго этажа по лестнице энергично спускалась Адельта. Она замерла ближе к полу, улыбнулась и развела руками:       – Какие люди!       Мадлен вжалась в кресло. Она явно не разделяла радости графини. Август провел глазами Адельту, приблизившуюся к креслу хранительницы.       – Моя дорогая, к чему весь этот маскарад?       Лёгкое движение руки. Платок с головы полетел на пол. Граф мгновенно зажмурился, не желая видеть ужасных увечий. Мадлен громко ругнулась, а Адельта только рассмеялась. В конце концов, любопытство взяло верх над Августом, и он открыл глаза, посмотрел в лицо... совершенно целое. На бледной коже – ни следа ожогов. Вот только не было ни бровей, ни ресниц, а от длинных волос остались маленькие кусочки. Короткие черные волоски торчали во все стороны, так что она напоминала ежа. Видимо, эту нелепую прическу она так старалась скрыть. А вот серые, пасмурные глаза действительно превратились в грозовые облака, как и предполагал Август.       Адельта продолжала посмеиваться, подобрав платок с пола быстрее, чем это сделала хранительница. Мадлен ругалась и цеплялась за ее руки. Граф коротко засмеялся, заставив Госпожу Озера покраснеть и отпустить графиню.       – Простите, что вам приходиться видеть меня... в таком образе.       – Что-то раньше я у тебя стыда не замечала, – усмехнулась Адельта, смилившись и накинув ей на голову платок, но так, чтобы лицо осталось видным.       – Будто у тебя он есть, – буркнула Мадлен, поправляя платок.       – Не про меня разговор.       Август вздохнул, наблюдая за женщинами. Эта беззаботная болтовня ранила его сердце. Он тоже хотел обижаться на мелочи, глупо подшучивать и смущаться непристойного вида. Но сейчас он не чувствовал неловкости за усталый вид и небольшую щетину. И в принципе он не чувствовала ничего, кроме отвращения к жизни и к некоторым людям.       Глупые шутки нагоняли воспоминания. Иногда Ноэль мог подойти, поцеловать, осторожно вытянуть у Августа ленту из волос и отбежать с ней, посмеиваясь на просьбу вернуть. Или по утру схватить очки и обещать отдать только после поцелуя. И подобного было много. Он часто забирал предметы, а Август в шутку злился, но потом соглашался на условия барона и получал свои вещи обратно.       Граф почувствовал, что вот-вот заплачет, и отогнал теплые мысли прочь. Если он и правда станет Господином Озера, то скоро они вновь встретятся, и пусть Ноэль хоть обкрадет его полностью, только бы вновь быть с ним. Но перед этим Август должен сделать ещё кое-что.       Из мыслей его вывел голос Мадлен:       – Ваше Сиятельство, вы ведь собираетесь стать хранителем, – протянула она. – С какой целью?       – Я должен встретиться с одним человеком, – он намеренно не говорил имени, почему-то желая спрятать своего дорогого человека от этой противной дамы.       Ее взгляд скользнул на левую руку графа, которую тот моментально накрыл второй.       – На вас оно действительно смотрится лучше, – улыбнулась Мадлен, на удивление, искренне. – Я помню, как Эдегор его выйграл, – она вернулась в кресло, откинулась на спинку. – Я достаточно часто с ним играла, удивительный человек.       – Хотела охмурить? – усмехнулась Адельта, опершись локтем о спинку ее кресла.       Опущенные глаза он посчитал за "да", от чего Мадлен стала ему ещё менее приятна.       – Он хорошо умел поддержать разговор, – продолжила хранительница, не обращая внимания на ледяной взгляд графа. – И хоть всегда выигрывал, эти самые выигрыши его интересовали мало. А в тот день у него прям глаза горели, когда я поставила это колечко. После победы он действительно обрадовался и постоянно в руках крутил.       И снова у Августа кольнуло в сердце. Он вспомнил, как Ноэль подарил ему это кольцо. Отдал, сказал пару слов, ушел. Но потом утром говорил намного больше: "Эти сапфиры, – Ноэль взял его руку и смотрел то на кольцо, то в глаза Августу, – прямо как твои глаза, – барон переложил руку на щеку графа. – А ещё твои глаза – как небо – чистое, летнее... И как озеро. В таком бы я с радостью утонул, – он усмехнулся, из глаз брызнули слезы. – Боже! Всю жизнь ждал наказания, а нашел благословение... Я всегда знал, ты – ангел. Не отнекивайся, я тебя раскусил. Не бывает у людей таких чудесных глаз, не бывает..."       Граф молчал, желая как можно быстрее закончить разговор с хранительницей, а та то ли не замечала, то ли игнорировала это.       – А вы магией занимаетесь? – спросила она.       – Нет.       Мадлен покачала головой.       – И какой хранитель из вас выйдет...       – Явно лучше, чем из тебя, – неуместно ласково отозвалась Адельта.       – Кто бы говорил! – Мадлен вскочила с кресла.       Графиня подняла брови.       – О чем ты? Я спокойно отработала свои сто двадцать лет и ушла на "пенсию".       – Вы тоже хранительница? – поинтересовался граф.       – Была в прошлой жизни, – нехотя ответила Адельта. – В Подземном мире тебе дают возможность переродиться, но если ты был хранителем, в следующих жизнях ты сохранишь память, а после смерти примешь первоначальный облик.       Август кивнул, не сильно интересуясь сказанным.       – Отработать – отработала, – язвительно скривилась Мадлен. – А вот то, какой ценой...       – Молчи! Ты ничего не знаешь о ситуации.       – Какая же ситуация вынудила тебя прервать срок Эвриномы и принести в жертву свою любовницу?       Адельта сжала губы и села в кресло. Август посмотрел на нее, готовый к следующей долгой истории.

Рассказ Адельты

      В прошлой жизни меня звали так же – Адельта. Не знаю, как вышло, что я ношу одно имя уже две жизни подряд. В той жизни Эвринома была моей наставницей. Не сказать, что я выделялась среди других учениц. Единственное – мои магические способности врождённые, а у большинства – приобретенные путем сделки, но это никак не влияет на их силу и не упрощает обучение. Да, одно про демонов правда – они падкие на сделки, хотя князья чаще берут всевозможные мелочи, а не душу. У всех учениц Эвринома забирала способность к зачатию. Не знаю, чем обусловлена эта ненависть к детям. Не суть, мне эта способность не пригодилась.       В один день моя учительница пришла с непонятным свертком. Она его никому не показывала и ничего не рассказывала. Ночью ушла. Вернулась на рассвете и привела с собой волчицу.       – Кто согласен поделиться силами? – спросила она, когда мы собрались ее встречать.       Не помню почему, но я вызвалась. Эвринома довольно улыбнулась, а потом увела в башню. Я лежала в постели, волчица тыкалась мордой в мою руку, а она колдовала на столе неподалеку. Я заметила, что у волчицы из живота сочится кровь. Там оказалась зашитая рана. На вопросы Эвринома не отвечала. Она выдала мне микстуру, я выпила и уснула. Я проснулась уставшая и с диким чувством голода. Больше никого в башне не было. Дверь оказалась заперта. Через время пришла одна из учениц и принесла мне еды.       – Волчица родила человеческого ребенка, девочку, – сконфуженно ответила она на мои расспросы. – Она растет очень странно, слишком быстро для ребенка.       Через неделю девочка научилась ползать, ещё через одну – ходить. Скоро она сказала первое слово, да и вела себя как годовалый ребенок, а не как двухнедельный. Знаю по рассказам, я ее не видела. Все это время из меня уходили силы. Я могла только спать и есть в огромных количествах. С каждым новым днём убавляла в весе: ребра выпирали, а кожа стала дряблой и местами свисала. На теле была куча синяков. Волосы поредели. Зубы тоже стали слабыми, один наполовину рассыпался. Я проклинала тот день, когда согласилась на это. Так ещё и Эвринома подшучивала:"Ешь меньше, растолстеешь!" Я послала ее к чертям.       В один момент я ослабла настолько, что ученицам пришлось кормить меня с ложечки и переворачивать, чтоб пролежни не пошли. Но они всё-таки появились, и на моем теле красовались отверстия с мышцами наружу. Мое состояние было почти таким же, как у старого графа Леклера перед смертью, только без потери рассудка. Многие ученицы считали, что я из ума выжила и не могу контролировать речь, хотя я полностью осознанно материла свою учительницу. Тогда я, наверное, вспомнила все скверные слова и посвятила их ей.       Настал день, когда я проснулась без той зверской усталости, которая сопровождала меня, наверное, месяца три. Все ещё с чувством голода, без сил, но не чувствовала себя так, будто не спала трое суток. Я с усилием поднялась и тут же рухнула на пол – ноги не держали. На грохот прибежали ученицы. Они усадили обратно на постель, подали еды. Я ела сама. Потом с их помощью встала.       С каждым днём я чувствовала себя лучше. Вскоре я смогла самостоятельно ходить, хоть  немного и медленно.       Я помылась впервые за все время. Это точно был величайший праздник для меня и, думаю, для учениц, которые за мной смотрели. Всё-таки смрад был ужасный. И в тот же день, я увидела ее...       Она пришла вечером. Робко открыла дверь, зашла не сразу, только когда ее подтолкнула Эвринома и загородила собой выход. Она была высокой, тощей, чуть ссутулившейся, со слабо намеченными формами: узкие бедра и плечи, почти без талии и с маленькими грудями, каждая с дикое яблоко. С худого лица смотрели то на меня, то в пол почти бесцветные, серые глаза. Такими же бесцветными оказались и волосы – она была абсолютно седой. Серебряные локоны струились до пояса, напоминая туман. Тонкие длинные пальцы мяли край белого платья. Нет, ей совершенно не идёт белый. На его фоне она, вся бесцветная, совсем терялась.       Я спрыгнула с кровати и подошла к ней. Девушка смотрела в пол. Я накрыла ее руки своими, она послушно дала их взять.       – Как ваше имя?       Хоть мне и рассказывали о ней, но никогда не называли имени.       – Катерина, – ответила она, так же шепотом, и посмотрела на меня.       Катерина... Я слышала его впервые. Наверное потому, что только ей могло принадлежать такое имя. Лучше и не придумаешь.       Я посмотрела на Эвриному. Она стояла в проёме с гордой улыбкой алхимика, успешно вырастившего гомункула. И какое же, черт возьми, она создала прелестное существо.       Я тут же простила Катерине все страдания и полюбила, как любят чудесную скульптуру из мрамора, вышедшую из рук мастера.       – Она у нас немного волчица, – улыбнулась Эвринома. – Нелюдимая и воет временами.       Катерина покраснела и опустила голову.       – Но это я сама ей такой сосуд выбрала, что уж там, – продолжила учительница. – Выпусти, Адель, рано ещё.       Я тут же отпустила ее руки. Катерина отошла на пару шагов. Эвринома ушла с прохода, и волчица вышла из башни. Учительница подошла ко мне, положила руку на плечо.       – Ты молодец, но работа ещё не кончена. Она живёт на твоей силе. Вы теперь связаны до гробовой доски. Романтично, правда? – рассмеялась она.       Катерина училась вместе с нами, но не только магии, а ещё и бытовым вещам. Ей нравилось убираться, стирать, готовить. В магии успехи оказались небольшими, но Эвринома все равно осталась довольна. Со мной она работала больше, и чтобы нагнать упущенное, и чтобы перегнать других, и вскоре я стала полноценной ведьмой.       Катерина становилась со мной чуть более открытой. Я удивлялась, как быстро установилась ее личность. Она четко знала, что ей нравится, что нет, установила крепкие принципы, на все имело свое мнение, часто не совпадавшее с мнением Эвриномы.       Я часто выводила ее на прогулки, она особенно любила лес. Там Катерина становилась свободнее, спокойнее. Наверное, так сыграла волчья натура. Мне нравилось слушать ее размышления. Казалось, что она действительно прожила лет двадцать, а не существует в мире около полугода.       Я ничего не могла с собой сделать. Я видела много женщин, со многими была, многих любила. Но только она запала мне в душу так сильно. Меня поразил ее ум, ее скромность и свобода, а ещё эта странная, нечеловеческая красота. Может, повлияла ещё и наша связь.       В одну летнюю ночь я не удержалась. Мы снова пошли в лес. Катерина села на пышный мох, любуясь звёздами в небольшом клочке открытого неба меж ветвей сосен. Я села рядом и обняла ее за плечи. Она не вздрогнула, не отстранилась. Только повернулась и посмотрела серыми глазами прямо в душу.       – Ночь так хороша сегодня, – сказала я.       Она кивнула. Со всех сторон раздавался треск сверчков, ветер гулял в вершинах сосен. Я осторожно приблизилась и поцеловала ее в щеку.  Вот тогда она вздрогнула, но ничего не сказала. Я опустила руки, и она встала. Я поднялась за ней.       – Прости, – все, что я смогла сказать.       А она, чуть помолчав, повернулась и мягко улыбнулась. Она посмотрела на небо, затем на меня.       – Сегодня холодно, –  прошептала она. –  Согрей меня, Адель.       Я выполнила ее просьбу. С тех пор мы жили вместе почти два года. Не сказать, что в идиллии: ссорились, мирились, менялись, но все равно тянулись друг к другу. Все изменилось после одной просьбы Эвриномы. Она позвала меня к себе, и я уже знала, что ничего хорошего это не сулило. Она создала как можно более неформальную обстановку: вечер, вино, беседка в цветущем саду. Поначалу учительница говорила на простые темы, и я почти поверила в эту болтовню. Но одни слова прозвучали громом:       –  Мой срок на исходе, –  сказала  она так непринужденно, будто на исходе было вино в бокале, и она просила подлить еще.       Я проигнорировала эту фразу, хоть и поняла, что с этим связана просьба. Я просто не могла представить, чего она хотела.       –  Стыдно уходить, протянув так мало, –  она поставила бокал и посмотрела на меня темными озерами глаз.       Взглядом она будто окунала в омут, не позволяя всплыть. У нее действительно получилось утопить меня.       –  Прерви мой срок, –  Эвринома нависла надо мной, подобно грозовой туче. –  Принеси в жертву Катерину на Черном озере.       Я поперхнулась вином. Ответила сразу же: "Нет." Улыбка не сходила с ее лица.       –  Ты меня не поняла. Ты не можешь отказаться. Я создала ее, значит в моих руках и ее смерть. А ты согласилась на все изначально, предложив свою помощь.       –  Князья этого не допустят! –  наивно вскрикнула я.       –  Они не узнают, если ты сделаешь все завтра вечером.       Она поднялась, провела рукой по моему плечу:       – Подумай. Ты станешь Госпожой Озера, сильной и уважаемой, а я продолжу срок, ведь у тебя нет мертвых близких, только учительница, – она наклонилась прямо к уху. – А не захочешь – сделаем по-другому. Может, Катерина будет сговорчивее.       Эвринома ушла, а я так и осталась вжатой в скамью. Я очнулась только к рассвету, молча встала и вернулась в наш с Катериной дом. Она мирно спала. Когда проснулась – ничего не спросила. Я не могла смотреть ей в глаза весь день.       Вечером я попросила ее помочь с одним делом и отвела на озеро, где совершила ритуал. Но ко мне явилась не Эвринома, а сама Катерина. Ее сделали княгиней без испытаний. Мы не сказали друг другу ни слова. Она возненавидела меня, а я все еще любила и люблю ее, но так и не смогла ей ничего объяснить.       После со мной беседовали многие князья. Я открылась только Скоху.  На мой рассказ он смолчал. Тогда я первый раз видела его в нерешительности. Он пришел ко мне через несколько дней с Буэр, но не сказал мне ни слова. Говорила она:       – Проблемы с Катериной (она единственная не называла ее княжеским именем) ты решишь сама. А на счет Эвриномы, –  она поджала губы и дернула плечами. –  Мы еще не решили. Она заслужила наказание за свой поступок, но я даже не знаю что можно сделать с бессмертной.       Скох тогда посмотрел на Буэр будто с насмешкой. Его взгляд говорил: "А я знаю, только вы не позволяете."       Остаток моей истории, я думаю, вам ясен. Когда срок истек, мне пришлось переродиться, чтобы Катерина смогла существовать в Наземном мире. Здесь пришлось жить по законам высшего общества, выйти за первого встречного и все прочее.        И вот, до сих пор ничего не решилось... Эвринома все еще не наказана, а я ничего не сказала Катерине.