Очки с зеркальными стёклами

— То есть как…нам надо расстаться? Пиклз всегда говорил немного в нос, но сейчас Дик почувствовал в его сорвавшемся на испуганный писк голосе обиженную интонацию простуженного ребёнка. — Да, Пикл, — Дик качнул светлыми волосами, помешивая фыркающий на сковородке омлет. — Я так больше не могу. На вишне за окном надрывались воробьи, из приоткрытой форточки до одурения сладко тянуло распаренной на солнце листвой, но настроение у Дика было совсем не весеннее. — Так я ж вродь сказал Сету, чтобы он оставил нас в покое… — Дик стоял к сидевшему на кухонном диванчике Пиклзу спиной, но ясно представил, как тот в недоумении приподнимает жалостно изогнутые красно-рыжие брови. — Дело не в твоём брате, — Дик поправил тяжёлые очки и снова вздохнул, боясь сорваться на крик, но его высокий, чуть гнусавый голос звучал по-прежнему глухо и устало. — Мой хороший, ты и сам, если честно, не сахар. Он втянул голову в плечи, готовый — правда готовый — принять на себя град упрёков и возмущённых воплей, которые все эти годы выслушивал от Пиклза. Но тот только покорно прикрыл глаза: — Да знаю я. Дик не раз удивлял вспыльчивого Пиклза своим ангельским терпением. Хрупкое создание с небесно-голубыми глазами не поводило бровью там, где другой бы разревелся и хлопнул дверью. Дик выглядел как типичный плакса, и Пиклз не раз удивлялся, где же в этом тщедушном теле стальной стержень, который ему так и не удалось погнуть. Признаться, Пиклз не раз донимал Дика из любопытства, где же заканчивается его терпение. Но когда Дик признался, что его просто надо как следует разозлить, подкалывать стало неинтересно. Тихий и рассудительный, он гасил не в меру активного возлюбленного — Пиклз привык считать его любовь чем-то вроде успокоительного. Рядом с Диком было тихо, и Пиклз, устав от пестроты жизни, тянулся к нему, как раненый зверь — в безмолвную чащу. Но даже терпение Дика истощилось, как драгоценный минерал, что жадные людишки, очарованные волшебным блеском, вырывают из земли, не в силах насытиться. Он устал и выгорел — Пиклз чувствовал это, глядя на его острые лопатки, которые ясно вырисовывались под коралловым шёлком просторной рубашки с принтом из бесчисленных синих звёздочек. Пиклз хорошо помнил, как Дик стоял за плитой раньше, когда у них всё было хорошо — вернее, не стоял, а игриво крутился, подпевая в половник песням каких-нибудь Twisted Sister, пока в кастрюле бурлили макароны. Теперь же он, грустный и апатичный, был похож на выжатый досуха лимон. Однако Пиклз не хотел признаваться себе, что это он сделал Дика таким. Какая-то часть его подначивала покрепче сжать кулак на тонкой шее и посмотреть, на сколько Дика ещё хватит. Поэтому Пиклз вскинул красные после смены в баре глаза и прогнусавил: — Ну мы ж останемся друзьями, чувак? — А как иначе? — мультяшный голос Дика был таким безжизненным, что Пиклзу стало не по себе. — Всё-таки, мы работаем вместе. Было бы странно, если бы я поссорился с тем, кто дал мне работу, милый мой. Он снял с огня сковородку и принялся отскребать присохшую к исцарапанному дну корочку. От омлета потягивало дымом. Лопатка в дрожащей руке бесполезно чиркала по тефлону. — Знаешь, если б хотел порвать со мной окончательно, ты бы уволился нахуй, — возразил Пиклз, не подумав. — Ты вон сколько работ уже поменял, те это будет несложно. Признайся, те просто нравится жопой вертеть перед незнакомыми мужиками. Это ж куда проще, чем полы в кафешках протирать. Дик посмотрел на него поверх очков, как на психа, и, ничего не ответив, грохнул сковородку с пригоревшим омлетом на стол. Но Пиклз заметил, как тяжело взметнулась плоская грудь под тонкой рубашкой. За свою коротенькую жизнь Дик успел сменить профессий раза в два больше, чем рук у Шивы. В пятнадцать лет он бросил балетную школу, хотя перспективы у него были. Были бы, заплати родители вовремя хорошенькую сумму. Увы, для артиста балета миниатюрный Дик оказался недостаточно высоким. Да и не слишком-то он хотел прыгать по сцене Метрополитен-оперы, чтобы в тридцать лет ковылять на костылях по врачам и лечить суставы, истертые сотнями па-де-де и па-де-труа. Три года Дик спешил наверстать упущенные из-за мечты отца возможности. Но вступительные экзамены на профессию своей мечты — звукорежиссёра — он провалил. После этого фиаско миссис Набблер схватила сердечный приступ, мистер Набблер долго плевался и обещал, что ничего не оставит в наследство. А сам Дик немножко опустил руки. Но потом успокоился и пошёл работать. Несколько месяцев Дик протирал столы и мыл чашки в небольшом придорожном кафе, затерянном на окраине Невады, среди пустынных просторов и жёлтых холмов. Как он помнил, там часто ставили музыку The Doors. Но кроме Дика, голосом Джима Моррисона наслаждаться было некому. Разве что редкие дальнобойщики заворачивали в «Duncan Hills» за пончиками и чашечкой эспрессо — подкрепиться в дороге. И вот, в один прекрасный день, Дик, радостно подпевая песне про караван, облил фирменным кроваво-чёрным кофе забредшего на огонёк парня, у которого на голове были не волосы, а целый огненно-рыжий костёр. Дик уже побоялся, что не видать ему больше этой работы и, чуть не плача, принялся оттирать трясущимися руками светлые джинсы недоумённо застывшего посетителя. К счастью, кофе успел остыть, а рыжий, вместо того, чтобы накричать и нажаловаться управляющему, успокоил судорожно извиняющегося Дика и предложил ему поболтать после смены. — Да ладно, чувак, с кем не бывает, — добродушно протянул он, похлопывая красного до ушей Дика по плечу. — У меня всё не настолько плохо, чтобы ещё и портить день окружающим. Давай-ка лучше возьмём чего-нибудь покрепче. Те ж можно? Молодёжный диалект в его исполнении звучал забавно — как вскоре выяснилось, клиент был старше Дика чуть ли не в два раза. Это «поболтать после смены» затянулось на четыре года. «Вот тебе и 'Take me, Spanish caravan'», — подумал Дик, когда «клиент» допил кофе. «Клиента» звали Пиклз. Фамилии, да и настоящего имени Дик так и не узнал. Дурацкий псевдоним очень шёл этому весёлому парню с пышной причёской короля гоблинов из «Лабиринта», и Дику совсем не хотелось знать, что под «огурцом» скрывается какой-нибудь Джон или Джек. И как оказалось, всё у него было плохо. После кофе с хорошей порцией ликёра Пиклз признался — окажись на месте Дика другой официант, ему бы не поздоровилось. Незадолго до того дня Пиклз расстался с парнем — Дик почему-то не удивился. И, поцапавшись на этой почве с матерью, укатил проветриться из шумного Эл Эй в богом забытую Неваду. Выедать мозг, как рассказал Пиклз за стаканчиком джина, у его матери было любимым занятием. Под настроение она могла часами расписывать Пиклзу, что и риелтора из него не вышло, и рыжие волосы у него непонятно в кого, и работает он, в завершение всего, барменом. То ли дело её ненаглядный первенец, её Сет! От упоминания старшего брата лицо Пиклза становилось такого же цвета, как его невероятные волосы. В гневе Пиклз был страшен. Дик вскорости убедился в этом. В Лос-Анджелесе, куда они с Пиклзом вернулись вместе, миссис Молли, распереживавшись, где же пропадает сыночек, нагрянула к ним в гости без предупреждения — познакомиться. Отношения в семье Пиклза были страшной вещью, которая вносила в жизнь Дика чёртову изюминку. Калверт и Молли вели себя, мягко говоря, слишком эмоционально — после семейного ужина, куда Пиклз привёл его, скрепя сердце, Дик даже обрадовался, что у него жив остался только отец. Мистеру Набблеру про своего возлюбленного Дик не рассказал — да тот и не одобрил бы. Его самого Калверт и Молли приняли в штыки. Радости рыжему не добавлял и очень непутёвый старший брат, который, несмотря на свою должность — управляющий в каком-то элитном клубе — буквально сидел у него на шее. Сет, транжира и игроман, постоянно тряс из более бережливого Пиклза денег взаймы — погасить свои бесконечные долги. Зато у него были жена и ребёнок — а это, по мнению Молли, делало Сета состоявшимся в жизни человеком. Пиклз, как она нередко выкрикивала ему в лицо, в жизни не состоялся — раз предпочитал мужчин и разливал по ночам виски. Пусть и в шикарном клубе — самом «Мордхаусе». Из солидарности Дик ненавидел Сета так же крепко, как Пиклз. Ненависть была взаимной — Сет, казалось, радовался любому случаю испортить настроение и ему, и младшему брату. Сколько бы Дик не менял замки, Сет умудрялся подобрать ключ и продолжал сваливаться им как снег на голову. Не то хотел отомстить за что-то, не то никак не мог насмотреться на двух настоящих геев. Не раз скрип ключа в замочной скважине раздавался именно тогда, стоило Пиклзу аккуратно приласкать своего Дика, такого тёплого и расслабленного. Влюблённые цепенели, забыв натянуть бельё, и с ужасом вслушивались в ненавистный (иногда пьяный) голос из коридора, орущий что-то вроде: — Эй, братишка! Это я, Сет! Есть чё поесть? Я на последние деньги к тебе доехал! Когда Дик намекнул, что его чувства не выдерживают таких испытаний, Пиклз понимающе развёл руками. У него самого нервы не раз сдавали. За эти четыре года Пиклз успел два раза полежать в наркологической клинике и облысеть — от великолепной гривы осталось лишь несколько прядей. Пиклз пытался умащать их целебными маслами, зачёсывать… пока не психанул и не заплёл дреды. Дику дреды понравились, а вот Молли, которой всё было не так, заявила, что с такой причёской Пиклзу теперь только коктейли мешать. И Пиклз в кои-то веки с ней согласился — ведь только этим он и занимался. — Вот не начинай, дорогой, — процедил Дик, садясь напротив, и в углах его по-лягушачьи широкого рта пролегли злые складки. — Ты сам мне постоянно говоришь, что не можешь работать с Сетом, но почему-то никуда не уходишь. А баров в городе — полно. Пиклз сердито выдохнул, протыкая вилкой слишком горячий омлет. Аппетит отшибло подчистую, и перед Диком, который по-прежнему молча пялился, сердито поджав губы, есть было как-то неловко. И ещё более неловко было признаваться, почему он не уйдёт из клуба. Он не хотел расставаться с Диком. Не хотел уходить из этой уютной квартирки, словно застрявшей в крикливых семидесятых. Не хотел забыть, как смешно и мило выглядит по утрам сонный и растрёпанный Дик, ещё не надевший очки. Не хотел снова засыпать в отчем доме под ссоры родителей, а не под сопение растянувшегося рядом любимого существа. Вот только Дик его бы не понял. Несмотря на беззащитную наружность, он никогда не боялся показаться прямолинейным. Правда, в отличие от Пиклза, хотя бы думал перед тем, как открывать рот. Пиклз был далёк от таких тонкостей, но сейчас, давясь подгоревшим омлетом, понял, что очень зря плакался все эти годы в шёлковые рубашки Дика и изводил ему нервы. Дик заслуживал бережного обращения. И кого-то лучше, чем хоть и добрый, но бесцеремонный Пиклз. — Ну, хочешь, я тя познакомлю с кем-нить, а, чувак? — в бесплодной надежде хоть как-то увести изломанную лодку любви от рифа финальной ссоры, ляпнул Пиклз. — У меня как раз друг есть, Чарльз, весь такой правильный и приличный. Даже матом не ругается. — Этот мэн в красном галстуке? — пробурчал Дик, не поднимая глаз от омлета. Пиклз недоумевающе приподнял бровь, и Дик уточнил неохотно: — Который вчера приходил. Пялился на меня, как будто пришельца увидел. — Ты и есть пришелец, — выдавил Пиклз жалкий комплимент. — С далёкой и красивой планеты. Дик кисло поджал губы и сверкнул глазами из-под светлых бровей: — Рот закрой и ешь, деточка. А своих друзей мне даже не предлагай. Ты ещё скажи, чтобы я встречался с этим… Вилли, которому ты на день рождения подарил пустую коробку. А твоего Чарльза мне тем более не надо. Я уже понял, что он страшный зануда. — Ну, моё дело предложить, — Пиклз плечами пожал, но обиду проглотил с трудом. Чарльз вовсе не был занудой, но спорить с Диком было бесполезно. Как маленький ослик, он порой вбивал что-то себе в голову и не двигался с места, дожидаясь, пока окружающие смирятся с его упрямством. Да он и не поверил бы, что скучный клерк в сером костюме двадцать лет назад носил зеркальные очки и тряс длинными патлами под песни Guns N' Roses — хард-рок тогда был на пике популярности. Да, первое время Чарльз на тусовках застенчиво потягивал яблочный сок из бокала для бренди, но это не мешало Пиклзу считать его своим лучшим другом. Пиклз через силу прожевал остатки омлета. Дик мрачно пялился в свою тарелку — он всегда мало ел, боясь потолстеть, но если раньше мог оправдаться диетой, то сейчас давился от отчаяния. — Значит, ты хочешь сказать, чтоб я собирал вещи и выметался? — не в силах терпеть неловкое молчание, спросил Пиклз, медленно отделяя каждое слово. — Ну, получается так, — неразборчиво промямлил Дик и отвернулся. — Милый, я понимаю, что ты не хочешь возвращаться к родителям, но… Он опустил голову, и полуденное солнце высеребрило нежный пушок на тонкой шее. Длинные волосы, застенчиво заправленные за уши, казались совершенно золотыми. Пиклз невольно залюбовался его римским профилем и гладкими щеками, розовыми, как персик, и пропустил последние слова мимо ушей. — Да знаю я, знаю, — махнул он рукой, в привычной позе растекаясь по мягкому диванчику. — Проживу. Всё-таки, «Мордхаус» — это не тошниловка какая-нибудь. — Мы могли бы остаться соседями, — безжизненно прошелестел Дик. Сложенные на коленях руки, белые и нежные, выглядели бессильно, как ватные. — Да хорош уже, чувак, — Пиклз стиснул зубы, поймав себя на мысли, что говорит почти злобно. — Я вкурил, что ты меня видеть не хочешь. Лучше собираться пойду. И, типа, спасибо за омлет. — До вечера, — глухо отозвался Дик. Из кухни Пиклз выбирался боком — и не видел, что уже бывший возлюбленный проводил его пристальным взглядом из-под свисающих на лицо золотистых волос. В коридоре Пиклз замешкался — погладил по листьям чахлый фикус, который Дик заботливо выхаживал и называл Мелмортом, и потрогал землю. Сухая. В своих переживаниях Дик совсем забыл о зелёном друге. Пока Пиклз собирался, Дик так и не вышел из кухни — наверное, боялся передумать. Какая-то часть Пиклза, яростно швырявшего вещи в спортивную сумку, говорила, что раз все эти годы Дику было хорошо, он мог бы потерпеть ещё немножко. Не лишать его крыши над головой, горелых завтраков и сочной дырки. Но Пиклз отгонял эту мысль, как назойливую муху. Если бы он надавил и остался, то однажды после смены его бы встретил не Дик, а холодный трупик в петле, привязанной к дизайнерской люстре. Пиклз понимал — общаться с ним всё равно как кататься на американских горках. Но исправлять себя было уже поздно, и лучшее, что он мог сделать — уйти и не портить Дику нервы. Дик вышел только попрощаться. Стоял, бледный и понурый, на пороге кухни, и смотрел на застывшего с сумкой Пиклза так, будто был готов расплакаться. — Тогда… в клубе увидимся, — произнёс Пиклз, собравшись с духом. Помертвевшее, без единой кровинки, лицо Дика исказилось бледным подобием улыбки. Улыбался он всем без разбору — Пиклзу, его родителям, клиентам… Одинаково ласково и искренне. Но сейчас эта пластиковая, профессиональная улыбка с трудом скрывала гримасу тяжёлого страдания. Пиклз хотел его поцеловать, хоть как-то приободрить на прощание, разогнать грустный туман в нежных голубых глазах. Но это было бы лишним, а он не мог допустить, чтобы Дик переживал ещё больше. Поэтому он только раз за разом прослеживал угловатые линии ввалившихся щёк, запавших глаз и тонких, нетвёрдо очерченных губ. Солнце светило Дику в спину, и со своими золотыми волосами он казался похожим на ангела. Очень уставшего, в очках, ангела со скорбно опущенными губами. — Спасибо, что ты всё-таки понял, — наконец оттаял Дик и осторожно притронулся к плечу Пиклза. Пиклз не ответил — он знал, что Дик всё равно придёт к нему. Не за любовью, так за… Он покосился на фикус — такой же сухой и увядший, как его хозяин — и кивнул. — Лады, не буду больше те мешать, чувак. В конце концов, это должно было когда-нибудь случиться. Вместо ответа Дик попятился. Глаза за дымчатыми розовыми стёклами опасно заблестели, готовые налиться слезами. Пиклз так и не смог убедить себя, что больше не притронется к Дику — и, не в силах смотреть на эти мокрые глаза, напоследок прижался губами к его шее. Только когда Пиклз решительным шагом уходил от подъезда, боясь оборачиваться на окно кухни, до него дошло, что не надо было этого делать. Дик не выглянул в окошко проводить его хоть взглядом — наоборот, долго сидел за столом, уронив руки между острых колен. На кухне было прохладно, но тонкая рубашка промокла от пота. Остывший омлет выглядел так отвратительно, что Дик с трудом сглотнул подкативший к горлу комок. Его трясло, будто он не выгнал возлюбленного, а убил его. Но плохо Дику было не от расставания. При мысли, что сегодня придётся идти в «Мордхаус» и встречаться с Пиклзом, который будет отводить глаза и неумело делать вид, словно они не знакомы, у Дика щипало в носу. Слишком свежи были воспоминания о дне, когда Пиклз тайком провёл его в клуб. В тот вечер Дик, боясь хоть на минутку отойти от Пиклза, мялся, крутился на барном стуле и со страхом оглядывал высоких стройных официантов, на которых из одежды были только чёрные шипастые ремешки. Но после третьего коктейля, что заботливо смешал Пиклз, всё подбивавший его расслабиться и затусить по-взрослому, немного осмелел и решил прокрасться на танцпол. Муштра балетной школы не выбила из Дика любви к танцам — а уж подёргаться под музыку он всегда был рад. Вот только Дик предпочитал диско, такое же блестящее и пёстрое, как его рубашки, а в «Мордхаусе», что больше походил на дворец некроманта, чем на клуб, и музыку ставили соответствующую. Не экстремальный дэт-метал, конечно, но включать такую музыку на фоне было преступлением. Против музыки. Какое-то время Дик застенчиво переминался на сцене, стараясь не замечать, что постоянные посетители с любопытством оглядывают его щуплую фигуру. А потом поймал ободряющий взгляд Пиклза, который что-то нашептал ди-джею, и призывно повёл бёдрами. Ди-джей поставил его любимую песню Twisted Sister — «We're not gonna take it». Дик покосился на ехидно ухмыляющегося Пиклза и глаза закатил — заслышав вступительный перестук барабанов, он ничего не мог с собой поделать, ноги сами пускались в пляс. А уж когда вступил с заводным мотивом резкий голос Ди Снайдера, Дик понял, что сдерживаться будет бесполезно. Потом он не мог вспомнить, танцевал ли когда-нибудь так же хорошо, с таким вдохновением, с такой радостью. Он не мог повторить своих тогдашних движений, потому что всегда импровизировал — но помнил, с каким интересом оборачивались из-за столиков, и как приятно скользили лакированные ботинки по гладкому танцполу. Со стороны его танец, должно быть, выглядел глупо — Дик извивался, как восточная танцовщица, тряс несуществующей грудью, размахивал тонкими руками и крутился на одной ноге так, будто был обут в пуанты, а не в ботинки. Но людям понравилось, некоторые даже хлопали и просили сплясать ещё, а кое-кто подвыпивший угрожал, что спустит Дику брюки и запихнёт ему в трусы всю свою зарплату. Другой на его месте растерялся бы и убежал из клуба, сломя голову. Но Дику порадовать зрителей было несложно. Он танцевал всю ночь, подкрепляясь коктейлями и мармеладками в виде выколотых глаз. А на утро его, измочаленного, с гудящими ногами и головой, позвал к себе Сет. Управляющий «Мордхауса» был немало наслышан о его достоинствах от младшего брата. Дик, по мнению Пиклза, был просто квинтэссенцией грации, гибкости и прочих танцевальных ништяков. Своего мнения Пиклз не изменил и когда их отношения стали трещать по швам. Всё-таки, увольнять такого хорошего сотрудника, даже если он твой любовник, которому многое спускается, означало лишиться хорошего дохода. У Дика даже были фанаты, которые порой вели себя немного странно. Так он оказался танцовщиком в дорогом клубе с хорошей зарплатой и относительно спокойным будущим. Но сейчас будущее уже не казалось спокойным. Без Пиклза было одиноко. Настолько, что хотелось зажмурить глаза, лишь бы не видеть опустевшей комнаты, и выть. Он с трудом поднялся, зашипев от боли в горящих икрах. Так сильно ноги у него болели только в балетной школе. И когда он начал осваивать танцы на пилоне. Дик понимал, что плохо закончит, если не порвёт с Пиклзом раз и навсегда. Но ему нужны были эти отношения. Не ради любви, нет. Ради того, что прогоняло дрожь в руках и вселяло желание жить. Хоть и ненадолго. Дик успел соскучиться по тем коротким мгновениям эйфории. Но счастье продавалось по двадцать долларов за грамм, а где он их заработает, если уйдёт из «Мордхауса»? Корчиться от боли, пока придётся выживать на сбережения и менять работы? Отдышавшись, Дик вошёл в свою комнату и включил компьютер. Давно, когда они с Пиклзом ещё не любили друг друга, он мог назвать свою жизнь безмятежной, если бы не одно «но». За годы, что он путешествовал по Америке, отыскивая своё место в жизни, мать умерла, отец снова женился и уехал в другой город. Дику он лишь изредка звонил. Вернувшись домой, Дик коротал вечера в просторной, но пустой родительской квартире, в которой до сих пор витал дух незнакомых, но любимых Диком семидесятых. Несмотря на застенчивый облик заучки-ботана, он очень любил людей — но пригласить в гости было некого. Пришлось пойти на крайние меры — под предлогом «нужны деньги» выложить объявление на сайте по аренде недвижимости. Потом он познакомился с Пиклзом, и, устав слушать его жалобы про то, как тяжело жить с сумасшедшей семейкой, поселил его у себя. Про объявление Дик уже забыл. До сегодняшнего дня вроде всё было бы хорошо, если бы. Ох, опять это «если бы». Дик пустыми глазами уставился на объявление. Никто им так и не заинтересовался, но вдруг… Дик знал, что умрёт, если останется один.