Однажды... /Once Upon A Time...

Он уже собирается выйти из кухни и подняться к себе, но госпожа Ван не умолкает ни на минуту и, кажется, искренне рада его компании. Его мать тоже выглядит довольной — прошло уже немало времени с тех пор, как он видел ее такой расслабленной. Так что мысль уйти быстро вылетает у него из головы, и вскоре он уже помогает готовить еду к завтрашней вечеринке. Так было всегда: неважно, проходила ли вечеринка у Ванов или у Сяо, их матери неизменно готовили вместе. Гостей завтра ожидалось больше обычного, а значит, и меню было обширнее. Сяо Чжань размышляет о размахе этого застолья, которое они готовят, чтобы произвести впечатление на семью девушки, выбранной его свекровью для его мужа, — и настроение у него на миг портится, пока мысль не отматывается назад и не застревает на одном-единственном слове: свекровь. Он смотрит на эту самую свекровь, которая как раз режет лук, и по ее щекам непрерывно текут слезы, которые она безуспешно пытается вытирать рукавом. От этого зрелища он невольно улыбается; любовь к ней поднимается в нем будто из ниоткуда. Он тянется, чтобы забрать у нее нож и разделочную доску. — Давайте я закончу. Перед ним целая гора лука. Красного, злого. Глаза у него потом еще долго будут красными. Госпожа Ван улыбается и шепчет: — Ты и правда божий ребенок! — и с готовностью уступает ему место, протягивая пару чистых перчаток. — Я знаю, — подмигивает он, принимаясь за дело. — Вы пытаетесь заманить его обратно в Китай с помощью этой девушки, госпожа Ван? — спрашивает он некоторое время спустя, когда она раскладывает на столе все овощи, которые собирается чистить. Его мать крутит мясорубку, и, хотя стоит к нему спиной, он с облегчением замечает, что она наконец не затаивает дыхание, как обычно бывало раньше всякий раз, когда при нем заходила речь об Ибо. — Сомневаюсь, что это сработает, — рассеянно отвечает госпожа Ван, а потом вскидывает на него глаза, будто только сейчас поняла, что именно сказала. Он смотрит на мать. Та занята мясорубкой и почти не обращает на них внимания. Когда он снова переводит взгляд на госпожу Ван, то видит, что та тоже смотрит на его мать, а потом отворачивается. Больше она никак не комментирует свою оговорку и вместо этого спрашивает, как продвигаются дела с сериалом, съемки которого должны начаться через несколько месяцев. — Знаешь, я большая поклонница Ли Тэёна, — говорит она после того, как он вкратце обрисовывает ей ситуацию. — Правда? — удивленно спрашивает он. — Да! — ее глаза загораются от восторга. — Боже мой, госпожа Ван, вы в курсе новостей о Тэёне лучше меня! — Ну, мой сын работает у них хореографом, так что поневоле… — Это точно, — кивает он. Так они и продолжают болтать весь день, а потом и под вечер. Оказывается, в это так легко снова соскользнуть — в их прежнюю близость. В этом есть что-то до боли знакомое и успокаивающее. Мать Ибо всегда питала к нему слабость, и теперь он греется в ее внимании, вдруг понимая, как сильно скучал по этому весь последний год. В какой-то момент он замечает, что мать наблюдает за ними двумя, с мягкой, довольной улыбкой на губах, и, хотя впереди их еще ждет целая гора нерешенных проблем, он все равно расслабляется, убаюканный тем чувством покоя, которое дают ему они обе. Он и не осознавал, насколько ему всего этого не хватало… этого океана материнской ласки, от которого он сам так надолго себя отрезал — словно в наказание за то, что влюбился в Ибо. Возможно, какая-то часть его и правда чувствовала вину перед госпожой Ван и перед собственной матерью тоже. Возможно, именно поэтому он так долго держался вдали от них — и продолжал держаться вдали. Любить Ибо и быть любимым им было легче без вмешательства всего остального мира. Нет, это неправда… их матери — не весь остальной мир. Их матери — это женщины, которые думали о них больше, чем кто-либо еще на свете. Которые, вероятно, провели немало бессонных ночей за тот год, пока всем им приходилось жить с последствиями аварии Ибо. Которые могли только стоять в стороне и смотреть, как страдают их дети, не зная наверняка, что может помочь, а что нет. Ибо уже принимал решения за них двоих… — не желая, чтобы Сяо Чжань чувствовал себя виноватым или мучился из-за того, что слишком многие жизненно важные решения Ибо, казалось, зависели от него. Если Ибо мог поступать так и считать себя вправе, почему не могли женщины, которые дали им жизнь? Он так глубоко уходит в свои мысли, что голос госпожи Ван застает его врасплох: — Самолет Ибо только что приземлился! — Что? — спрашивает он, округлив глаза, и тут же смотрит на часы. Только начало седьмого. Рейс Ибо должен был прилететь только после девяти. — Да, он стоял в листе ожидания на более ранний рейс и попал на него. Черт! Мне пора закругляться, — говорит она, стягивая фартук. — Зузу, ты можешь закончить здесь? — поворачивается она к его матери, но Сяо Чжань уже подходит ближе, забирает у нее доску и гору овощей. — Я доделаю! Она смотрит на него с улыбкой и наклоняется, чтобы поцеловать в щеку. — Ты же знаешь, как сильно я тебя люблю? — спрашивает она. Вообще-то госпожа Ван всегда была с ним ласкова, но даже для нее это что-то новое. И когда он смотрит на нее, по ее лицу ясно: на самом деле она говорит еще и другое — я так рада, что ты снова стал прежним. — Я вас тоже очень сильно люблю, — отвечает он с улыбкой, принимая у нее фартук. А потом она уходит, громко прощаясь с его отцом в гостиной. В относительной тишине он помогает матери прибраться на кухне. Он и сам не понимает, насколько эта тишина — всего лишь продолжение его мыслей, пока она вдруг не спрашивает: — Ты уверен, что готов к этому? Встрепенувшись, он искоса смотрит на нее и берет только что вымытую тарелку, которую она протягивает ему, чтобы вытереть. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает он, хотя прекрасно понимает, что именно она имеет в виду. — Ты давно его не видел, — говорит она. Пять недель. Именно столько прошло с тех пор, как он видел Ибо. И да, по его меркам, это действительно давно. Он пожимает плечами, не зная, что ответить. Он знает, что даже друзья ни разу не упомянули при родителях тот случай, когда Ибо приезжал в Облака вместе с ними. Даже без каких-либо договоренностей все как будто молча понимали, что о них двоих родителям говорить не стоит. И его снова поражает, какой долгий путь им еще предстоит пройти, прежде чем родители узнают, что происходит на самом деле. Перейти от… мы-не-виделись-целый-год-и-до-сих-пор-неловко-даже-упоминать-друг-друга-в-присутствии-родителей к… мы-поженились-полгода-назад-в-Новой-Зеландии-и-теперь-указаны-друг-у-друга-в-экстренных-контактах… Он вздыхает, чувствуя, как в груди разрастается странная смесь тревоги и усталости. — Каким он тебе показался? — спрашивает он с искренним любопытством. Она задумчиво склоняет голову, и рука, вытирающая тарелку, замедляется. — Лили права. Он повзрослел. И стал серьёзнее. От прежнего нахальства не осталось и следа. Не знаю, то ли это сама авария, то ли потерянные воспоминания, то ли… — она делает паузу, и ее рука замирает окончательно. Потом коротко вздыхает, поворачивается к нему и заканчивает: — то ли это то, что он потерял тебя. Он удивлен, что она это говорит. Одно дело — слышать такое от матери Ибо, и совсем другое — от собственной. Ему всегда казалось, что она боится признавать это вслух, будто одно лишь признание может подтолкнуть его снова найти Ибо и разрушить все то хрупкое равновесие, которое кое-как установилось. Должно быть, она и правда верит, что он счастлив с кем-то другим, раз наконец позволила себе отпустить этот страх. — Хотя со мной он был удивительно мил. — Правда? — он изумленно оглядывается на нее. Она кивает с улыбкой. — Такое чувство, будто он и правда старался быть вежливым или что-то в этом роде, не знаю. Даже странно. С каких это пор ему вообще нужно стараться быть вежливым? — она фыркает со смешком, а он пытается представить Ибо, изо всех сил старающегося быть вежливым с его матерью. Картинка выходит настолько нелепой, что он тут же отмахивается от нее со смехом. Он рад, что в этот момент звонит телефон и отвлекает его мать. Жестом он показывает, что идет наверх принять ванну, и она кивает, бормоча: — Иди, я тут сама закончу. Поднявшись наверх, он проверяет телефон и видит несколько пропущенных звонков и сообщений, но все они — от друзей. От Ибо ничего. Он хмурится, откладывает телефон и берет полотенце, чтобы пойти в ванную. Когда он выходит, новых сообщений все еще нет, и он спускается к ужину. После ужина телефон по-прежнему молчит. Его прежнее желание позвонить Ибо теперь исчезает без следа, и, забравшись под одеяло, он полностью выключает телефон. Долго не может заснуть, и не сразу понимает, что какая-то часть его и правда ждала: Ибо все-таки проскользнет в его комнату. Лишь после двух ночи до него окончательно доходит, что этого не случится, и он наконец засыпает беспокойным сном, уже больше раздраженный, чем встревоженный. Следующее утро проходит как в тумане, а Ибо так и не звонит. Он старается занять себя, помогая матери. Она собирается поехать к Ванам пораньше, чтобы помочь с подготовкой, и спрашивает, не хочет ли он поехать с ней. Отец тоже собирается. Сяо Чжань отказывается и говорит, что приедет позже с Лулу и Цзыи, которые вот-вот должны зайти. Мать кивает — вероятно, решив, что он просто не хочет оставаться с Ибо наедине, — и он рад, что она сама нашла объяснение его отказу, не задавая лишних вопросов. Лулу и Цзыи действительно приходят, а вскоре вслед за ними появляются Хайкуань, Юй Бинь и Цзи Ли. Все собираются ехать вместе, потому что их родители уже уехали на вечеринку раньше. — Ибо уже приехал? — слышит он голос Юй Биня. Он как раз спустился вниз за какой-то мелочью, но теперь замирает у своей двери, прислушиваясь. — Он приехал еще вчера вечером, — отвечает Лулу. — Откуда ты знаешь? — спрашивает Юй Бинь. — Я написала ему, когда он пропал из группового чата, — говорит Лулу. — Вот же мудак. Что опять случилось? Почему он снова нас игнорирует? — бормочет Юй Бинь. А потом, уже тише, добавляет: — Думаешь, они поссорились или что-то вроде того? Это было сказано тихо, но это ведь Юй Бинь, и его тихий голос — не такой уж тихий. Он слышит недовольное шиканье, а затем голос Цзыи: — Как они могли поссориться, если едва разговаривают друг с другом? Черт, в прошлый раз, когда он был в Облаках, он к Сяо Чжаню и близко не подходил. Сяо Чжань закрывает глаза, и воспоминание о тех выходных возвращается так живо, словно все это было только вчера. А потом поверх той боли накладывается молчание Ибо последних двух дней, и в груди снова вспыхивает обида — как будто Ибо опять его отвергает. Хотя разумом он понимает, что это не так. — Честно говоря, я никогда не думал, что доживу до дня, когда увижу одного из них без другого, не говоря уже обо всем этом дерьме, — говорит Юй Бинь. — Он сильно изменился с тех пор, как переехал в Корею, — слышит он голос Хайкуаня, и эти слова заставляют его замереть. — Я не думаю, что дело в Корее, — отвечает Цзыи. — А в чем тогда? — спрашивает Хайкуань. — Он вдали от всего, что ему знакомо. Ясное дело, ему тяжело, — вставляет Цзи Ли. — Я не говорю, что ему не тяжело. И даже не пытаюсь объяснить, почему он изменился. Я просто говорю, что изменился. И не говорю, что это плохо. Просто… знаете, иногда я скучаю по прежнему Ибо. — Прежнему Ибо? — спрашивает Лулу с обидой в голосе. — Он занят. Его гоняют с утра до ночи. Это его карьера. Мы не можем ожидать, что он будет торчать в групповом чате, когда его работа так отличается от нашей. После вспышки Лулу в гостиной на какое-то время повисает тишина, и нарушает ее Цзыи: — А я все равно скучаю по прежнему нахальному Ибо. Этот какой-то слишком… Сяо Чжань весь обращается в слух, когда она замолкает, явно подыскивая нужное слово. Хайкуань заканчивает за нее: — Слишком айдол… — он смеется, будто и самому странно, как это звучит. А потом, все еще посмеиваясь, продолжает: — Знаете, иногда мне кажется, что он уже вылетел из нашего тесного круга. Мы как старые друзья какой-нибудь знаменитости. Те, кого он знал еще до того, как прославился. Лулу фыркает. — Он хореограф у знаменитостей. Это еще не делает знаменитостью его самого. — Ладно, “знаменитость”, может, не самое удачное слово. Хотя до этого, скорее всего, уже не так далеко. Вы же знаете, что ему предложили роль в дораме? Сяо Чжань хмурится. Откуда они знают, если сам он узнал об этом только от Доёна? — Да ладно, это даже не публичная новость. Он и не сказал бы нам, если бы мы не были с ним в Корее, когда ему это предложили, — говорит Цзи Ли. От дальнейшего разговора в том же духе ему становится нехорошо. И он думает, что, может быть… того, что они скучали друг по другу, все-таки было недостаточно, чтобы так спешить с браком. Особенно если жизнь и карьера Ибо и правда шли совсем по другой траектории, чем его собственные. Они могли бы просто быть вместе, как раньше, не впутывая в это брак. Тогда Ибо всегда мог бы уйти, если бы захотел. Сяо Чжань закрывает глаза и пытается остановить этот поток мыслей. Они просто поссорились. Нельзя же начинать сомневаться в их отношениях всякий раз, когда они ссорятся. Это был бы прямой путь к катастрофе. Но желудок уже скручивает от тревоги, когда он делает несколько шагов назад и нарочно задевает что-то погромче, чтобы друзья поняли, что он возвращается. Это чувство только усиливается, когда, уже собираясь выходить из дома, он смотрит в телефон и видит, что Ибо так ему и не написал. Хотя на телефоны остальных как раз приходят сообщения от Ибо с вопросами, где они все и что, черт возьми, их так задержало. Цзыи смеется, читая сообщение, и вслух замечает: — Тоже мне знаменитость. Все тот же гребаный нахал.