Ни жив, ни мертв

      Катятся слезы из его глаз, но уже не от смеха. От чего же? Между нами расстояние вытянутой руки, а я боюсь к нему подойти и обнять почему-то, как ребенок свою злую матушку. Я хочу подойти ближе и шепотом спросить, что у него на душе. Я никогда не видел, чтобы люди вот так плакали, никогда. Я только видел, как когда-то плакала моя мама у меня на плече, захлебываясь солеными слезами. А он молча, с безэмоциональным лицом; глаза налиты кровью и слезы тихо скатываются по лицу вниз. Это ничуть не похоже на Лешу. Он веселый всегда, веселый по жизни, а тут вот те на.       Я подхожу, медленно и аккуратно, а затем беру его ладонь и сжимаю в замок с моей. Смотрю ему в глаза, и как вся жизнь проносится.       — Леша, Леш… — проговариваю его имя тихо и мягко. — Ну чего случилось-то?       А он молчит, ни одного словечка не скажет. В конце-концов, утыкается лбом в мое плечо и начинает шмыгать носом. Я кладу руку на его головушку и начинаю ерошить его белые и мягкие волосы, они мне очень напоминают облачко, белое и пушистое. Мне так неспокойно на душе, он ничего не говорит, а мне хочется у него все узнать. Я ж переживаю.       — Даня, тебе это не понравится, — слышу, как его голос дрожит, очень и очень.       — Расскажи, что случилось, пожалуйста.       — Ладно, давай сядем, — он, словно нехотя, отстранился и сел на холодные и мокрые от воды доски.       — Но тут мокро…       — Неважно, садись тогда на меня, раз так.       — Но, я… — Леша, ничего не слушая, приподнимается, хватает меня за запястье и тащит на себя, а я валюсь на него, как слон. — Леша, я тяжелый!       — Пушиночка, мать вашу, одуванчик…       Леша садит меня на его колени, и мне становится до покраснения неловко, совсем-совсем. Он прижимает меня к себе и снова что-то хочет сказать, ну что же?       — Я надеюсь, что ты несильно расстроишься, Дань, — начинает он говорить, все так же тихо. — Понимаешь, так получилось, что… Что мне и моей маме нужно будет отсюда уехать в скором времени, далеко…       Я смотрю на него и не понимаю совсем нихрена. Куда уехать? Надолго? Навсегда? Что за чертовщина… Очень бы хотелось, чтобы сегодня было первое апреля и это такая правдоподобная шутка, но, нет же.       — Чего? Куда?..       Я не хотел во все это верить. Скажите, блядь, пожалуйста, что это всего-то шутка. Слезы его — тоже шутка, хотелось бы. Я как-то случайно падаю с его колен, а потом сажусь рядом.       — Ты это серьезно?       — Серьезно…       — Насколько?       — Навсегда. Прости. Но я когда-то приеду сюда, правда. Я смогу приехать, когда мне исполнится хотя бы восемнадцать.       У меня сердечко будто потрескалось, разлетелось на мелкие кусочки, ну или вообще на огромные, огромные куски! Рука непроизвольно начала дергаться, а из глаз сами покатились слезы ручьем, да что ручьем, морем тогда уж. В сердце что-то кольнуло, может, поранилось об осколки… Мне действительно стало тяжелее дышать, хоть я и находился на свежем воздухе. Это больно. Своими глазенками я смотрю в его, и он тоже все еще плачет. От безысходности.       — Даня, я обещаю, что вернусь сюда, ты только жди, — в его словах, как и в глазах, была тонна боли и сожаления. — Мы с мамой через два дня уезжаем, — продолжает, — мы с тобой еще сможем за эти два дня провести хорошо время. Ты веришь мне?       — Я верю… Я еще верю и постараюсь верить.

***

11 апреля.       Вот он и уехал. А когда вернется? Вернется ли вообще? Но он же обещал, значит, скорее всего, вернется, но нескоро. Тоска душит, как огромная змея. Без него жизнь невесела и несладка. Без него солнце не так светит. Он был единственным человеком, с которым когда общаешься, даже если грустно, то настроение поднимается в разы. Он понимал меня с полуслова. Леша — чудо, с которым нас судьба свела, а теперь разводит. Ну как так-то?       Капли дождя падают на окна и скатываются вниз. Они тоже плачут. Им тоже грустно. И небо тоже плачет, вместе со мной. Я даже не заметил, как слезы полились из глаз, не заметил, серьезно. Я лежал, и они сами, сами..! Я о нем думаю, о последних двух днях, которые мы провели вместе. И мы старались не вешать нос, но я уже повесил. Я теперь ощущаю себя той самой собачкой из фильма, которая ждала своего умершего хозяина. Она ждала, у нее была надежда, и я тоже буду ждать. «Все прекрасное всегда далеко». 13 апреля. Я не хожу в школу уже несколько дней. Мама не стала насильно меня туда отправлять, ей тревожно за меня. А я не могу с ней поделиться своими переживаниями, не знаю, сможет ли она это понять. Она меня пыталась успокоить, поддержать, но все напрасно. Она приносила мне еду в комнату, но ничего в горло не лезло. Нет, я не голодал, я ел, но… Нехотя и меньше, чем обычно.       И что я понял за эти несколько дней? Что я до сих пор не разлюбил его. Или это новая волна чувств накрыла, не знаю. Сейчас даже не могу до него дозвониться, звоню ему хоть когда, но только слышу голос автоответчика: «абонент временно недоступен, перезвоните позже» либо «аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».       Ночью, когда все нормальные люди уже давно спят и видят десятый сон, я встаю с кровати. Зачем встаю, сам не знаю. Я сначала заснул, а теперь проснулся и ничерта не соображаю, хотя, возможно, и соображаю, но с утра я обычно ничего не помню. Вот и теперь, подхожу к столу, открываю полку и роюсь в ней. Видно совершенно ничерта. Тогда решаю посветить фонариком телефона, хорошо еще лежал он рядом. В одной руке держу телефон и свечу в полку, другой рукой что-то ищу. Много ручек, много бумажек, словом — хлама. И в глубине этого хлама наконец нахожу что-то интересное. Это лезвие, обмотанное наполовину изолентой, оно не слишком острое, но если постараться, то можно порезаться так сильно… Что никакой мамин капрамин не остановит кровавое течение.       Я не думаю совершенно ни о чем. Я беру это лезвие и, без каких-либо чувств и эмоций, провожу им, чуть надавив, по руке. И еще, еще… Крови немного, как казалось мне. Если я подохну, то мне никого не будет жаль, потому что я не смогу больше чувствовать, душа улетит далеко-далеко, возможно, попадет в ад, где будет страдать всю жизнь. Я об этом даже не пожалею.       Я ложусь на пол, легкое головокружение появилось. Я смотрю на луну, а перед глазами только мечется прозрачное марево в виде тебя, Леша. Чего оно хочет? Посмеяться, поугарать над всей этой ситуацией? Пожалеть и посмотреть, как я медленно покидаю этот мир, который я зову «разочарование»? Что, что, зачем?       Поугарать лучше, ведь так было всегда. Я — объект насмешки и издевок. И чего меня так люди невзлюбили? Что я натворил такого, что я стал куском говна для этого мира? Говном я не был только для мамы и, вероятно, для Леши.       Кажется, что кровушка уже затопила ниточку и две буквы на ней, что подарил Лешка.       В ушах писк и звон, а затем я вообще, кажется, отключаюсь.       Темно. Я жив или мертв? Слышу только голос, мягкий и тихий, который зовет меня, он очень знакомый. Голос, скажи мне, что я придурок, скажи, умер я или нет. Скажи, зачем я это сделал? Я, может, и не хотел умирать, но я сделал что-то очень странное и, возможно даже, непоправимое. Поправимое в том случае, если я еще жив, жив на этой земле. «Живи, дурак, ты должен жить, ради меня хотя б».

***

      Я открываю глаза и вижу свет. Много света. Белое абсолютно все здесь. Я где? Я куда попал? Вокруг бегают девушки в такой же белой одежде и орут чего-то «он пришел в себя». Кто, я? Я пытаюсь вспомнить, пытаюсь, и вспоминаю ту ночь, когда я бездумно порезал свою руку. И, кажется, я перестарался, да так, что в больничку загремел, также крови потерял не знаю сколько, но, возможно, целую реку. Целую алую реку. Кажется, я на мгновение даже умер. А еще там был голос, он похож на… На голос того самого. Леши. Он звал меня и хотел, чтобы я жил. Да, я действительно должен жить. И мы еще встретимся с ним, с Лешей, нужно просто сильно захотеть и сильно постараться. Все-таки, мне сейчас стало жаль. Жаль маму, жаль, что я сделал ужасно и чуть было не умер. Но я должен жить, правда. Надеюсь, я когда-то смогу называть мир не разочарованием, а какими-то более веселым словом. Не хотелось бы мне, чтобы кто-то потом рыдал, это уже я понял. Все-таки в моей душе есть чего-то доброго.       Рядом с койкой сидит моя мама и плачет. Я не люблю видеть слезы. И я не хотел, чтобы она страдала. А если б это узнал еще и Лешка. Я — придурок, честное слово. Но я больше так не буду, очень-очень постараюсь!..