bitterromantic.

Баджи посмотрел в окно — на улице по-прежнему было серо. Большая черная туча заволокла небо, город погрузился в какой-то мрак. В такие моменты Кейске было совсем неуютно, в отличие от того, как порой изображают ощущения от такой погоды в книжках и манге. Баджи совсем не нравилось то, что он видел. Из приоткрытого окна доносился шум бушующего моря. Кейске вновь поглядел в тетрадь: слова не складывались в красивые строки. Барахталась в тине сердца морская рыба. Она задыхалась, пыталась выбраться, отчаянно махая хвостом из стороны в сторону, и надежда теплилась в ней — вдруг у рыбы вмиг вырастут ноги и руки, и тогда она выберется из тины и сможет наконец пуститься в свободное рыбье плаванье, предначертанное ей самой природой. Такое чувство посещало Баджи, когда не мог выдавить из себя ни одной строчки, которая хоть немного удовлетворила его. Рифмы дурацкие и слова совсем не подходящие. Быть может, нет просто такого слова, которое могло бы выразить чувства Баджи в данный момент? Нет названия, и стоит просто смириться, забыть про эту строчку. Баджи это раздражало. Хотелось просто плюнуть в тетрадь, пнуть со злости ногой что-то, а может быть, вовсе от души подраться. Шквалистый ветер принес с моря дождь. Баджи быстро закрыл окно, но дождь моментально намочил пол. Даже и на улицу не выйдешь теперь, чтоб найти, кому морду начистить. Впрочем, через минут пятнадцать дождь закончился, но солнце не вышло. Немного прояснилось на небе, но Баджи ощущал, будто это не конец, и потом вновь непогода застанет их город. Кейске переодел одну черную футболку на другую, напялил джинсы и отправился в резиновых сапогах к дому Майки. На улице оказалось еще душнее, чем до дождя. Теперь воздух будет только лишь сгущаться. Такая погода напоминала ему томительное ожидание. Подойдя к дому Майки, Баджи моментально осознал произошедшее. Дверь была немного приоткрыта, а на крыльце стояли потрепанные черные кроссовки Шиничиро. Баджи в ту же секунду рванул, яростно открывая калитку в сад, она громко захлопнулась, мальчик добежал до крыльца и выпрыгнул из сапог, так что один просто отлетел за пределы крылечка. Не заметив этого, Баджи вбежал в дом, и по привычке повернул в сторону кухни. — Привет, Баджи, — Шин улыбнулся. Он, Майки и дедушка сидели за столом, Шиничиро уже налили чай, а Майки копался в пакетах, должно быть, в поисках вкусных гостинцев. Баджи ощутил, как к щекам его вмиг прилила кровь. Он непроизвольно широко улыбнулся, оголяя свои клыки, будто большой пес, который увидел своего хозяина после долгой разлуки. Шиничиро, конечно, никогда не и не был его хозяином, да и Баджи претила мысль принадлежать кому-нибудь, но будь у Кейске хвост, он вилял бы им с бешеной скоростью. Майки поднял глаза на Баджи, и тут же из его уст вырвалось: «пф-ф» и снисходительная бесящая улыбка. — Привет, — сдержанно ответил Кейске. — Давно ты приехал? Почему мне не сказали? — Так я сам не знал, — сказал Майки, рот он уже успел набить сладостями, которые привез Шиничиро из «большого города». — Я решил сделать сюрприз, — встрял Шиничиро, — и тебе тоже. Кейске уселся рядом с Шином, на данный момент мальчика уже не интересовал Майки, с которым он собирался развеять свою скуку — предложить пойти на улицу, чтобы набить кому-нибудь морду. Все внимание Баджи сосредоточилось на одном человеке, весь его мир вновь сузился, окружающие перестали существовать, они стали лишь массовкой для главного героя. Помутнение. Баджи интенсивно поморгал, как бы смахивая пелену, что застлала ему глаза, и окружающий мир зашевелился, в нем, оказывается, в самом деле были и другие люди. Шиничиро рассказал, что Вакаса остался в Токио — у него постоянно были съемки. Сано же решил взять выходной на работе: чтобы не дожидаться такого занятого Имауши и не помереть со скуки, он решил съездить домой. — Ты обещал приехать раньше, — сказал Майки. Эта фраза вертелась у Баджи на языке, но он не решался говорить, да и к тому же Кейске навещал Шиничиро летом. — Обещал. Но кто ж знал, что работу так быстро найду, а кто новичка так просто отпустит и даст дополнительные выходные? Да и завертелось там как-то все… я ведь ждал и Вакасу, но он совсем теперь погрузился в свою работу. А, точно! — Шиничиро взял рюкзак с порога и принялся что-то искать, выудил несколько журналов и положил в центр стола. — Вот в этих журналах, где я сделал закладки, там Вака! Дед по обыкновению своему сдвинул очки к кончику носа, чтобы лучше видеть, Майки тоже было интересно, и он открыл верхний журнал на нужной странице. Вакаса его, по правде говоря, совсем не интересовал — да и вообще, мало кто заинтересовывал Майки — но поглазеть на Ваку в журнале было любопытно. — В основном, он примеряет пару образов на выпуск, так и перебегает от одного молодежного журнала к другому. Ваке очень нравится, — сказал Шин, закончив свою фразу чуть тише. Баджи тоже решил поглядеть. В молодежном журнале KERA Вакаса был на странице с заголовком «gothic style» — он позировал в черном плаще с расклешенными брюками, на ногах его красовались черные ботфорты, похожие на те, которые он носил постоянно. Баджи совсем не разбирался в моде и носил в основном темную одежду, летом его гардероб разбавлялся светлыми хлопковыми футболками, но только чтобы совсем не помереть с жары. Образ на фотографии вверху разворота был куда более необычным для Ваки — он стоял в коротких шортах и гольфах в черно-белую полоску, с плеч его свисал длинный плащ до пола. Баджи понравилась разве что футболка, напоминающая те, что он носил постоянно, да обилие крупных колец на пальцах Вакасы. Все остальное шло в разрез с тем обычным образом, который ребята привыкли видеть на Имауши. В целом, красоту Вакасы трудно было отрицать. Он был как снежный барс, притягательно красивый, но опасный. Вечер наступил совсем незаметно, Баджи позвонил маме и предупредил, что останется у Майки дома. Осенью темнело уже рано, Баджи лишь успел заметить, как вновь пошел дождь, а после выглянуло солнце, слепящее, оно освещало всю кухню, капли дождя отражались пятнами на полу, занавески играли волнами теней на стенах. С наступлением темноты решили вместе погулять. Майки лениво оделся, Баджи накинул одну из рубашек Шиничиро, потому что прибежал в футболке, а вечером осенью уже холодало. Вместе они вышли в ночь. Решили идти не к морю, а к местному городскому пруду — на море было совсем уж холодно. Шиничиро рассказывал то и дело про жизнь в Токио, Майки слушал вполуха, Баджи старался задавать вопросы — просто чтобы Шиничиро говорил как можно дольше. Он курил уже третью сигарету подряд. Парни стояли у пруда и позже сели на скамью. Майки кому-то замахал и тут же поднялся, огибая пруд — на противоположной стороне водоема показался Казутора. Манджиро сейчас было куда интереснее с ним, чем с братом, который говорил только лишь о Токио, и с Баджи, который слишком поглощен Шиничиро. Баджи остался наедине с Шином, внутренне он тут же почувствовал напряжение и тревогу и задавал как можно больше вопросов, чтобы Шиничиро не переставал говорить и чтобы не оставалось паузы в их разговоре. Если она возникнет, Баджи обязательно скажет что-то непоправимое. Что-то, что говорить нельзя, по крайней мере не сейчас, когда это ни к чему не приведет — Шиничиро все равно вскоре вновь покинет город. Белые карпы рассекали воду. Желтые, опавшие с деревьев листья плавали на поверхности в медленном размеренном танце, подгоняемые движениями рыб. Баджи вглядывался в подсвеченный пруд. Шиничиро замолчал и вновь затянулся, его немного потрясывало — парень вышел в одной лишь растянутой футболке, не накинув что-то поверх, а на дворе уже был октябрь. — Почему толстовку не надел? — густые брови Баджи изогнулись, изображая недовольство. Он подумал, что должен снять рубашку Шина с себя и предложить ему, но выглядело это совсем не по-мужски, и Шиничиро бы только рассмеялся. Шин выдохнул дым и зажал пальцами левой руки сигарету, правой же рукой, тыльной ее стороной, коснулся щеки Баджи. Баджи поднял на Сано взгляд. — А ты чего так раскраснелся? — проговорил Шиничиро. Фраза эта, казалось, сделала еще хуже, и Кейске ощутил новый прилив крови к своим щекам. В ушах шумело, он почти не слышал шум ветра и отдаленные голоса друзей. — Я… не знаю, — Баджи растерянно уткнулся в грудь Шиничиро, пряча лицо. Сано обнял его крепкими руками, он гладил и похлопывал мальчика по спине как-то утешающе, будто бы Кейске требовалось успокоить. Несмотря на долгожданные объятия, Баджи было обидно от действий Шиничиро — к чему вообще эти глупые попытки успокоить Баджи, будто маленького ребенка? Баджи выгнулся, уткнувшись теперь в шею Шиничиро, обнял того за спиной, сжав меж пальцами футболку. Может быть, он его и поцеловал бы в шею, но это все бессмысленно — Шиничиро никогда не ответит на ласку ответной лаской.

***

Я ХОЧУ БЫТЬ ТВОИМ «НОМЕРОМ ОДИН»,

СМЕРТЬЮ НА МОИХ ГУБАХ

И СВОИМ ИМЕНЕМ НА ТВОЕМ ЯЗЫКЕ.

Я БУДУ ПРИЗРАКОМ,

ВЫЦВЕТШИМ ВОСПОМИНАНИЕМ,

КОТОРОЕ ТЫ

УДЕРЖИВАЕШЬ.

***

Проснувшиеся от зимней спячки серые мотыльки бились о лампочки в гараже. Свет в нем колыхался. Из приоткрытых ворот помещения доносился шум моря, но вскоре он затмился музыкой. Удары по барабанной установке, затем одновременно зазвучали две гитары Баджи и Какуче, голос Кейске разнесся по всему гаражу, Казутора подключился последним — на нем было звучание бас-гитары. Ребята не умели сочинять текст, и все песни принадлежали Баджи. Слова разносились по гаражу, выходя за пределы открытых ворот на улицу, как бы споря с бушующим морем — кто кого перекричит. Эти строки Баджи пел в пустоту. На обратной стороне конверта значился отправитель, но письмо никогда не доходило до получателя. Шиничиро не сидел на этом старом неизменном диване, вслушиваясь в песню, Шиничиро не было уже давно — Баджи иногда сомневался, что он вообще был. Остался только образ, изредка все-таки подкрепляемый редкими приездами. На следующее утро Сано уезжал вновь, и Токио поглощало его. Слова эти уже несколько лет концентрировались в этом помещении, и Баджи усмехался про себя, что поет он только для этих стен, но не для владельца. Порой собственные тексты Баджи надоедали, в них он только лишь ругал себя и каждый раз признавался в любви неизвестному безымянному человеку. Но завтра он непременно выжмет из себя последние чувства, и позже они займутся продажей аппаратуры. Нет, дело-то совсем не в популярности было. Баджи нравилось, что в их маленьком городке они имели некоторую известность, и многие захаживали на их гаражные концерты, в основном, конечно, то были друзья и знакомые, но иногда и совсем незнакомые люди. Дело было в другом — слова эти не доходили до адресата, так какой смысл? Хару написал лишь одну песню и отдал ее Баджи на создание аранжировки. В тот момент Харучие было трудно — он сидел в своей комнате уже несколько дней, от ломки его то пробивал озноб, то дикий жар. Слова на листке тогда Баджи не сразу разобрал — когда Санзу писал этот стих, его вот уже несколько часов не отпускал тремор. Впрочем, это сидение взаперти несколько дней совсем не помогло, и Харучие вновь вернулся в прежнее состояние зависимости и постоянного поиска дозы. — «Закинь таблетку и посмейся над тем, что я всегда находился где-то между первым и последним. Подними руки, если не перевариваешь публику, и каждый день ты мечтаешь о том, чтобы рядом хоть кто-то был». Баджи совсем не страшился выступления, которое произойдет завтра вечером. Пусть это их последний раз, он не собирался оттягивать этот момент и делать вид, будто бы они просто уходят на перерыв. Но и облегчения не наступало — возможно, оно наступит после? Вряд ли. Баджи так и не ощутил его, потому что докричаться не мог до сих пор. К девяти вечера послышался знакомый рев мотоцикла, это Майки приехал за Хару. К тому моменту ребята уже заканчивали с репетицией, настроение у всех было странное — немного жаль, что они распадаются, но ведь никто и не запрещает им играть после, только Баджи собирался продать свою гитару и Хару — ударную установку. Да и каждый при желании мог бы примкнуть к другой группе, только вот было немного пусто на душе — но так ведь всегда, и чувство это липкое переживается рано или поздно. Майки угрюмо поздоровался со всеми, а Санзу он кивнул, мол, собирайся быстрей. Харучие накинул на плечи черную олимпийку, которую они попеременно носили с Майки, затем рюкзак и вяло махнул всем — ребята также вяло помахали в ответ. — Кстати, Баджи, — Кейске повернул голову к Майки. — Шиничиро завтра приедет посмотреть на ваше последнее выступление. Внутри все болезненно сжалось, но Баджи не подал виду, только бросил холодное «ладно». Шин не появлялся в Итиномии уже около восьми месяцев, а Баджи оставил попытки ему писать по сети. Он давно пережил это болезненное осознание «ему все равно на меня», перейдя к смиренному «у него там другая жизнь». А вся юность Баджи была отдана привязанности к одному человеку, имя которому — Шиничиро Сано. Может, и не любил он его больше, потому что перестал воображать их поцелуи и секс, осталось только болезненное что-то внутри, не пережитое. Баджи знал, почему так — мужчине он ничего так и не высказал. Шиничиро наверняка понимал, что Кейске влюблен, да только дело было не в этом — очень хотелось выразить эту боль обиженных жалоб. О том, что мог бы он вспоминать иногда и уделить хоть толику своего внимания Баджи. Это ведь совсем несложно. Баджи терпеливо ждал и действовал сам, но все это вскоре стало пустым и ненужным. Санзу сел на байк и вцепился в Майки, они еще раз окликнули всех и уехали в ночь. Баджи полностью погрузился в себя и не вслушивался в разговоры ребят, до него лишь доходили обрывочно какие-то фразы. Кейске закрыл гараж на замок и закинул ключи в рюкзак. С Казуторой им было по пути. — И как ты себя чувствуешь? — начал первым Казутора. Он просто знал, что это стоило обсудить. — Как будто на меня вылили ведро дерьма — неожиданно и неприятно, — сказал Баджи. Он взял сигарету из пачки и поджег кончик. Вредная привычка, которую он перенял у Шиничиро. — Что собираешься делать? — Просто сыграю как могу. Он знает, что все эти песни для него. Шиничиро просил у меня записи, наверняка слушал, но ничего мне не говорил, только что-то тупое, типа «Молодец, Баджи, получается круто» или «Я дал послушать своим друзьям, они в восторге и попросили перезаписать диск». Вот такая хуйня, зачем она мне? А по содержанию — ничего. — Может, Шин и не знает, что ты его любишь. Баджи усмехнулся. Ему вспомнился тот вечер, пруд, полный белых карпов, и эти утешающие глупые похлопывания по спине, будто бы Шин пытался убаюкать ребенка. — Знает, еще как знает. Дом Баджи находился дальше, вниз по холму. Он попрощался с Казуторой, тот задержал на мальчике свой тяжелый испытывающий взгляд. К своему дому Кейске уже бежал. Ему хотелось как-то выразить физически то, что происходит с ним внутри. Музыка дарила временное облегчение, да все его увлечения дарили это облегчение, но чувствам по-прежнему не было конца. Ночью ему не спалось. Внутри вновь и вновь поднимался ураган. Баджи чувствовал, лежа в кровати, как его потрясывает, и щеки ощущались горячими. Плохо быть слишком эмоциональным человеком, совсем некуда деть эти чувства, переполняющие его прямо сейчас. Баджи больше не собирался писать музыку и даже стихи — все равно это было напрасно, но по привычке достал тетрадь и вновь принялся черкать в ней. Снова и снова, до самого утра, в пять он заснул, а в семь уже предстояло проснуться, чтобы пойти в школу. Баджи шестнадцать, и он не смог излечиться.