Однажды... /Once Upon A Time...

Сяо Чжань не сразу понимает, что ждал, будто ничего не изменится, — пока это все-таки не меняется. Но даже тогда осознание приходит не сразу. Наверное, именно поэтому он ловит себя на том, что среди ночи тянется за очками и ноутбуком, вставляет наушники и включает плейлист, который слушал, когда активно писал Чэнь Цинлин — сидел, мечтал, писал, снова мечтал и снова писал, иногда до самого рассвета. У него нет четкой идеи, когда он начинает. Только отдельные сцены, обрывки, которые хочется успеть уложить в слова, пока они не растаяли, как остатки сна. А потом вдруг оказывается, что у него уже восемьдесят девять страниц… чего-то. Он и сам не знает, как это назвать. В те первые дни, когда они с Ибо только начали по-настоящему сближаться, он написал просто абсурдное количество секса. А теперь его Лань Ванцзи и Вэй Усянь… он снимает очки, устало трет затуманенные глаза и вздыхает… теперь они уже ВанСянь. И он почти видит прозрачную нить, которая все время соединяет их между собой, и с каждой ночью, пока он пишет, она становится только крепче. И вот что странно: теперь ему уже не кажется, что ни Лань Ванцзи, ни Вэй Усянь особенно похожи на него или на Ибо. Но ВанСянь… с ВанСянь все иначе. Их сущность, одна на двоих, по сути та же самая, что и у них с Ибо. Он не думал, что сможет скучать по Ибо сильнее, чем уже скучал раньше. Но в том, что они так прямо, так ясно проговорили свою преданность друг другу — да еще и воспользовавшись самой заезженной формой клятвы, — было что-то, от чего эта тоска стала только сильнее. — Я, Сяо Чжань, беру тебя, Ван Ибо, в свои мужья, чтобы заботиться и оберегать тебя с этого дня, в радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, любить и лелеять, пока смерть не разлучит нас, согласно святому божьему завету. Я клянусь тебе в этом. В этих словах — которые многим сейчас показались бы устаревшими — было что-то древнее и священное, что слишком долго было недоступно таким, как они. Его до сих пор немного удивляло, что ему захотелось именно этого. Ибо оставил выбор за ним и был только рад тому, что клятвы уже написаны за него. Ухмыльнувшись, он тогда сказал: — Я вообще-то собирался просто зачитать тебе свое письмо, но так даже лучше. И потом, судье совсем не обязательно слышать, как сильно я хочу тебе отсосать. А позже в тот же вечер, когда церемония уже закончилась, когда были сделаны фотографии — кажется, со всех возможных ракурсов на фоне озера, — когда они вернулись на вертолете, поужинали в уютном месте, которое порекомендовала им хозяйка, и, может быть, выпили чуть больше вина, чем стоило, когда они наконец оказались у себя в комнате, они разделись и стояли под душем, пока Ибо обнимал его за талию, целовал кончики его пальцев и медленно двигался в нем, а он гладил себя в такт его движений. Позже они устроились в постели и еще долго не спали, разговаривая обо всем и ни о чем конкретно. А потом он заставил Ибо прочитать его письмо вслух. Перед тем как начать, Ибо ухмыльнулся, но уже после первой строчки в его голосе не осталось и следа поддразнивания. На середине он запнулся, будто заново вспоминал, что чувствовал, когда писал это. И тогда Сяо Чжань выхватил у него телефон из рук, притянул к себе и шепнул: — Я хочу снова заняться любовью. Теперь, оглядываясь назад, он понимает, что именно тогда впервые почувствовал разницу. Желание и потребность были такими же, как и прежде, но все равно ощущались иначе. Перед тем как кончить, Ибо почти целую минуту не отрывал от него взгляда — напряженного, собственнического. — Я люблю тебя… — прошептал он, притягивая Ибо к себе, когда тот зарычал ему в шею, слизывая пот с влажной кожи и крепко обнимая его за талию. Половину следующего дня они провели в постели, а потом снова пошли в горы и долго гуляли, держась за руки. Ближе к вечеру они присели отдохнуть в тени большого дерева, и он задремал, пока Ибо рассеянно гладил его по волосам. Потом был еще один ужин, а затем они снова занимались любовью: медленно, томно и так долго, что ему показалось, будто он вот-вот растает в мягком пуховом одеяле, в котором они утопали, как в облаках. Каким бы незабываемым ни был секс, больше всего ему запомнилось другое: как часто они ходили повсюду, исследуя окрестности, все время держась рядом, соприкасаясь телами, прислоняясь друг к другу, иногда даже не замечая этого. Никто на них не смотрел, никому, казалось, не было до них дела, и в этом была какая-то совсем особенная свобода — так открыто любить друг друга и принадлежать друг другу. На обратном пути первую часть полета они провели вместе. Это был восьмичасовой перелет, хотя он почти не почувствовал его длины, потому что большую часть времени спал у Ибо на плече. Проснувшись где-то на середине пути, он предложил Ибо поспать у него на плече, но тот покачал головой. — Мне просто нравится смотреть, как ты спишь. — Почему? Думаешь, я слишком встревожен? — спросил он, поддразнивая. Ибо переплел их пальцы и поцеловал тыльную сторону его ладони. — Мне просто нравится видеть тебя расслабленным. Он наклонился и поцеловал Ибо, но тут же быстро огляделся по сторонам, не смотрит ли кто. Место справа от него пустовало, большинство пассажиров спали, но он все равно ничего не мог с собой поделать. Ибо сделал то же самое, проследив за его взглядом, а потом снова притянул его к себе для более глубокого поцелуя и прошептал: — А теперь спи. Дай мне побыть рядом с тобой, для разнообразия. — Ты всегда рядом со мной, — ответил Сяо Чжань, нахмурившись. — Не так часто, как ты. — Неправда, — упрямо сказал он. Ибо выглядел так, будто собирался снова возразить, но вместо этого просто задержал на нем взгляд, и выражение его лица стало задумчивым. — Теперь быть вдали от тебя будет намного труднее. Он еще раз поцеловал Ибо, с улыбкой устроил голову у него на плече и снова уснул. И только расставшись с ним в аэропорту, чтобы разлететься по разным городам, и проведя долгие часы в одиночестве — сначала в самолете, потом в поезде и автобусе, а потом вернувшись в свою квартиру, в пустоту своей постели, — Сяо Чжань наконец понял, что имел в виду Ибо. Стало намного тяжелее. Иногда ему казалось, что простое золотое кольцо на пальце будто насмехается над его слабостью, над тем, что он и сам не заметил, как всерьез поддался самой идее супружеского счастья и всей сопутствующей сентиментальности. И теперь страдал из-за этого, потому что действительно очень сильно скучал по своему мужу. Ибо был гораздо занятее него и не жил такой уединенной жизнью, чтобы скучать в ответ так же сильно, особенно на фоне усиленной подготовки к туру NCT, а потом и самого тура, который длился почти неделю. Их переписка и звонки оставались почти такими же, как раньше, может быть, даже чуть реже, но что-то в том, что теперь писал ему Ибо, ощущалось иначе, и он скучал по нему так, будто ему не хватало жизненно важного органа. Через две ночи после возвращения NCT из тура, спустя час после того, как он лег спать, приходит сообщение из трех слов: Малыш, открой дверь. Он слетает с кровати и бежит в прихожую. Стоит ему распахнуть дверь, как Ибо врывается внутрь, на ходу роняя сумку на пол. Дверь едва успевает закрыться за ними, как они уже набрасываются друг на друга — рты, языки, зубы, руки, все разом, будто наперегонки. Пуговицы на его пижамной рубашке расстегиваются словно сами по себе, ткань сползает с плеч вниз по рукам. Как только руки оказываются свободны, он хватает Ибо за ремень, расстегивает его, потом молнию на джинсах. Но джинсы сидят слишком плотно, чтобы просто соскользнуть вниз, и он в нетерпении вытаскивает его член рукой. Ибо стонет от этого прикосновения, утыкаясь лицом ему в шею. Мгновение спустя он чувствует руку Ибо у себя под пижамой — та сжимает его возбуждение через ткань. Он прикусывает губу, но стон все равно вырывается наружу, и в следующую секунду Ибо уже опускается перед ним на колени, вытаскивает его член и берет в рот. — Черт, я так по тебе скучал, — говорит он, чувствуя жар его рта вокруг себя, от которого у него кружится голова. Пальцы зарываются Ибо в волосы, мягко массируя кожу головы, пока тот глубоко втягивает его в рот. И вдруг ему вспоминается, что в Новой Зеландии Ибо встретил его точно так же. И в том, как он ему отсасывает, есть что-то такое, что словно говорит без слов: его муж и правда хочет проглотить всю тревогу, все беспокойство, накопившееся за время их разлуки.