Очки с зеркальными стёклами

За месяцы совместной жизни Чарльз привык просыпаться под аппетитное шкворчание бекона на сковороде — Дик вставал до невозможного рано. Блондин по натуре был жаворонком, из тех, кто в середине дня начинают клевать носом, и Оффденсен не мог представить, каких мучений ему стоит работать в клубе по ночам. Дик не изменял режиму и в те редкие дни, когда уходил спать в свою комнату — на его территории Чарльз до сих пор не был, хотя желание узнать о причине скрытности подмывало не раз. Но сегодня первым вскочил Чарльз. Неделя у него выдалась крайне беспокойная — в надежде получить отпуск подлиннее он пахал как проклятый, а дома утыкался в ноутбук, к очередному заказу. Дик силком тащил его в кровать, но даже во сне перед глазами стояли строчки белых цифр на синем фоне. И вот, от переутомления Чарльзу приснился кошмар — будто не подвёл годовой баланс и стоял перед аудиторами в пиджаке, но почему-то без брюк. Это всего лишь дурацкий сон, убедил себя Чарльз и перевёл дух. Старательно проморгался и оглянулся на Дика, который беззвучно дышал, по самый нос закутавшись в тонкое одеяло. Вид любимого отдыхающего лица мгновенно вселил успокоение. Чарльз опёрся на локоть и залюбовался. Через плотно задёрнутые чёрные шторы с красными и золотыми цветами утро просачивалось в комнату едва заметным сияющим отсветом, ложась на бледное лицо Дика лессировкой цвета солнца. Последнее время блондин, осунувшийся и исхудавший, выглядел совсем плохо, но глядя на тонкие черты, похорошевшие от сна, Чарльз не думал о тревожных подозрениях. Раз за разом, чувствуя, как любовь подкатывает к сердцу тёплой волной, он прослеживал взглядом мелкие детали с внимательностью скульптора, который перед работой ощупывает лицо модели. Особенное наслаждение. Его хочется растянуть на вечность — лежать вот так бесконечно долго и глядеть, как на прекрасную картину в музее. Сонный стон внезапно шевельнувшегося Дика не разрушил это очарование — Чарльз был счастлив наблюдать за его пробуждением. К тому же, это шанс наконец увидеть блондина без очков… Дик с окулярами не расставался и даже заниматься любовью предпочитал в полной темноте, словно Чарльзу, столкнувшись с его обнажённым взглядом, грозило превратиться в камень, наподобие любовника Медузы Горгоны. — М-м? — в недоумении простонал Дик, и из щелей с трудом приоткрывшихся глаз на обомлевшего Чарльза хлынуло голубое сияние. Глаз красивее он никогда в жизни не видел. Мало того, что они были больше обычных, так ещё и необыкновенно яркие, словно ослепительное летнее небо. Светлые ресницы сверкали солнечными лучами. Чарльз застыл в немом восторге, глупо приоткрыв рот, и наблюдал, как небесно-голубые очи стремительно распахиваются в ошеломлённом, напуганном выражении. Чёрные колодцы зрачков расширились, почти затмив радужку, и Чарльз почувствовал, как проваливается и летит в пленительную бездну. Дик вдруг заворочался, засучил ногами, заматываясь в одеяло, и потянулся за очками. Неверным движением он надвинул их на нос, чуть не всадив дужку в глаз, но Чарльз мягко ухватил тонкое запястье. — Не надо. Так красивее. Блондин застыл, вжавшись в подушку, и глаза его раскрылись ещё шире. Чарльз отложил окуляры в сторону и снова оцепенел в немом восхищении. По утрам он обычно видел возлюбленного уже на кухне, в очках. И даже представить не мог, что без привычных розовых стёкол Дик окажется таким красивым. Магнетизм, лучившийся из готовых поглотить всё живое бездонных зрачков, напомнил очарование «Волшебных глазок». Но Чарльз отогнал эту мысль. Он не раз задумывался, кем на самом деле является таинственный танцор, однако в столь интимный и волнующий момент думать о существе из клуба было как-то неловко. — Чёрт, — вздохнул он, распрямляя затёкшие локти. — Век бы с тобой лежал, но Пиклз звал в гости. Вествуд… Никогда там не был, по карте вроде недалеко. Лицо Дика исказилось взволнованным напряжением, и Оффденсен прибавил затвердевшим голосом: — Обещаю ничего не пить и не принимать. Где-то к ночи вернусь. — Я сегодня не работаю, мой хороший, — наконец пришёл в себя Дик и подслеповато сощурился, собирая в чёткую картинку расплывающееся лицо Чарльза. — Но найду, чем заняться. Может, какие пожелания к ужину? Они долго целовались на пороге, никак не решаясь проститься, и Чарльз улыбнулся тому, с какой страстью Дик ткнулся ему носом между лопаток, втягивая пыльный запах серого пиджака. С утра солнце уже палило нещадно, но Чарльз, перекинув пиджак через локоть, надеялся на вечернюю прохладу. За больше чем двадцать лет жизни в Лос-Анджелесе он так и не привык к здешней испепеляющей жаре. К счастью, влажные и душные летние месяцы остались позади, но об осенних освежающих дождях не стоило и мечтать. Над жёлтой, высохшей за лето травой, проносился сухой горячий ветер. Пляж в Санта-Монике, должно быть, походил на аравийскую пустыню. Сэмми жил в Вествуде — нырнув в каменные норы метро, Чарльз не удивился, что после реабилитации тот выбрал самый мирный район, живописное местечко между океаном и Голливудскими холмами. Они постоянно тусили вместе, но с Сэмми постоянной связи Чарльз не поддерживал. Потому что высокий блондин принадлежал Пиклзу, а не ему. Чарльзу просто нравилось рядом с ними — и он радовался, что их троица снова вместе. Да, они выросли, посерьёзнели и были не те, что в восьмидесятые. Наверняка разучились веселиться, как прежде. Но это не значило, будто Чарльзу предстояло умирать от неловкости и… чувствовать себя лишним. Сэмми хорошо устроился — Чарльз, пока искал квартиру, неприятно удивился ценам на дома в Вествуде. Да и соседство с шумными студентами со всего мира — вдалеке от деловых центров, на зелёном пригорочке, высился средневековый дворец Калифорнийского университета — показалось ему неприятным. Когда-то он сам так же торопился на пары, неловко подрезая ехавших на работу взрослых кульбитами арендованной машины. — Чарли! — на пороге домика, выкрашенного в нежно-розовый цвет, его сгребли в очень мягкие объятия, тёплые, как одеяло по утрам. Сэмми и вправду сильно поправился, но время и лечение затронули его меньше, чем Пиклза — золотистые волосы, всё ещё длинные и густые, он на прежний манер подвязывал хайратником. Вот только выражение широкого лица из томного, немного шлюховатого, превратилось в уставшее, под карими глазами набухли тяжёлые мешки. Благодаря лишнему весу он выглядел лучше, чем мог бы после тех лет, что без устали пил и кололся, не желая отставать от возлюбленного. Но пухлые щёки ему и вправду не шли — в этом Пиклз, высунувшийся из-за широкого плеча, был прав. — Чарли, чувак, — с силой, которую сложно было ожидать от щуплой фигуры, он треснул друга по спине. — Сэмми, пока тя ждали, смастрячил гору еды! Какие у него булочки с корицей, м-м… — пошло шевельнулись рыжие брови. — Пошли пробовать! Чарльз улыбчиво прищурил глаза. Сэмми и раньше умел из ничего приготовить невообразимую вкуснятину. Даже за простую яичницу с беконом в его исполнении хотелось продать душу. — Господи, Сэмми, у кого ты украл этот прикид? — со смехом воскликнул он, увидев перед собой обтянутые розовым бархатом широкие ягодицы. Сэмми надул полные губы в гримасе, которую Чарльз помнил ещё по восьмидесятым, и буркнул: — В «Торриде»! Да, я одеваюсь в магазине для толстух, пасть ниже уже нельзя. И, между прочим, сейчас так модно, Пэрис Хилтон по телевизору на всех вечеринках в спортивном костюме! Чарльз только плечами пожал — в отличие от Сэмми, тряпками он не увлекался. Восхищаться тряпками Дика это не мешало. — На самом деле, похвально, что ты хранишь верность нашему любимому глэму, — произнёс Чарльз, опустившись на кресло у низенького столика. — Сейчас все мужчины выглядят так, будто вылезли из ксерокса. Говорю как человек, который каждого симпатичного парня хочет трахнуть. Сэмми усмехнулся. — Мало того, я храню джинсы, в которых встретил Пиклза. — Да не может быть! — воскликнули остальные в унисон. В ответ Сэмми поднялся с кресла, которое под ним казалось хрупким и маленьким, и с горделивым видом достал из шкафа малиновые джинсы. Усыпанная стразами пряжка сверкала, как артефакт. Да, когда-то в этих джинсах Сэмми был хорош… Пиклз, увидев его в первый раз на сейшне в подпольном клубе, на мгновение забыл, как дышать, и не спросил имя прекрасного создания. Во всех разговорах с Чарльзом долго звал новую любовь «Стивен МакКаган». Мол, у Сэмми кудрявые золотые волосы, как у Стивена Адлера и нескончаемые ноги, как у Даффа МакКагана из Guns N'Roses. Во второй раз они с Чарльзом, попавшись за распитием джина в Гриффит-парке, встретили Сэмми в полицейском участке, где мрачный сонный коп предлагал «блондинке в законе» попилить хаер. В восьмидесятые полис частенько оказывал парикмахерские услуги бесплатно. Пиклз не выдержал кощунства над такими волосами и вступился. Пока Чарльз пересказывал копу права задержанных из Свода законов США — хоть где-то образование пригодилось — сладкая парочка сбежала. Чарльз нашёл их, бешено целующихся, под белыми стенами обсерватории. Увы, сюрпризы в карманах Пиклза подкосили их отношения. Чарльз убеждал себя не лезть к ним, но именно он после передозировки откачивал Сэмми и уговаривал лечь в рехаб. — Наверное, у меня и рука в них не втиснется, — вздохнул Сэмми, поддавшись ностальгии, и нежно прибавил, — но они мне дороги, как память. — Да ладно, чувак, тя зато приятно обнимать! — успокоил его Пиклз и поманил на пустое кресло. — А кто тогда постоянно шпыняет меня, что я жирный? В таком стиле они постоянно цапались с первой встречи, и Чарльз с с трудом сдержал писк умиления. — На стол всё не влезло, — объявил Сэмми, разливая кофе по маленьким чашкам, которые едва втиснулись между тарелок с чизбургерами и чипсами. — Да-да, знаю, стоит есть поменьше. Но сами знаете, что навредит мне больше, чем еда. Даже не предлагайте и сами не пробуйте. У меня в доме это запрещено. Чарльз посмотрел на него с уважением — твёрдость в голосе бесхарактерного Сэмми была незнакома ему. Но это не прогнало мысль немного его разыграть. Поэтому, когда блондин удалился на кухню, тронул Пиклза за локоть, и подмигнул, показав выглядывающую из внутреннего кармана фляжку. — Коньяк, — прошипел Чарльз. Пиклз сделал такие же страшные глаза и вытащил из домашних штанов фляжку побольше. — Ром. Чарльз глупо захихикал. Они могли бы выпросить у Сэмми взбитые сливки и сделать ирландский кофе, но тогда шутка, не совсем корректная, вскрылась бы. — Ну, как ваше ничего? — поинтересовался он, когда вся троица наконец устроилась за столом. Вкус у кофе с коньяком оказался резковатый, но вполне приятный. — В магазин ходить тяжело, — признался Сэмми и так тяжело вздохнул, что всё его большое тело осело, как тесто. — Отдел с бухлом приходится обходить подальше. Да и на работе в праздники никто не слушает, что мне нельзя, приходится выливать. Поэтому… я хотел бы открыть свою пекарню, чтобы никто мне не указывал! Другой вопрос, где на это взять денег. — Да-да, жить в кредит, блин, так по-американски, — сердито сощурился Пиклз и растёкся в кресле. Чарльз ткнул его в плечо локтем, не выпуская чашечку. — Чё, Сет опять занял денег и скипнулся? — «Я ж знаю, у тя всегда есть», — передразнил Сэмми и залился неподражаемым смехом старой проститутки. Пиклз уже весь красный, возмущённо затарахтел: — Да блять… бесит он уже! Мы живём все вместе, и как же задрало… Каждое утро подходит и говорит: «дай сто долларов!» Я не понимаю: у него должность выше, зарплата больше. Как его совесть не мучает на шее у родного брата сидеть?! Эмбер вообще пофиг, что её муж в долгах как в шелках — пиздюка родила и целыми днями в «Тетрис» играет. А родителей вообще не колышет, что мы все толкаемся в одном доме! — прибавил он. — Ты не толкаешься, — с обычной своей невозмутимостью остановил его Сэмми. — Пока ты у меня, никто пальцем не тронет. Да и… Всё время тюфяком зовёшь, но я почему-то никому в долг не даю! — Тихо-тихо, — вклинился Чарльз, жалея, что завёл этот разговор. — А чего Сет не переедет? — Он-то хочет съехать! На меня всем насрать, но Сет для мамки главная опора. Вот она и не пускает. Орёт и шантажирует сердечным приступом. — Гиперопека такая гиперопека! — закатил глаза Сэмми. Чарльз задумчиво вдохнул поднимавшийся от чашки кофейный пар с приятным коньячным привкусом: — Ну, если бы у меня было двое сыновей, один из которых бармен, а второй обалдуй, и муж, который весь день вдупляет в телек, я бы тоже орал. — И пиздюк, — напомнил Пиклз. — Говнюк мелкий, весь в папашу. Но знаете что? Сет стал приставать пореже. А то у него был любимый повод вытряхнуть деньжат — «я ж твоего любовничка на работу взял, а ты, неблагодарный, сотку баксов братюне зажал!» — Что ещё за любовник? — Да Дик, — Пиклз безразлично махнул рукой, будто отгонял прилипчивую муху. — Мы ж расстались. Чарльз почувствовал, как кусочки пазла, которые он собирал на протяжении четырёх месяцев, наконец-то складываются в единую, пусть и странную картину. — А у тебя фотки остались? — спросил он, надеясь, что глаза не блестят слишком заинтересованно. — А то… Ты же знаешь, я недавно тоже с… Диком познакомился. — Без базара. Я к Сэмми уже перевёз кое-что из вещей, и фотоальбом захватил. Пиклз удалился на поиски фотографий, и Чарльз, оставшись наедине с хозяином, всё-таки ощутил тошнотворный прилив неловкости. Сам по себе наивный дурачок Сэмми не вызывал особой симпатии, но сидевший напротив толстяк казался совсем другим человеком. В нём даже появилось что-то солидное. — Знакомое имя, — Сэмми с подозрением посмотрел на его чашку. — Веришь в совпадения? — Ну, был к этому близок. Трудно не поверить, когда ваши возлюбленные не только носят одно имя, но оба — блондины, повёрнутые на танцах. Мой Дик всё время танцует. Мне иногда кажется, что ему даже музыкальное сопровождение не нужно. Хотя от музыки он тащится, слушает подряд всякое старьё. Европоп, глэм-метал, рок-н-ролл… The Doors просто обожает, а вот Guns N'Roses не шибко любит, — покосился Чарльз на плакат, на котором отжигали Эксл и Слэш. Из-за чёрного цилиндра кудрявый и смуглый басист Слэш всегда напоминал Чарльзу хостесс Тони из «Мордхауса». — Действительно. — Сэмми фыркнул. — Мы-то на этом выросли, а он откуда набрался? — Зато рядом с ним я не чувствую себя старым, — улыбнулся Чарльз. — Такое милое создание, ты бы знал… А глаза какие! Большие и голубые. Когда Пиклз вернулся с фотоальбомом, Чарльз рассыпался в восторгах с горячностью влюблённого человека. Рыжий в недоумении изогнул бровь, но присел и дал другу договорить. Чарльза надолго не хватило — почувствовав веявший от Пиклза холодок, он замер и обернулся. — Во, — произнёс он, показывая на глянцевый снимок под полиэтиленовой плёнкой. — Это мы с ним в Эл Эй приехали. Нас тогда встретил Буллетс и потащил в Гранд-парк, у него фотик был с собой. Чарльз бережно вытащил фотографию и застыл, как громом поражённый. Все подозрения оправдались. Его Дик, в шёлковой цветастой рубашке и тёмно-голубых джинсах, стоял рядом с непривычно лохматым Пиклзом, и поправлял дужку очков, словно не знал, куда деть руки. Рыжий глядел на него с обожанием, хорошо знакомым Чарльзу, а его запястье, обтянутое неизменным синим напульсником, невесомо покоилось на локте Дика. Сити Холл белел за их спинами на ослепительном фоне неба, яркого, как лазурит. Цвет глаз на фотке разглядеть не получалось, но именно на этот нос с горбинкой и нежный подбородок Чарльз с таким самозабвением любовался сегодня утром. — Чё молчишь? — криво усмехнулся Пиклз, чьего мозга уже достиг кофе с коньяком. — Дар речи потерял? Согласись, грёбаный рождественский ангелочек? Чарльз не успел ответить, как друг сунул ему под нос другую фотографию. — А эт я уломал Сета на работу его взять. В «Мордхаус». Увидев белую маску, обрамлённую золотыми волосами, Чарльз почувствовал, как кресло уплывает из-под него, и весь окружающий мир растекается и плавится, подобно часам на знаменитой картине Дали. Он дождался, когда Сэмми отвёрнется, и хлебнул прямо из фляжки. Расслабленность, которую он надеялся испытать в дружеской компании, испарилась, словно коньячный букет из согретого теплом ладони бокала, оставив неприятный спиртной дух. Все сомнения улетучились — Чарльз не ощущал ничего, кроме тревоги. Тревоги за Дика, который остался дома один. Общество трезвенника Сэмми вдруг показалось неприятным, а от вида ухмыляющейся физиономии Пиклза сделалось дурно. Лучший друг, блять. Четыре чёртовых месяца водил его за нос, не хотел говорить, что они встречались с одним человеком. Человеком, который днём был кротким Диком Набблером, а ночью превращался в «Волшебные глазки». Насколько же надо было заработаться, чтобы это не понять… От осознания этого простого факта хотелось напиться вдрызг и уехать домой. Пиклз, видно, догадался о его мыслях и подлил ещё кофе. Сэмми потянулся за фотоальбомом и принялся неторопливо перелистывать страницы их истории. Беззлобный и добродушный, он не держал на Пиклза обиды за другие отношения, и, кажется, искренне радовался воссоединению. Однако Чарльз беспокоился и за него тоже — ведь рыжий не расстался с привычкой привязывать к себе людей одним-единственным способом. Он просто не умел по-другому, и от этого делалось ещё противнее. На старых снимках Чарльз узнавал себя с трудом. Период подросткового бунтарства настал для него поздно, в восемнадцать лет, когда уже надо приучать себя к роли взрослого серьёзного человека — особенно в юридическом вузе. Подражая Guns N'Roses, от которых они трое сходили с ума, и боясь отстать от друзей, Чарльз отращивал волосы и трепал их, надеясь превратить в рокерскую мочалку. Пиклз как-то обмолвился, что ему к лицу красный, и Чарльз стал подвязывать бандану цвета флага коммунистов. Не боясь выглядеть глупо или нелепо, он щеголял в узких кожаных штанах и жилетках на голое тело. Вот только на Пиклзе и Сэмми такая одежда смотрелась как родная, а Чарльз, с ностальгической улыбкой разглядывая карточки из фотобудок, понимал — он родился для офисного костюма. Ну, он хотя бы нашёл своё место в жизни, в отличие от Пиклза. Тот хватался за всё подряд, бросал и летел дальше, как перекати-поле на фермах в Южной Дакоте. Чарльз хотел верить, что и человека, с которым можно не подвергать сомнению свои чувства, тоже нашёл. Но в прошлом Дика был Пиклз — значит, Дик находился в опасности. Ведь рыжий не оставлял своих возлюбленных, пока не выкачивал из них всю энергию, всё влечение к жизни досуха. Так он сделал с Чарльзом, так поступил с Сэмми и наверняка не гнушался идти этой дорогой дальше — лишь бы не остаться одиноким. Пользуясь тем, что Сэмми следил за ними не особо строго, Пиклз вытащил откуда-то ещё фляжку, и к тому моменту, когда на расчищенную середину столика водрузили проигрыватель, Чарльз успел порядочно надраться. На пару с кофе коньяк отравлял кровь гораздо быстрее, чем в одиночестве. Сидел он уже неуверенно, то и дело подпирая пьяную голову руками, но надеялся, что это не слишком заметно. Альбом «Chinese democracy» был у них любимым. Пиклз, самый большой фанат, ещё в колледже завёл ритуал — напиться и слушать «This I love». Чарльз в первый раз посчитал её скучной — понравилось ему только душераздирающее гитарное соло. Но теперь знакомая до каждой ноты надрывная мелодия кольнула его в больное место. Это ли любовь? Эксл прав — легко сказать «прощай» и уйти, оставив когда-то любимого человека бороться с горем в одиночестве. Ведь любовь — это противостоять беде вместе. Устав глядеть на волчок пластинки, Чарльз украдкой окинул Сэмми взглядом. Тот внимательно слушал, и обрюзгшее лицо, соприкоснувшись с прекрасным, просветлело. Смешно сказать, но и на красной физиономии Пиклза застыло благоговейное выражение. Едва заметно шевеля губами вслед за Экслом, он смотрел на Сэмми и получал в ответ такой же одухотворённый взгляд. Ни один звук не мешал музыке заполнить комнату и приобщить всех к непонятному, но такому нужному таинству. — Пиздецки грустная песня, чуваки, — протянул Пиклз насморочным голосом, когда пластинка остановилась. — На трезвую голову её нельзя слушать. Чарльз согласно шмыгнул покрасневшим носом, боясь себя выдать, а вот лицо Сэмми озадаченно вытянулось. Кажется, этот не очень умный товарищ только теперь заметил, как их развезло. — С вами всё окей? — встревоженно спросил он, наклоняясь над столиком. — Чарли, ну у тебя и нос красный! Вы же ничего не пили! — Как ничего? — спросил Чарльз заплетающимся языком. — А кофе? — Прекрасный кофе с колумбийских холмов! — подхватил Пиклз столь же неразборчиво, и сполз в кресле ещё ниже. Сэмми недоверчиво оглядел их, валящихся в разные стороны подобно плохо сшитым тряпичным куклам, и, приблизив лицо к губам ничего не подозревающего Пиклза, потянул носом. — Так, — он резко поднялся и упёр руки в бока. — Идите, проветритесь. М-да, я и подумать не мог, что придётся оставить вас без десерта. Глубоко обиженный, Сэмми надулся индюком и ушёл мыть посуду с таким видом, что Чарльзу стало неловко. А Пиклз, чья совесть даже не шевельнулась, предложил как ни в чём ни бывало: — Пойдём покурим? На воздухе у Чарльза в голове немного прояснилось. Неудивительно — вечер был прекрасен. Вторя бледным гроздьям глициний на козырьке, квадрат неба во внутреннем дворнике налился сиреневым. Кое-где мигали искорки звёзд. Шумный Вествуд было не узнать. Огоньки кафе и магазинов потускнели, готовые погаснуть, хотя время было ещё детское — каких-то восемь вечера. Под ясным, пустынным, по-осеннему холодным сумеречным небом далёкие деловые центры казались грядой тёмных гор. Чарльз почти не жалел, что засиделся. — Думаешь, почему он столько жрёт? — с непонятным самодовольством вдруг спросил Пиклз и умело, не глядя, свернул косячок. В карманах рыжего, всегда, сколько Чарльз его знал, был целый наркопритон. — Боится сорваться, глядя на меня. — Ну, торчать от еды хотя бы вкусно, — вздохнул Чарльз и накинул пиджак. Рядом с Пиклзом без защитного слоя одежды он чувствовал себя некомфортно, как рыцарь без лат перед драконом. Пиклз подпалил самокрутку и с удовольствием затянулся. Сладковатый запах горелой травки напомнил Чарльзу бессонные годы студенчества. Воспоминания, промелькнувшие перед покрасневшими от дыма глазами, были такими приятными и болезненными, что Оффденсен не выдержал и отвернулся. — А как же Сэмми? Не вылетит на запах? — глухо спросил он. — Не беда, отойдём подальше. Проводить тя до метро? — Да. Поеду, пожалуй. Приятно было тряхнуть стариной. Но меня Дик ждёт. Пиклз кивнул, глядя вперёд — но не ему, каким-то своим мыслям. Как поссорившиеся влюблённые, они шли рядом, но не касались друг друга. — Значит, «Волшебные глазки» согласился уехать с тобой, — протянул Пиклз и выдохнул сизое облако тлетворного аромата. — А я-то думал, его ничем не купить. Чарльзу стало противно от этих гадких слов. Его Дик, нежный, элегантный, не мог быть продажной гетерой. И всё-таки, голубые глаза стриптизёра принадлежали именно ему, в этом не получалось сомневаться. — Посмотрим, когда те надоест играть в спасателя, — произнёс Пиклз, не дождавшись ответа, и протянул Чарльзу джойнт. Косые от выпитого глаза хитро улыбались. Оффденсен брезгливо дёрнул верхней губой, не замечая, какая угрожающая серая тень легла на лицо рыжего. Чарльз никогда не притрагивался к обычным сигаретам. Не хотел превращать лёгкие в вонючее содержимое оставленной под дождем пепельницы. Но от травки не отказывался, хоть вреда от неё было в разы больше. Однако он вспомнил исхудавшую фигуру Дика, вспомнил Сэмми, который не видел или делал вид, что не видит, как они с Пикзлом втихаря капали ром в чашки, и проглотил ком тошноты. — Да ладно, пару раз пыхнешь, ничего те не будет! Зато молодость вспомним. — Пиклз, ты неисправим. Говоришь как дилер, — заметил Чарльз с нервным смешком. — А как иначе, чувак? Ты бы пыхнул — и снял бы кислую мину! Быть трезвым — эт хреново, так считаю. Когда я пьян, жизнь кажется не такой хуёвой. И не могу видеть, как другие изо дня в день смотрят на эту чернуху… без защитных очков. Вот тут-то Чарльз спохватился и заторопился домой. Тревога за Дика, гнетущая и непонятная, заставляла расталкивать припозднившихся пассажиров и мысленно подгонять поезд. Будь у Чарльза машина, он бы наверняка второпях въехал бы в чей-то зад. К ставшему родным кирпичному дому он уже бежал. Цветастый жакет висел на крючке у двери, как обычно — Дик был дома, но не вышел встречать. Чарльз бешено оглянулся, на мгновение замерев в холле, и бросился вперёд с криком: — Дик, нам надо поговорить! Нет ответа. В розовой спальне пусто. В кухне — тоже. Только сиротливо крутилась заевшая пластинка, где Дэвид Боуи рыдающим голосом пел что-то из «Лабиринта». Чарльз снял иглу дрожащими пальцами и попросил себя успокоиться. Возможно, он зря тревожится. Возможно, Дик ушёл за продуктами и не надел жакет — вечер-то тёплый. Но, выйдя в коридор, Чарльз оцепенел. Дверь в комнату Дика была открыта. Стоя у книжного шкафа, он видел висевшие на стене африканские маски. Однако рассмотреть интерьер он не успел — ведь на пёстром ковре, в двух шагах от огромной кровати, лежал Дик, бледный и неподвижный. — Господи, — сорвался с губ Чарльза сдавленный шёпот. Не помня себя, он рухнул на колени и подхватил на руки истаявшее, почти невесомое тело. Голова Дика безвольно откинулась на его плечо, как у беспомощного младенца. Розовые очки соскользнули на кончик носа и слетели. Чарльз захотел взглянуть ему в глаза, но не смог — из-под опущенных век виднелись лишь покрасневшие белки. Дик был жив — но едва Чарльз успел выдохнуть, ощутив судорожное, неровное биение сердца под шёлковой пижамой, как наткнулся взглядом на брошенный неподалёку прозрачный пакетик… — Дик!!! — взревел Чарльз не своим голосом и тряхнул бесчувственное тело. Все его опасения подтвердились. Он видел увядшего Мелморта в коридоре, видел руки с набившейся под ногтями землёй, видел, что Дику грозит умереть от передозировки у него на руках — и ничего не мог сделать. Чарльз видел друзей обдолбанными, порой наглухо. Но это было давно, и сейчас он понятия не имел, что делать. И от этого Чарльзу, привыкшему всех спасать, становилось ещё страшнее. Дик, бледно-голубой, мокрый и холодный, тихо стонал и беспорядочно вздрагивал, не раскрывая глаз. Словно видел кошмар и тщетно пытался проснуться. Чарльз со многим встречался в своей жизни, но не видел ничего страшнее. Паника охватила его — не видя смысла совладать с собой, он хлестнул Дика по щекам и крикнул: — Не смей засыпать! Слышишь, не смей! Очередная судорога пронзила Дика от головы до ног. Мучительно сморщившись, он приоткрыл глаза, и Чарльз, склонившись к его лицу, провалился в чёрную беззвёздную пустоту. — Черви, — прошептал Дик едва слышно и лязгнул зубами так, будто в одной пижаме стоял на лютом морозе, — ползают, мешают… Не дожидаясь объяснений и боясь услышать что-то похуже, Чарльз расстегнул просторную пижамную курточку, пуговицы чуть не брызнули во все стороны. И раньше, когда мылись вместе, он замечал розовые расчёсы на белой коже — но даже не думал, что всё может быть так плохо. Прошло слишком много времени. Он разучился замечать тревожные звоночки. Дик дёрнулся, едва не вырвавшись из объятий. Глаза, в которых на мгновение мелькнуло осмысленное выражение, снова начали закатываться на лоб. Чарльз стиснул его, чуть ли не до хруста сдавливая рёбра, и потянулся за телефоном. Долгие гудки сменились до раздражающего спокойным голосом диспетчера, и Чарльз едва нашёл нужные слова. Что он принимал? Давно ли, раз довёл себя чуть ли не до смерти? Чарльз не мог ответить. Он не настолько хорошо разбирался в порошках и таблетках. Да и Дик за всё знакомство ничем не выдавал себя. На запястьях у него не темнели следы от уколов, из носа не текло, да и глаза могли быть красными лишь из-за необходимости постоянно носить очки. Он был — или казался — абсолютно нормальным, Чарльз ни за что бы его не заподозрил… в таком. Бросив трубку, Чарльз сдёрнул с кровати розовое пушистое покрывало и попытался закутать Дика. Он не знал, отчего эти ужасные судороги, похожие на эпилептический припадок, и со страхом слушал биение чужого сердца — истерическое, торопливое, как у певчей птички, зажатой в кулаке хулигана. — Посмотри на меня, — взмолился Чарльз, чувствуя, что обычно уверенный голос дрожит от подступающих рыданий, а под веками становится горячо и мокро. Руки и ноги стремительно затекали, а Дик оседал и заваливался на бок. — Чёрт! Не вздумай умирать! Дик с трудом приподнял золотистые ресницы. Он честно силился посмотреть на Чарльза, пожиравшего его жадным, беспокойным взглядом — но что-то тёмное и страшное, бывшее сильнее его, заставляло безжизненно обвисать в оцепеневших объятиях. — Скажи, что ты принял? — отчаявшись, спросил Чарльз, и горячая слезинка обожгла его щёку. «Не ответит, — сказал он себе, вглядываясь в проступившую на виске Дика синюю вену. — А ты ничем не поможешь, если будешь сидеть вот так и ждать. Хочешь, чтобы он умер?! Он, единственный, с кем у тебя получились нормальные отношения?» Слушать издевательский голос совести Чарльз не выдержал. Да, он не хочет терять Дика — просто не переживёт, если его жизнь оборвётся. Он не виноват, что всех его любимых пожирает пропасть зависимости. Чарльз утёр непрошеные слёзы кулаком, уложил Дика на кровать, чтобы было помягче, и взял его дрожащую руку в свою. Он и раньше так делал, будто мог унять беспричинный тремор, но в этот момент разорвать объятия было равно смерти. — Чарли… — из груди Дика вырвался слабый вздох, и ладонь сдавило ответное пожатие. — Чарли, я боюсь… Эти черви… Они сжирают меня изнутри! Дай нож! — внезапно закричал он диким голосом и забился, разбрасывая вышитые подушки. — Я не могу! Чарльз не испугался, хотя холодный пот прошиб его от этих слов. — Тише-тише. Всё будет хорошо. Мы справимся, Волшебные глазки. Он коснулся влажного лба поцелуем, не боясь, что рука обезумевшего Дика сомкнётся на горле, и закутал понадёжнее. Так, не давая возлюбленному уснуть, Чарльз баюкал его в объятиях и ждал, когда приедет скорая. Судьба дала ему ещё один шанс всё исправить.