Очки с зеркальными стёклами

— Да никого я не соблазнял! — оглушительный рёв из динамика заставил Чарльза отвести подальше от уха кирпичик «Нокии». — Лавона меня взглядом чуть ли не насилует, а неловко перед Эбби должно быть мне! Я, значит, позвал её фильм посмотреть… И на самом интересном месте пропадает сеть! Чарльз, вот ты умный. Ну скажи, что мне теперь делать? — Искать другую работу, — усмехнулся Чарльз, закидывая полотенце на мокрое плечо. — Шутка. Дик, которому любовь соседа к громким разговорам по телефону не раз мешала смотреть утренние мультики по Cartoon Network, отвлёкся от неразделённых чувств чернобровой Хельги к Арнольду и с ласковой укоризной поглядел на Чарльза. Тот выпучил глаза, словно говоря: «ну ещё минутку» — и послушно смылся потрындеть на кухню. Дик, вполне спокойно обходившийся без мобильной связи, проводил его исполненным любящей усмешки взглядом и прибавил звук. Вид Чарльза, наматывавшего круги по спальне с голым торсом — и без очков — ему нравился, но Дику было интереснее узнать, признается ли в сегодняшней серии Хельга предмету своих тайных воздыханий или нет. После волшебной дорожки волшебного порошочка Дика неизменно тянуло на всякие «Утиные истории» да «Покемонов». Он каждый день убеждал себя, что будет сильнее зависимости, чей росток бросил в него Пиклз — хотя бы ради Чарльза. Но, запираясь по утрам в ванной вместе с выкопанным из-под корней фикуса пакетиком, невольно втирал в дёсны всё больше и больше. Это не страшнее кофе, который паникующие студенты кружками дуют перед экзаменами, повторял себе Дик с рвением молящегося буддийского монаха — и продолжал думать, будто у него всё под контролем. Он же принимает понемногу, всего лишь для бодрости. Да и Пиклз говорил, что от пыли начинаешь быстрее соображать и лучше себя чувствовать. А Пиклзу Дик доверял, невзирая на болезненное расставание. Они продолжали тайком встречаться в клубе — Пиклз приносил снежок, Дик отдавал деньги. Управляющий делал вид, будто не замечает махинаций бывшего бармена, а тающий на глазах Дик с горечью глядел на моложавое, даже похорошевшее лицо Пиклза. У рыжего всё явно было лучше некуда. Дик не спрашивал, но догадывался — Пиклз либо вернулся к бывшей любви, либо нашёл кого-то получше. Думать об этом было больно и противно, но другого столь же сговорчивого дилера Дик не нашёл бы. Бросить он не мог — мучения ломки были столь невыносимыми, что Дик кидался к горшку с Мелмортом, не думая о последствиях. Если бы он нюхал, подобно доктору Рокстейну, дорожки с каждым днём становились бы всё длиннее и толще. Ночью, закинувшись кокосом и большим стаканом «Пина колада», Дик танцевал на автомате, не вкладывая в рваные, истерические движения прежней плавности и страсти. Музыка проплывала мимо ушей. Заказывать ему приват стали всё реже. А вот Чарльз, со странной для кутилы педантичностью приходивший в клуб каждую субботу, оставлял щедрые чаевые. Тратить их на кокс Дик не решался и откладывал подальше. Прежние дозы не удовлетворяли — Дик, мучаясь угрызениями совести, вытаскивал из-за стрингов мятые купюры и отдавал Пиклзу. Домой он возвращался без денег, но со снежком — и всегда на такси, чтобы лишний раз не содрогаться перед копами. Зависимость постепенно захватывала все его мысли, и привычная мантра уже не помогала. Без кофе и пудры, которую Дик принимал уже горстями, он чувствовал себя печальным и вялым. Крэк вселял бодрость от силы часа на два, и восхищавший Дика прилив сил всё сильнее напоминал эпилептический припадок. В нетрезвом виде, когда одурманенный мозг на самом деле крепко спал, Дик плохо отдавал себе отчёт, но при Чарльзе — внимательном, с таким добрым и проницательным взглядом, старался не принимать. Дик не смог бы придумать объяснения, которое не заставило бы Чарльза упечь его в рехаб. Дик не хотел с ним расставаться. Если бы Чарльз не вносил арендную плату, пришлось бы совсем туго. По правде сказать, эти несколько душных летних месяцев всё хозяйство со старательностью любящего супруга вёл Чарльз. Он убирался, платил по счетам и готовил еду — Дик, как чёртов анорексик, привык обходиться за весь день кружкой кофе и не задумывался, что соседа и почти мужа надо кормить. Оффденсен жарил тощих цыплят на аэрогриле, покупал столь любимую Диком кока-колу и не на шутку тревожился в ответ на вялые отказы. Дика, за время жизни с Пиклзом привыкшего игнорировать свои потребности в угоду чужим желаниям, это напрягало. В Чарльзе говорит родительский инстинкт, уговаривал себя Дик. Всё-таки, ему сорок лет. Пиклз был не сильно моложе, но мысль позаботиться о Дике, который на четыре года дал ему крышу над головой, его ни разу не посещала. В отличие от Чарльза. Они жили вместе три месяца, полных домашней романтики, ещё не успевшей превратиться в скрипучую рутину. За окном утопал в жёлтом июльском мареве Лос-Анджелес, а в их маленькой квартирке не смолкали песни семидесятых о свободной любви. Когда Дик возвращался из «Мордхауса», Чарльз уже шумно возился в ванной или пил кофе, собираясь на работу. Когда Чарльз приходил и вешал пиджак на крючок у входной двери, Дик вовсю вертел задницей на потеху мутным вожделеющим взглядам. К счастью, этот безумный распорядок не был вечным — Дик работал четыре ночи в неделю, и в выходные был доволен валяться с Чарльзом на всех поверхностях, крутить пластинки и экспериментировать с рецептами здоровой еды. Чарльз, подобно стереотипному зануде-качку, обожал куриную грудку и салатики. Дику стоило большого труда убедить его, что чизкейк — тоже диетическое блюдо. Но это были весёлые споры. Сет не приходил — Дик надеялся, что управляющий наконец-то потерял очередной дубликат ключа. Ну или Пиклз на правах более сознательного вправил ему мозги. Жизнь с человеком, которого он поначалу был счастлив считать соседом по квартире, вошла в почти семейную рутину — такую уютную, что Пиклз с его неуёмной тягой искать приключения на пятую точку, поднял бы Дика на смех. — У тебя громкая связь стояла, — произнёс Дик, когда Чарльз вернулся в спальню. — Я всё слышал. Просторная ярко-красная футболка немного бледнила Чарльза, зато открывала мощную шею и мускулистые руки. Дик, привыкший видеть возлюбленного в рубашке, не мог не облизнуться. — Второй сезон офисных страстей, — выдохнул Оффденсен в своё оправдание. — Я не мог пропустить новую серию! — Что на этот раз, мой хороший? — Дик улыбался, краем глаза наблюдая за яркими фигурками на экране. — Нэйтан и Эбби наконец-то решили встречаться? Чарльз шумно вздохнул и огладил бёдра. Домашние штаны сидели на нём на удивление элегантно. — Нэйтан узнал про существование вай-фая и не признаёт проводной интернет. А наш босс ревнует свою секретаршу и постоянно меняет Нэйту пароль. Даю руку на отсечение, мистер Джомфру подсмотрел это в «Теории большого взрыва». Боже, серьёзный человек, а тратит время на такую ерунду… — Мог бы потратить на секретаршу, — задумчиво протянул Дик. Чарльз не ответил — но прижался ближе, обдав бодрящим запахом пены для бритья, и сгрёб Дика в крепкие объятия. Наверное, в знак, что даёт ему внимание, в отличие от босса. Серию они досмотрели в полном молчании. Хельга, как и ожидалось, не решилась признаться. — Может, хватит на сегодня телевизора? — спросил Чарльз во время рекламной паузы. — Прости, но ты, эм, плохо выглядишь. Всё в порядке, м? С мягкой настойчивостью он взял Дика за плечо и наклонился к нему, словно желая заглянуть в глаза, и тому стало совсем некомфортно. Чарльз беспокоился, это было видно в каждом его заботливом жесте. Дик, встречаясь по утрам с его полным нежной тревоги взглядом, понимал, что очки с розовыми стёклами уже не спасают. Наоборот, они тяготили, и Дик, глядя сквозь розовый туман не на соседа, а уже возлюбленного, чувствовал — он что-то знает. Дик не мог простить себе, что тогда в парке не удержал язык за зубами. Порой он исподлобья поглядывал на Чарльза и судорожно прокручивал в голове заевшие мысли — понравится ли строгому клерку настоящее лицо скромного ботаника? Поймёт ли Оффденсен, что его любимый и «Волшебные глазки» — один человек? Человек, который за дозу танцует по ночам перед пресыщенными жизнью транжирами и выслушивает непристойные предложения от гостей, очарованных льющимся из прорезей маски голубым сиянием? Как он посмотрит на то, что живёт с наркоманом? Дик не допускал и мысли признаться. После такой правды Чарльз, каким бы нежным и обходительным ни казался, побрезгует с ним водиться, без вариантов. Скрываться до последнего — вот что выбрал Дик. И если из-за своего молчания он потеряет Чарльза, потеряет лучшего человека в своей жизни… Пусть. Чарльз достоин кого-то лучше, кого-то, кто не прячется за маской и страдает, уставший вести двойную жизнь. — Всё путём, — Дик притворно отвёл глаза и машинально натянул улыбку, которая так нравилась Чарльзу. — Просто не выспался. С моим режимом это сложно, мой милый. Он надеялся, что Чарльз останется доволен отговоркой, и они как ни в чём не бывало проведут обычный выходной. Но Чарльз поступил наоборот. — А ты никогда не думал поменять работу? — спросил он, и Дик ощутил, как из-под него уплывает мягкая плотность кровати. Поменять работу — какие страшные слова! Где же он тогда… добудет источник радости? — Зачем? — Он отчаянно блефовал, чувствуя, какими нелепыми выглядят со стороны эти попытки врать. — Я привык. Да и куда меня возьмут? Я же… кроме как танцевать, ничего не умею. — В самом деле? Чем ты был занят, стесняюсь спросить, эти двадцать три года? Этот вопрос должен был звучать раздражённо, но в голосе Чарльза было лишь спокойное любопытство. — Пустяки, — Дик отмахнулся и прикусил губу изнутри — так было больнее. — Ничего интересного. — Послушай… — Чарльз выключил телевизор и прижался ещё теснее, словно надеялся хотя бы так донести значение своих слов. — Я понимаю. Ты считаешь, мы недостаточно близки для таких разговоров. Но… Мы, эм, занимаемся сексом, и было бы странно, если бы так сказать в других сферах нашей жизни ничего не знали друг о друге. Прищуренные тёмно-зелёные глаза смотрели ласково и строго, но Дик не удержался от кривой улыбки. — Детка, ты считаешь, секс — это высший уровень близости? — Я серьёзно, — Чарльз проиграл в гляделки и забрал руку Дика в большую, чуть влажную ладонь. Тонкие пальцы он перебирал с таким видом, будто во всём свете не было ничего важнее, и Дику от этого стало смешно — утренняя порция пудры уже подействовала. Свободной рукой он поправил очки — за розовыми стёклами не видно неестественно расширенных зрачков. — Я только недавно понял, что я с тобой не ради секса, не ради горячего завтрака и даже не ради этой квартиры, — Чарльз снова взглянул на Дика, в этот раз ещё более требовательно. — Ты мне нравишься. А всё, что было до тебя, оно… какое-то одноразовое. — Даже тот рыжий, которому ты над унитазом волосы держал? — Даже он. Это был хороший момент для признания, но Дик предпочитал молчать — подобно Хельге. Но запереть сердце на замок, когда Чарльз находился в шаге от того, чтобы излить ему душу, тоже не мог. Дик уставился на пёстрые загогулины ковра, расчерченные золотыми солнечными полосками, и выдавил: — Мне непривычно, что ты… заботишься обо мне. Что ты меня слушаешь… Голос его дрогнул, и Чарльз, видно, решив не дожидаться бурного выяснения чувств — хотя Дик старался держаться при нём спокойное — уложил его и крепко укутал в тёплое одеяло своих объятий. Но спокойнее Дику не стало — он отвернулся от широкой груди Чарльза, сжался и подтянул острые колени к подбородку. Плечо, на котором устроилась его голова, было плотно-упругим и таким…надёжным. — Я немного боялся, тебе это не понравится, — признался Чарльз, и большая ладонь накрыла голову Дика почти целиком. — Мои бывшие всегда смеялись, что я веду себя с ними как мамочка. Стыдно сказать, но когда я заказывал мальчика на ночь, боялся отпускать его на улицу, поэтому держал до утра. И всегда просил позвонить и сказать, что он благополучно добрался до клуба. Да, я постоянно хожу в ночные клубы, — решительно дохнул он Дику в затылок. — Но теперь, когда у меня появился ты, мне неловко. И не потому, что мне сорок лет, и я должен остепениться, нет. — Я не удивлён, — тихо произнёс Дик куда-то в покрывало. — Вообще не удивлён. «Мало того, я каждую пятницу вижу, как ты пялишься на меня из-за столика у самой сцены», — чуть не обронил он. Держать язык за зубами ещё никогда не было так сложно. Дик хотел сказать Чарльзу, что безумно любит, что готов целовать рыжие оксфорды за уют, воцарившийся в цветастом хаосе квартиры с его появлением. За все двадцать три года никто не относился к Дику с таким уважением — даже Пиклз, пусть и продержался дольше всех. От Сквизгаара, которого Чарльз частенько увозил с собой — но на которого за последние три месяца ни разу не взглянул — Дик слышал подтверждение этой заботе, казавшейся всему персоналу почти маниакальной. Он бы тоже испугался — ведь никто из клиентов даже не пытался разглядеть в нём человека. Даже тот, самоуверенный и наглый, перед кем Дик по неопытности растерялся и решил не отказывать. А потом каялся перед Пиклзом. Рыжий не ревновал. Мол, спать за деньги с гостем — не измена, а вполне достойный способ заработать. Дик был не из тех, кто способен торговать собой и не угрызаться совестью, но Пиклза, кажется, это не беспокоило. Потом Дик понял, эти слова нельзя объяснить свободными взглядами на любовь, только кучей проблем с половой жизнью — ошибки молодости, про которую Пиклз рассказывал совсем неохотно, ничему его не научили. А ведь он был ровесник Чарльза… Но Дик не стал его выгонять — наверное, из жалости. — Не всем такая забота по душе, — продолжал Чарльз погрустневшим голосом, поглаживая волосы Дика. — Что поделать, это сильнее меня. Но я действительно хочу знать, что у тебя всё в порядке. Знаешь, мой бывший… — он глубоко вдохнул, словно готовясь к прыжку в холодную воду, — он был героиновый наркоман, и сказал, что не надо его спасать. Я, признаться, тоже баловался грибами, но мне хватило ума завязать до того, как начались последствия. А бывший не смог, пришлось положить его в клинику. Так он чуть оттуда не сбежал. Мы и расстались из-за того, что я слишком его опекал. Ну, хотя бы остались друзьями. Чарльз говорил с трудом, отрывисто вздыхая после каждого предложения — слова давались нелегко. Дик никогда не видел любимого, беспечного и спокойного, таким взволнованным. Но Дика встревожила не эта незнакомая нервозность и даже не фраза о грибах. Он сразу догадался, о ком идёт речь. Выходит, Пиклз не ему одному попортил много крови. Сомнительная причина для симпатии, но теперь Дику хотелось любить Чарльза ещё сильнее. Чарльз тяжело дышал ему в затылок, уткнувшись носом в ямку между головой и шеей. В окне белым, раскалённым, расплывающимся от собственного жара шаром переливалось солнце. — Не совсем похоже на стереотипного клерка, да? — спросил Чарльз дрожащим голосом и усмехнулся — зачем-то. Теперь лежать к нему спиной показалось Дику неприличным. Он перевернулся на другой бок, постаравшись не выскользнуть из объятий Чарльза, сжимавшего его крепко и нежно, словно напуганный ребёнок — любимую плюшевую игрушку — и вцепился в широкие плечи. Футболка бросала на не по-летнему бледное, взмокшее лицо Оффденсена красноватый отсвет, и выглядело это немного зловеще, невзирая на пылающее небо за стеклом. — Случаем, это был не тот рыжий? — Он самый. Его звали Пиклз. Всё стало Дику понятно. В другой ситуации он не смог бы не улыбнуться тому, как с лёгкой руки одного человека соединились их судьбы. Он должен был благодарить Пиклза, что тот привёл Чарльза на приватный танец — но по-прежнему не испытывал к бывшему ничего, кроме холодной неприязни. Других чувств Пиклз не заслуживал. Дик чмокнул Чарльза в мокрый холодный лоб и спросил: — Могу я поделиться с тобой кое-чем? Чарльз слабо кивнул, скрючиваясь на кровати в позу зародыша, но когда Дик вернулся с кухни с проигрывателем и пластинкой «The Doors», его лицо вытянулось от разочарования. Конечно, он ожидал услышать что-то серьёзнее. Возможно, даже признание. Но Дик всего лишь вытащил драгоценную жемчужину пластинки из бумажного чехла с альбомом «Waiting for the Sun», где четыре чёрные фигуры стояли на фоне светлого закатного неба, и поставил её в чемоданчик проигрывателя. Они и раньше слушали музыку, лёжа на этой кровати, но сейчас должно было свершиться нечто особенное, по-настоящему важное и сокровенное. То, что Дик не мог и боялся объяснить словами. — Я бы хотел дать тебе послушать одну песню, — произнёс он совсем тихо в ответ на непонимающий взгляд Чарльза. — Не знаю, слышал ли ты её, но мне бы хотелось… чтобы ты послушал её вместе со мной. Он шмыгнул носом, чувствуя, как к глазам подкрадываются слёзы, и лёг на край кровати. Влажное тепло Чарльза мешало бы прикоснуться к грядущему таинству. Последний раз Дик слушал «Spanish caravan» в том маленьком кафе на обочине дороги, где четыре года назад встретил Пиклза. И сейчас при первых звуках гитарного перебора, таких певучих, таких испанских, у него сжалось сердце. Может быть, от ностальгии — на изнанке век тут же проступили бескрайные песчаные холмы, разрезанные серой линией автострады, и выцветшее белое небо. Далеко, где-то за выжженными песками и колючими кустами сверкали огни многолюдного Лас-Вегаса. Дик натирал до блеска пластиковые, под мрамор, столы, варил дешёвый кофе для редких посетителей и мог лишь мечтать о богатстве и роскоши. Повлажневший взгляд Дика застыл на виноградной грозди люстры. Он не видел Чарльза и не слышал его дыхания, но хотел бы залезть ему в голову и узнать, что чувствует он. Поймёт ли он, что ему стремятся сказать этой песней? О, караван, унеси меня, прям, Вдаль к португальским, испанским краям, И Андалузии тучным полям, Снова и снова меня тянет к вам. О, испанский караван, Сможешь, знаю сам. Джим Моррисон с позволительной только ему беспечной наглостью заимствовал гитарный рифф из «Астурии» испанского классика Альбениса, но цитата не делала песню хуже, вовсе нет. В этом традиционном мотиве, под который размахивают широкими юбками немолодые танцовщицы фламенко, было что-то нестерпимо влекущее, подобно любовному призыву сирены. Дик ясно вспомнил, как при этих звуках ему хотелось перерезать кандалы, державшие его в том кафе, и последовать к горизонту за вкрадчивым голосом Джима — голосом, обещавшим деньги и счастье. Ищет пассат галеоны в морях, Знаю, сокровища ждут меня там, Серебро-злато в испанских горах, Снова и снова меня тянет к вам. О, испанский караван, Сможешь, знаю сам. Наверное, своё счастье Дик нашёл. После четырёх лет, проведённых в огненных объятиях Пиклза, он по-настоящему ценил общество спокойного Чарльза. Дик считал его идеальной парой — они оба не были рождены для сильных чувств. По крайней мере, ему так казалось. Вздорный Пиклз, помнится, вспыхивал по самому глупому поводу. Даже в постели он находил причину для ссоры — и только страсть, с которой он потом, всласть наругавшись, срывал с себя одежду, мешала Дику прогнать его восвояси. Чарльз же, солидный, но умевший быть по-детски непосредственным, даже во время секса выглядел настоящим джентльменом. Ладно, не всегда — но в том, что случилось с ними в день знакомства и парке, Дик винил чужой спермотоксикоз и свои обтягивающие джинсы. Несмотря на сдержанную внешность и спокойный характер, Чарльз оказался охоч до секса, но, к его чести, на анал ни разу не намекал. Взаимной мастурбации ему вполне хватало, и Дик благодарил Господа за такого понимающего и вежливого любовника. Пиклз в огне желания порой входил насухую, отчего Дик даже сейчас вздрагивал, стоило большим ладоням Чарльза ласково огладить поджарые ягодицы. Кого-то такого — спокойного, как закат после ясного дня — Дику не хватало все эти четыре года. Счастливый и очарованный, он не заметил, в какой момент непонятные чувства к соседу по комнате вылились в настоящее, крепкое чувство. И понял, что не захотел бы жизни без шутливой борьбы на кухне и просмотра «Джимми Нейтрона». Под финальные аккорды по бледным щекам Дика скатились две огромные слезы. — Кажется, я понял, — тихо произнёс Чарльз, когда пластинка остановилась, и Дик повернул к нему мокрое лицо. — Ты приехал сюда за лучшей жизнью, так? Дик торопливо кивнул, боясь, что клокочущие в горле слёзы не дадут ему заговорить, и ткнулся носом в грудь Чарльза. — Вернулся за лучшей жизнью, — поправился он, испугавшись, как сдавленно звучит готовый сорваться на рыдание голос. — Я же местный. Чарльз зашептал что-то ласковое, так тихо, будто дул на ранку, и подложил руку Дику под голову. Несколько минут он просто гладил Дика по волосам, давая перевести дух, и тяжело дышал, словно тоже хотел поделиться горем. Дик замирал и навострял уши от особенно громких вздохов, но Чарльзу понадобилось много времени, чтобы собраться с силами. — Отчасти я тоже гнался за американской мечтой, хех, — заговорил он, не прекращая поглаживать Дику голову, словно котёнка. — Я же говорил тебе — я с Аляски? Город на острове, шесть тысяч человек, представь, да? Единственное, чем там можно было заняться — удить рыбу. Отец был из военных. До сих пор не знаю, чем конкретно он занимался, но тогда я целыми днями был предоставлен сам себе. Ровесников рядом не водилось, вот я и болтался по побережью, приставал к старым рыбакам. В Кадьяке много русских эмигрантов, истории они рассказывали — заслушаешься… Для меня они были вроде сказок. Отцу иногда одалживали пластинки, он любил ABBA, но я слушал так, как слушают птиц. Мне даже в голову не приходило, что где-то за морем есть другая жизнь. Отец иногда уезжал на континент. Если ему верить, там тоже ничего, кроме заснеженных гор и редких домиков, ничего не было. Дику не понравилось, с каким усилием Чарльзу давалось простое слово «отец», хотя сам редко одарял родителя сыновним теплом. — В школе я водился с парой ребят, но не стал с ними близок. Общаться мы могли только на переменах — впрочем, что я говорю… Ты сам можешь представить «очарование» сельских школ, куда надо ехать на машине, и не дай бог задержаться после уроков. Товарищи мои казались отцу плохой компанией, да и я больше привык водиться со взрослыми. По-настоящему я любил только кролика, сосед подарил. Такая буханка хлеба с глазками, — голос Чарльза вдруг задрожал, как от слёз, и Дик в непонятном страхе втянул голову в плечи. — Да и его я не уберёг. Вынес клетку на улицу, поиграть — а жили мы около автострады — не проверил, закрыт ли замок клетки. Банни и выскочил на дорогу… Голос его сорвался на шёпот, но Чарльз зачем-то решил сдержаться и стиснуть зубы. Вид твёрдо сжатых губ не смутил Дика — он обнял возлюбленного за шею и прижался носом к его носу. Это казалось ему жестом куда более деликатным и нежным, чем поцелуй. Немного успокоившись, Чарльз отстранился. — Поэтому когда отец отправил меня на учёбу, да не куда-нибудь, где поближе, а в сам Лос-Анджелес, я в шоке был, мягко говоря. Я не верил, что ему было не до меня. Он ждал от меня хороших оценок, ждал, что я оправдаю его ожидания, а я… Хотел заслужить его внимание. Отец оплатил серьёзный юридический колледж, и я был намерен трудиться ради него, засучив рукава. Поначалу я действительно старался. Но так получилось, что на вечеринке братства — попёрся туда, лишь бы быть, как все — отошёл отлить и… познакомился с Пиклзом. С пьяных глаз люди падки на откровенность, вот мы и разговорились. Отец бы сказал, что Пиклз — та самая плохая компания, от которой он всегда старался меня оградить, но я, хороший мальчик, почему-то сразу пленился. Да, я видел, этот вылитый Эксл Роуз — шалопай, который появляется на занятиях раз в год. И видел, есть в нём что-то такое… обаяние, которому невозможно сопротивляться, понимаешь? О, Дик отлично его понимал. — Мы ушли на балкон, подальше от тусовки, и сидели там до утра. Мне ещё никогда не хотелось довериться кому-то так, как ему. Уж не помню, о чём рассказывал Пиклз, но я пожаловался на отца. И знаешь… Пиклз сказал мне, что рвать булки на учебе, лишь бы заслужить чью-то любовь — тупость. А потом достал косячок и… Как говорит твой любимый Джим Моррисон, двери моего сознания распахнулись. Я прозрел. Теперь уже Дик не отводил встревоженного взгляда от его глаз, задёрнутых мечтательной поволокой. История этой дружбы была тем немногим, о чём рыжий охотно рассказывал. Но Дик даже не подозревал, что достойное восхищения товарищество зародилось таким странным, почти пугающим образом. Впрочем, общительный Пиклз так со всеми знакомился. — После этой вечеринки Пиклз взял меня под крылышко. Он мой ровесник, но о жизни знал куда больше — по крайней мере, мне так казалось. Мы с ним постоянно таскались на вечеринки, на концерты и в клубы… Это были восьмидесятые, тогда молодёжь умела развлекаться, — вздохнул Чарльз, не удержавшись от стариковской кряхтящей ностальгии. — Мне стало не до учёбы. Ну как — я учился, но спустя рукава. Отец предлагал вернуться на летние каникулы в Кадьяк, но я не хотел. Не хотел больше знаться с этим человеком. В Эл Эй у меня имелись дела поважнее. Дику казалось, будто он слушает хорошо знакомую сказку. Да, второго такого Пиклза, который подбирал заблудшие души на обочине жизни, быть не могло. Выходит, рыжий с юности отличался убийственной сердобольностью. Что ж, этого стоило ожидать. Не находя поддержки в собственной семье, Пиклз пытался стать заботливым родителем для друзей и любимых — но отец из него выходил никудышный, ревнивый и собственник. Дик уже догадывался, что и с Чарльзом его отношения сложились далеко не безоблачно. — Так получилось, наша дружба продержалась недолго, — вздохнул Чарльз и перевернулся на спину. — Пиклз стал моим первым парнем. Да, парнем — пробовать с девушками мне было неинтересно, а Пиклз стал для меня целым миром, человеком, с которым хотелось разделить каждое чувство. Но потом мы поговорили по душам за трубкой мира, и Пиклз признался, что не разобрался в своих чувствах и считал меня… всего лишь другом с привилегиями! Нижняя губа Оффденсена обиженно задрожала, но Дик не видел причин его жалеть, пусть и речь в истории шла о совсем другом Чарльзе — юном, неопытном, ничего не знавшем о мире за пределами родного заснеженного островка. Дику не верилось, что его Чарльз, солидный, умный и наблюдательный, мог быть таким — наивным, готовым броситься незнакомцу на шею ради долгожданного внимания. А Чарльз тем временем шумно потянул носом, словно воспоминания, которые он затолкал подальше и давно не ворошил, оказались неожиданно горькими. — Меня это очень задело — я-то к Пиклзу со всей душой, в лепёшку для него был готов расшибиться, а он, значит… Но это не помешало нам остаться друзьями. Пиклз потом встретил Сэмми — золотые волосы и ноги от ушей, вылитый драммер из Guns N’ Roses. Весь мозг мне вынес, говорил, это любовь всей его жизни. Он на каждое симпатичное создание так реагировал. Ну, я тусовался с ними… Стоит отдать им должное, никогда не ощущал себя третьим лишним. Даже наоборот. — Чарльз задумчиво возвёл глаза к потолку, — мы стали доверять друг другу ещё больше после этого неудачного опыта. Хотя Пиклз всегда был замкнутый. Вроде у него и язык без костей, но я до сих пор не уверен, что знаю его как облупленного. Зато, благодаря ему, понял, что секс — не такой уж и важный этап отношений. Секс можно дать первому встречному и ничего не потерять, понимаешь? А вот Пиклз до сих пор наступает на одни и те же грабли. Дику очень, до зуда на языке, хотелось сказать — он понимает, всё это знакомо ему лучше, чем хотелось бы — но, перекатившись на спину, стиснул зубы. Пиклз — знакомый из клуба, а реальную жизнь и кислотные видения «Мордхауса» нельзя смешивать, думал он. Чарльзу не нужно знать, что он встречался с Пиклзом. Конечно, фраза о том, что он для Чарльза был первым встречным, больно кольнула Дика. Однако… Оффденсен же неспроста рассказывал сейчас о своей жизни, вскрывал болезненные раны своего прошлого именно ему. Возможно… Вдруг Чарльз чувствует, что их странные отношения, выросшие из соседского перепихона, могут перерасти в нечто крепкое и постоянное? Или хотел этого и поэтому осторожными намёками подталкивал к борьбе с зависимостью? Вот только Дик не находил сил для битвы за счастье — ведь между ним и Чарльзом стоял Пиклз. Пиклз, который знал всё о них обоих. А Чарльз внезапно перевёл тему на то, от чего Дику сделалось совсем неуютно. — И всё было бы хорошо, если бы не та самая трубка мира. Не знаю, откуда Пиклз доставал вещества. Но меня, а потом и Сэмми, он постоянно баловал то травкой, то грибами. Было ужасно весело, ржали как безумные — а по утрам выстраивались в очередь поблевать. Я, идиот, тянулся ко всему новому, делал всё, чтобы выглядеть круче в глазах Пиклза, и даже не думал, чем это мне аукнется. Глаза у меня постоянно были красные, из носа текло. Одногруппники шутили, что я курю, а преподы беспокоились. В их глазах я был правильный мальчик, гордость отца и будущий адвокат. Вот на что способны галстук и очки, видишь? — с какой-то яростью прибавил он и обернулся к застывшему Дику, словно собираясь пронзить взглядом стёкла розовых очков. Потом печально усмехнулся, потрепал его по волосам и снова заговорил. — Я же с нетерпением ждал встреч с Пиклзом — ведь только он мог дать то, что осчастливит меня — пусть и на несколько часов. Разумеется, мне стало совсем не до учёбы. Я уже не мог списать свой вид на то, что ночами сижу над учебниками. Дику казалось, что Чарльз озвучивает его мысли. Мысли, которые он прокручивал в голове каждый день, и жевал, как жвачку, с утра до вечера. — Тогда-то, в короткий просвет трезвости, я прочитал очередное письмо отца и впервые почувствовал его беспокойство. Хоть и не один, я был в чужом городе, и отец не мог не переживать. Я вдруг испугался — а что, если он узнает о моих «успехах» и заставит вернуться в Кадьяк уже насильно? Знаешь… Пиклз частенько таскал меня в Венис кататься на гондолах. Это всегда был злачный район, и мы не раз встречали людей, опустившихся на самое дно. Я поначалу брезговал, но в какой-то момент стал близок к тому, чтобы посчитать их хорошей компанией. Дул целыми днями, не смущался приходить на пары накуренным, и тогда-то приехал отец. Увидел мои красные глаза, услышал, как я ржу, и знатно вправил мне мозги. Я боялся, он меня убьёт. Но это отрезвило меня. Дик слушал молча, чувствуя, как горячие слёзы выступают на глазах и одна за одной скатываются по вискам на подушку. От слёз становилось трудно дышать и сдавливало в горле, но он терпеливо сопел и втягивал золотой от пыли воздух, не желая, чтобы Чарльз прерывал свой рассказ. — Оказавшись на грани отчисления, я спохватился. Дело было уже к выпуску, и в панике я пристрастился к кофе — не ради кайфа, а лишь бы не заснуть лицом в учебнике. У меня перед глазами стоял пример Пиклза, и я засомневался, смогу ли восхищаться им дальше. Его, кстати, отчислили. По вечерам он проникал в кампус и лазил ко мне в окно, хех. Разумеется, для того, чтобы передать пакетик травки — от чего я отказывался — и рассказать пару историй из своей невероятной жизни. У него жизнь била ключом. А я, протрезвев, решил — мне хватит пресловутой американской мечты. «Форд» в гараже, скучная работа, жена-домохозяйка и трое детей. Но, как видишь, не сложилось. Пиклз научил меня искать приключения на ягодичную мышцу, — тонкие губы Чарльза тронула кривая усмешка. — Учёбу я подтянул, получил диплом юрфака, но в коллегию адвокатов, как хотел отец, не пошёл. Сам понимаешь, я «учился» так, что о юриспруденции имел весьма смутное понятие. Отец рвал и метал, а я нашёл бухгалтерские курсы и устроился в офис. Тогда уже везде были компьютеры, и я начал копаться в кодах. Это были хорошие деньги, и отец успокоился. Конечно, он хотел внуков и всё такое, но мои проблемы с веществами сблизили нас. Да, обида осталась, но я иногда приезжаю в Кадьяк. — Плюс родиться в маленьком городе, — неожиданно для себя выдал Дик охрипшим и застоявшимся от молчания голосом, — ты можешь вернуться домой. — А мегаполис сожрёт тебя без остатка, — тихо подхватил Чарльз. Его рука, холодная и влажная, невзирая на плавившееся от жары окружение, сомкнулась вокруг пальцев Дика с нежностью, которую не могли передать слова. — Так вот, Пиклз не доучился. Ему по кайфу коктейли мешать. Но общаться мы не перестали. Он не оставил меня даже тогда, когда я пытался протрезветь, хотя это ему и не нравилось. А мне не нравится, что он не умеет разбираться в себе. Но до встречи с тобой у меня не было никого ближе, чем он. Голос его на этих словах сорвался на шёпот, и Дик снова обмер. Это звучало как признание в любви — нет, даже лучше трёх заезженных слов. Чарльз замолк, обернулся к Дику, чьи брови покраснели от рыданий, и заключил его в объятия, забросив сверху ногу для надёжности. Несколько минут, интимно-томительных и долгих, как всегда после тяжёлого разговора, они жались друг к другу, словно хотели слиться в один организм, и смотрели на люстру. В косом солнечном свете слой пыли на белом матовом стекле казался россыпью золотых крупинок. У лежавшего на боку Дика затекла рука, но он не шевелился. Момент был слишком драгоценным, чтобы так скоро возвращаться к жизни. Да и услышанное, что обрушилось ушатом холодной воды, стоило переварить. — М-да, ну вот и поговорили… — протянул Чарльз, убивая всю серьёзность своего рассказа, неохотно расцепил руки и сел. — А ты всё молчишь. Вид у тебя печальный… Хочешь, сделаю жареных бутербродов с сыром? В тоне его не было упрёка, и всё же… После столь откровенного разговора Дик ожидал услышать что-то серьёзнее, чем это соблазнительное предложение. Он переполз на освободившееся солнечное пятно, свернулся на нём клубочком в кошачьей позе и с обречённым видом взглянул на возлюбленного поверх очков. — И немного масла на хлеб, как ты любишь, м-м? — хитро прибавил тот и соблазнительно потянулся, мощные плечи захрустели, как чипсы. — Угу, — Дик украдкой вытер мокрые щёки и кивнул. Теперь, если бы не страшный секрет, прятавшийся в корнях зелёного друга, он бы чувствовал себя почти счастливым.