Найди меня. Люби меня. Разрушь меня.

Ранее… — Вы беременны.        Что?        Кажется, она моргнула. Ей бы вспомнить ещё, как дышать.        Гермиона уставилась на тощего и сухого, словно жердь, мистера Селвина, бездумно наблюдая, как тот совершенно непринуждённо разглядывал маленькую колбочку с её кровью. Целитель поднёс стеклянную тару к своим глазам и тщательно встряхнул содержимое, то отдаляя от себя сосуд, то приближая обратно.        Что он там пытался разглядеть — известно одному Мерлину.        Гермиону затошнило от этого зрелища, и она совершенно непроизвольно глотнула подступивший к горлу ком, с опозданием осознавая, о чём именно ей только что сообщили.        — Но как? — это всё, что смогла выдавить из себя девушка, не отрывая глаз от манипуляций мужчины в лимонном халате. Целитель замер, прекращая встряхивать её кровь, слава Мерлину, и уставился на Гермиону таким взглядом, будто она спросила, каким образом правильно держать волшебную палочку. Грейнджер не могла описать своё состояние — эта новость потрясла её, перевернув внутренности и лишая дыхания, но в целом она сохраняла спокойствие, хотя Гермиона очень хорошо себя знала, чтобы обмануться — последствия настигнут её позже. Когда она останется наедине сама с собой. Когда никто не сможет стать свидетелем её ужасного состояния, ну а пока она должна оставаться собранной. Хотя бы с виду.        Соберись. Ты подумаешь об этом позже.        — Я имею в виду, — девушка почувствовала неприятную горечь во рту и в очередной раз сглотнула, — я принимала противозачаточное, — она была уверена, что каждый раз после секса пила зелье.        Ведь так же?        Гермиона нахмурилась, взывая к своей памяти, но всё, что мог воспроизвести её мозг на данный момент — это монотонный равнодушный голос, сообщающий ей столь сногсшибательную новость. В буквальном смысле этого слова.        Я беременна.        Сердце заколотилось так быстро, что она почувствовала острую боль и глубоко вдохнула, пытаясь перебороть колющее ощущение в грудной клетке, а потом же медленно выдохнула обратно.        Успокойся.        — Милочка, — насмешливо протянул целитель, и Гермиону передёрнуло от такой фамильярности. — Никакие средства не дают стопроцентной защиты, — мужчина слегка склонил голову, насмешливо приподнимая брови. — В вашем возрасте пора бы уже знать такие вещи.        Он говорил с сарказмом, с плохо скрываемой долей неуважительности, и, будь Гермиона в себе — она в тот же час поставила бы этого неприятного типа на место, пригрозив напоследок обращением к руководству больницы, но сейчас она находилась в некоем вакууме. Безмолвная и беззащитная. Потерянная.        Видимо, всё это отобразилось на её лице, так как целитель, довольно хмыкнув, потерял всякий интерес к своей пациентке, возвращая внимание к сосуду с кровью.        — Джесика! — проорал мужчина на весь кабинет, но Грейнджер в этот раз даже не отреагировала.        Она просто ушла в себя, пребывая в пустоте, где совершенно отсутствовали любые мысли и звуки.        И лишь когда скрипнула входная дверь, пропуская в помещение маленькую коренастую волшебницу с раскрасневшимся лицом — Гермиона вернулась в реальный мир, наполненный голосами, цветом и запахами. Различными запахами.        Отвратительными запахами.        — Проводи мисс Грейнджер в манипуляционный кабинет, — целитель кивнул в сторону Гермионы, как будто вошедшая женщина самостоятельно не могла разглядеть девушку в пустом кабинете. — Ей нужно повторно сдать кровь для последующего анализа.        Следующие мгновения жизни Гермионы Грейнджер прошли в туманном сознании — её сопроводили в светлое помещение, но она помнила лишь резкий запах антисептика.        Беременна.        Она закатала рукав и смотрела, как целительские руки тесно связывают над локтем трубчатый резиновый жгут. Гермиона дёрнулась от холодного прикосновения и отвернулась, слегка вздрогнув в тот момент, как тонкая игла проткнула кожу.        Беременна.        Кивнула автоматически и так же на автомате вышла в больничный коридор, шагая обратно в кабинет тощего неприятного целителя.        Беременна. Беременна. Беременна.        Нет, она не упадёт на черно-белый кафель, не зайдётся в рыданиях и не устроит истерику. Всё это не о Гермионе Грейнджер.        Ты подумаешь об это дома — в одиночестве.        Ну а сейчас — держи себя в руках, ну же.        Она толкнула входную дверь с лёгкостью, которую не чувствовала, но об этом никому, кроме Гермионы, известно не было, так что…        — Признаться, я не думал, что вы способны пойти на такое, мисс Грейнджер.        Дверь с глухим хлопком за её спиной закрылась, отрезая пути к отступлению, но это совсем не волновало Гермиону. А вот стоящий к ней спиной в самом центре кабинета Люциус Малфой — очень.        Проклятый мерзкий целитель.        Она коротко выдохнула и заставила мышцы своего тела расслабиться, а пальцы на руках разжаться. Ей было необходимо собрать все свои силы в одну кучу, потому что она знала — предстоящий разговор по сути таковым не является.        Гермиона готовилась сцепиться в схватке с одним из самых скользких представителей человечества, когда-либо ей встречавшихся.        Поэтому она спокойно, не ускоряя шага и не делая резких движений, прошла вглубь кабинета и мягко присела на больничную кушетку.        Вот так, молодец.        — Мистер Малфой, — она вложила в свой тон отточенную годами уверенность. — Полагаю, мне не стоит удивляться вашему присутствию здесь.        Он проигнорировал её колкость, с преувеличенным интересом разглядывая прикреплённые к стене больничного кабинета изображения беременных волшебниц. С неестественно счастливыми улыбками, боже.        — Беременность всегда являлась действенным способом манипуляции, — Люциус разговаривал, стоя спиной к Гермионе, продолжая рассматривать рисунки. — Женщины во все времена пользовались своим положением, преследуя некие цели — и многие добивались своего, безусловно, — он резко развернулся к Грейнджер, блеснув глазами. — Думаю, этот метод никогда не утратит своей актуальности.        — Мне не нравится ваш тон, мистер Малфой, точно так же, как и ваши грязные намёки.        Гермиона натурально чувствовала, как её щёки заливает алая краска, и вопрос времени, когда она воспламенится, вынуждая гореть лицо красным пламенем.        — Никаких намёков, мисс Грейнджер, — Люциус развёл руками, демонстрируя совершенную искренность, и девушке захотелось ударить его за столь подлое лицемерие. — Я готов изъясниться как можно прозрачней. Вы прекрасно осведомлены о нашем консервативном обществе — особенно, когда дело касается семьи, — мужчина смотрел на неё высокомерно, подняв подбородок. — А вот известно ли вам о том, как заведено в чистокровных семьях? — он хмыкнул в ответ на сжатые губы и презрительный взгляд, направленный в его сторону. — Конечно нет, откуда вам знать.        Она могла бы вскочить и покинуть это чёртово место, чёртову больницу и этого чёртового чистокровного притворщика, но вместе с тем Гермиона понимала — ей нужно выслушать всё, что он скажет — до последней буквы.        Чтобы быть готовой. Чтобы знать, с чем именно ей придётся бороться.        Сердце сжалось на мгновение, кольнув.        И с кем.        — Когда у чистокровного волшебника рождается ребёнок вне брака — он не имеет никаких прав наследования имущества своего отца и других родственников. Младенца отдают на воспитание в глухую деревню, старательно делая вид, что его и не существует вовсе. Портреты внебрачных детей никогда не украсят семейное древо, а сами они не займут достойного положения в обществе.        Её правая рука непроизвольно дёрнулась в поиске волшебной палочки, и лишь неимоверным усилием Гермиона остановила зов своего тела, позволив лишь маленькую вольность — сжать ладонь в кулак.        — Мой сын поступил крайне неосторожно и безответственно, связавшись с вами, но я вполне могу понять его, — Люциус осмотрел её оценивающим взглядом, как будто бездушный предмет, — как мужчину.        — Вы ничего не знаете о нас с Драко, — Гермиона смотрела прямо в глаза этому волшебнику, не скрывая презрения, не пытаясь даже придать своим словам хоть каплю уважения. Потому что Люциус Малфой никогда не был достоин уважения. Не в её глазах так уж точно.        — Мисс Грейнджер, вы действительно считаете, что Драко обрадуется вашей беременности? — он сделал шаг к сидящей на кушетке девушке и в его голосе прозвучала явная угроза. — Грезите, что он тут же упадёт на колени, умоляя выйти за него? Вас, — мужчина практически выплюнул следующие слова, — женщину без рода и имени.        Гермиона так резко вскочила с кушетки, что едва не врезалась в тело Люциуса и лишь каким-то чудом смогла удержать равновесие, чтобы не столкнуться с этим человеком.        — Да вы… Он поднял руку в жесте, полном нетерпимости, перебивая Грейнджер, совершенно не беспокоясь о её угрожающих действиях. — Я признаю — вы весьма впечатляющая волшебница, а учитывая ваше происхождение — просто невообразимая личность, — он сделал шаг назад от Гермионы, но цепкий взгляд держал её на привязи, не давая возможности пошевелиться. — Но вы должны уяснить — огромные заслуги перед обществом, исключительные магические навыки для чистокровной семьи ничего не значат. А вот ваша кровь — да. Драко рос и воспитывался в уважении к своему роду и своему наследию. И появление полукровки навлечёт позор на его род.        Она чувствовала, как в ней зарождается дрожь — вихрится на кончиках её пальцев, распространяясь по телу бегущими мурашками и кусающимся холодом.        — Мне ничего не нужно от вас и вашей семьи. Этот ребёнок, — Гермиона совершенно точно скопировала ранее прозвучавшие от Люциуса Малфоя интонации, — не является «способом манипуляции». И не будет.        Она говорила, чувствуя именно в этот момент непреодолимое, необъяснимое даже для неё самой желание защитить, укрыть и уберечь. Это горело в ней ослепляющим пламенем, взрываясь ярким столпом искрящихся мыслей.        Не позволить причинить вред. Ни за что.        Вероятно, эти чувства очень красочно проявились на её лице, расцветая пышным цветом уверенности и несгибаемости, отражаясь блеском в глазах и крепко сцепленными зубами, но, судя по реакции мистера Малфоя подобное проявление силы духа никак его не впечатлило. Он смотрел на Гермиону так, будто она была заражена драконьей оспой — со смесью отвращения и неприязни.        Смотря прямо в глаза Гермионы, Люциус отогнул край собственной мантии, и перед девушкой на расстоянии вытянутой руки в воздухе застыла колдография.        — Это если вы питаете надежды по поводу благосклонности моего сына.        Гермиона перевела свой взгляд на чёрно-белую карточку — зернистую, с заломленными краями.        Она смотрела на зацикленное изображение. Не отводя взгляда. Ничего не говоря. Смотрела на улицу в Косом переулке, на покосившийся фасад местного отеля, и это было слишком громкое определение для этого места. Смотрела, как высокий молодой человек с огненной шевелюрой обхватывает лицо стоящей напротив него девушки и, всматриваясь какое-то мгновение в её глаза — притягивает ту к себе, впиваясь поцелуем.        Гермиона прикрыла глаза и глубоко вдохнула.        — Чего вы от меня хотите?        И если ранее Люциус Малфой неким образом умудрялся сдерживать свою неприязнь, завуалированно бросая комья грязи в Гермиону, то сейчас его нетерпимость была практически осязаемой.        — Мне всё равно, что вы будете делать. Завтра утром эти фото будут на первой странице Ежедневного Пророка, — он упивался унижением Гермионы, хоть та и старательно продолжала держать лицо. — Драко увидит, что на самом деле представляет собой Гермиона Грейнджер.        И если всё, что ранее вылетало изо рта этого человека, разбивалось вдребезги — задевая, раня, но всё же не достигая цели, то сейчас Люциусу удалось пробить брешь в защите Гермионы. Удалось нанести порез — глубокий, кровоточащий и исходящий болью.        — Это ребёнок Драко, — она не знала, зачем произнесла эту фразу. Не понимала, почему в голосе звучит обида. Она вообще не хотела доказывать что-либо. Ни этому человеку, ни обществу — никому. Но что-то в ней кричало о том, что она не лгунья, рвалось наружу, чтобы кричать об этом каждому, кто усомнится…        — Я не уверен в этом, — Люциус показательно опустил глаза на колдографию. — Ваши действия говорят за себя в любом случае, — следующие слова Люциус прошептал, но Гермиона всё равно услышала их. — Какое возмутительное неуважение, — он сокрушённо покачал головой. — Если вы хоть немного знаете моего сына — вам известно, как он отреагирует на эту публикацию, — он кивнул, скорее, себе, подтверждая собственные слова, нежели застывшей девушке напротив. — Вы перестанете существовать для него. Буквально.        Гермиона слышала, как внутри неё исходит трещинами что-то, сыплется, разбиваясь окровавленными осколками. Она знала, что, если сделает хотя бы один шажок — разбитая жизнь захрустит под её ногами, впиваясь в кожу острыми краями, принося страдания и неразбавленную боль.        — Я достаточно хорошо изучил вас, мисс Грейнджер, и могу с уверенностью сказать, что отступать не в ваших привычках, — Люциус склонил голову, бегая светлыми глазами по её лицу, в очередной раз оценивая её состояние. — Как, собственно, это не свойственно и моему сыну. Поэтому, — он сделал намеренную паузу, и Грейнджер резко затаила дыхание, — если этот ребёнок действительно от Драко — он отберёт его у вас. Даже если ему придётся переступить через женщину, родившую его. И я, как настоящий отец, приму непосредственное участие в этом.        Возможно, Гермиона должна была ощутить страх и смятение, но она была Гермионой Грейнджер, и всё, что она почувствовала — холодную, колющую, всепоглощающую злость.        — Вы мне угрожаете? — она была уверена, что проговорила это сквозь зубы.        — Что вы, как бы я посмел? — видимо, что-то было в её глазах, потому что Люциус слегка сместился в сторону. Противоположную от неё. — Но позвольте предупредить на всякий случай — суды Магической Британии славятся своей справедливостью. И нерасторопностью. Пока вы будете бороться за право опеки, этот ребенок станет достоянием сплетен и пересудов. Об этом будет трубить пресса, а подробности будут обсасываться в каждом доме: от последнего грязного сквиба до администрации самого Министра. Такого будущего вы желаете для своего ребёнка?        Он кивнул лишь, обходя девушку и на ходу захватывая зависшую в воздухе колдографию.        — Вы умная женщина, мисс Грейнждер — я уверен, вы примете правильное решение, — он находился где-то на периферии зрения, но Гермиона смотрела лишь перед собой. — Воспринимайте наш сегодняшний разговор, как маленький подарок с моей стороны, — он хмыкнул, а Гермиона уже готова была рассмеяться ему в лицо, но… — У вас есть всего несколько дней — пока Драко за границей.        Смех заглох в ней, так и не успев сорваться с губ.        Вот значит как, Драко… Вот как… Она так старалась не дать просочиться боли, вызванной этими последними словами. Не позволить понять, что внутри воет всё и покрывается холодом, рубцуя раны. И так одиноко стало в этот момент. Так же, как и в тот вечер, когда он ушёл, оставив её глотать горькие слёзы.        — Но вам об этом он не счёл нужным сообщить, видимо.        Видимо так.        Люциус Малфой ушёл, тихо прикрыв за собой дверь, наверняка преисполненный чувством выполненного долга.        Гермиона же осталась стоять одиноко, обхватив себя руками, пытаясь согреться во вдруг ставшем прохладном кабинете. Вот только эти попытки были тщетны — ведь невозможно согреться, если холод идёт изнутри собственного тела.        Ей понадобилось несколько минут, чтобы принять решение никогда больше не обращаться к лишённому порядочности целителю и не появляться в стенах св. Мунго без крайней необходимости.        Гермиона покинула здание и аппарировала на центральную площадь, примыкающую к Косому переулку.        Она направилась в Гринготтс.              *** Небо затянуло низкими тучами, а поднявшийся за окном ветер угрожал перерасти в настоящий шторм. Ночь обещала быть неспокойной и тревожной. Гермиона проверила задвижку на оконной раме, зажгла несколько свечей и устало, практически падая, присела в своё любимое кресло — мягкое и удобное. Вот только удобства она в этот момент прочувствовать не могла.        Итак, хорошо.        Ты должна быть рассудительной и спокойной — не терять холодность ума и рационально мыслить.        Гермиона откинула голову на мягкую спинку и закрыла глаза, пощипывая переносицу.        Подумай обо всём как бы со стороны. Она глубоко вдохнула, силой воли заставляя себя убрать руку от лица и не приносить самой себе физического вреда.        Я беременна. Во мне растёт ребёнок. Ребёнок Малфоя.        Гермиона распахнула веки, вцепившись пальцами в подлокотники.        Он засунул в меня свой член, кончил внутрь, сперматозоид и яйцеклетка слились в одно целое, и это целое прикрепилось к матке, потом произошло деление, сформировавшее эмбрион.        Девушка протяжно застонала, закрыв лицо руками, качая головой, и её резкий голос, наполненный необъяснимой мукой, прорезал мирную тишину собственной квартиры:        — Как я могу оставаться спокойной, чёрт побери?        Гермиона вцепилась руками в собственные волосы, сжала кулаки и с силой потянула, приветствуя тянущую боль.        Беременна. Его ребёнком. В ней растёт часть Драко Малфоя и часть её самой.        Что делать?        Куда бежать?        Гермиона просто… растерялась. Дождь застучал в окно мелкими хлёсткими каплями, и в какой-то миг этот звук стал невыносимым для неё.        И вполне логичным было бы поговорить с Драко, рассказать ему — он имел право знать — Гермиона прекрасно понимала это. Найти выход, обсудить, подумать. Вместе. Ведь не только она несла ответственность за то, что случилось — они оба были в ответе.        Но вот незадача — она не чувствовала, что может положиться на него. И дело даже не в словах Люциуса, его убеждениях и тревожащих сознание угрозах — Гермионе было плевать на человека, который для неё не значил главным образом ничего.        Проблема была куда более глубокой и опасной.        Гермиона не доверяла Драко Малфою. А в свете последних событий она честно признавалась себе, что помимо этого боялась этого человека. Нет, она знала, что Малфой никогда не причинит ей физический вред — она была предрасположена к насилию в разы больше, чем Малфой.        Грейнджер боялась не этого.        Она боялась его влияния на себя. В том самом, эмоциональном смысле. Гермиона признавала, что терпит поражение по всем фронтам, когда дело касается этого волшебника, видела, как становится зависимой от его отношения, настроения. Мерлин, пары случайно оброненных слов было достаточно, чтобы определить её психическое состояние на целый день.        Она не хотела этого. Не хотела быть открытой книгой: интересной и захватывающей, увлекательной и привлекающей взор яркими картинками. Не хотела быть такой для человека, удерживающего своё сердце под тысячами замков, скрывая тщательно мысли, и который в целом был себе на уме.        Потому что он, перевернув последнюю страничку, поместит книгу в огромную библиотеку, со временем забыв даже полку, где она будет пылиться среди таких же, давно прочитанных и никому не нужных книг.        Вот так.        Резкий всполох зелёного пламени вынудил Гермиону вскрикнуть и подскочить с кресла, в ужасе прикрыв рот рукой, пытаясь подавить вопль ужаса.        Её сердце колотило с такой неимоверной силой, что Гермиона, несмотря на свой испуг, всерьёз забеспокоилась о здоровье маленького органа — видит Мерлин, сегодняшний день пошёл явно не на пользу её состоянию.        И когда из камина, отряхиваясь от остатков летучего порошка, ворча себе под нос нелестные высказывания, вышел Гарри Поттер — Гермиона всё ещё не могла взять под контроль собственные нервы.        Чёрт возьми — она забыла. Забыла, что Гарри должен был зайти сегодня. Гермиона почувствовала некое недовольство, перекликавшееся с необъяснимым чувством вины — её силы были на исходе.        Ей хорошо была известна причина визита, и она слишком устала, чтобы вести светские беседы и быть вежливой, поэтому начала разговор сразу и без лишних церемоний.        — Гарри, — она нервно сжала руки, внимательным взглядом, полным негодования, уставилась на своего друга. — Я уже говорила и повторюсь опять — мне совсем это не нравится. Я не хочу проворачивать что-либо за спиной у Драко. Поттер скривился при упоминании Гермионой имени своего школьного недруга, но, к его чести, не стал сотрясать воздух по этому поводу. Всенародный герой, по совместительству главный аврор Министерства Магической Британии, уже давно смирился с тем, что его лучшая подруга — практически сестра — обладала дурным вкусом на мужчин. Но у каждого свои недостатки, считал Поттер. Вот он, например, терпеть не мог, когда Молли Уизли заявлялась к ним в дом без приглашения, прикрываясь необходимостью поведать Джинни последние новости, повидать своего внука, которого принесла буквально час назад, или притянуть кастрюлю со свежеприготовленным ужином. В один из таких визитов уважаемая мать его жены так и осталась стоять в камине с охапкой непонятных тряпок разного цвета, издав испуганный вопль такой силы, что Гарри от неожиданности едва не вырвал клок волос у Джинни. У своей жены. Сидящей на коленях с его же членом в своей глотке. Глубоко так, по самые яйца. Естественно, Молли Уизли увидела картину во всей красе, так сказать — её дражайшая дочь сидела боком к камину, недвусмысленно двигая головой и придерживая рукой мошонку своего мужа. Стоит ли говорить, что с тех пор они не виделись примерно месяц, и лишь когда Джеймсу исполнился годик — семейство Уизли в полном составе собралось в доме Поттеров, и Гарри целый вечер избегал встреч с Молли. Наверное, и ей было нелегко, так как миссис Уизли никогда больше не пользовалась камином, чтобы переместиться к своей дочери, более того, избегала вообще ступать в гостиную на Гриммо, 12. Гарри не перестал уважать и почитать Молли, но относился к ней более отстранённо, нежели раньше. И ему было стыдно за это. Хотя, если вспомнить, как Джинни едва не откусила ему член, испугавшись крика собственной матери — Гарри быстро избавлялся от любых проявлений угрызений совести. В общем, да — у каждого свои недостатки. Но Малфой…. Он не был достойным мужчиной, претендовавшим на сердце его подруги — по правде говоря, Гарри вообще никого не мог видеть в качестве спутника для Гермионы Грейнджер — слишком уж сложной она была девушкой, слишком педантичной и временами чересчур занудной в своей самоуверенности. И этот чистокровный… Гарри не доверял ему, при этом отдавая должное умению наследника древнейшего рода управлять делами, затыкать звонкой монетой прожжённые его же семьёй в прошлом дыры на теле магического общества. Поттер был достаточно умён и рассудителен, чтобы понимать — этот волшебник полностью соответствует своей фамилии, ведь «Малфой» означает вероломство. Эта семья всегда имела репутацию, на которую намекала их не совсем лестная фамилия, беспринципных людей, ищущих соблазнительной власти и богатства везде, где их только можно найти. Гарри Поттер знал, что это так. Все знали. И Гермиона тоже знала. Но не смогла спастись от сетей, так ловко расставленных бывшим школьным врагом. Гарри знал не понаслышке о всепрощении, поэтому он полностью понимал отсутствие у своей подруги ненависти к Драко. Правда. Но он также видел, как Гермиона менялась. Неуловимо, едва заметно. Это было словно медленно подступающая болезнь — человек выглядел точно так же, как вчера и позавчера, и неделю до этого, но внутри, там, на химическом уровне, невидимом человеческому глазу, уже происходили необратимые процессы, и только вопрос времени, когда этого человека спасти уже не удастся. Поттер искренне, от всего своего сердца и души не хотел видеть возле Гермионы Драко Малфоя. Ни в каком статусе. Никогда. Но и поделать ничего не мог — это было её решение, её выбор и её жизнь. Поттеру лишь оставалось быть молчаливым наблюдателем, испытывающим боль при виде потускневших глаз, утративших свой задорный блеск, теплоту и былой огонь. Она уходила в себя, терялась в своих мыслях, задумчиво вглядываясь в занавешенные тяжёлыми портьерами окна, и Гарри знал — он был уверен, что мысли эти такие же тяжёлые. Такие же тёмные. — Гермиона, — он нетерпеливо выдохнул, не совсем совладав с собственными мыслями. — Я не прошу тебя проворачивать дела за спиной Малфоя. — Расскажи мне о Шольце. Это всё, что меня интересует. — Он вчера был в Центре.        — И?        — И ничего — я столкнулась с ним в коридоре, мы обменялись приветствиями и разошлись. Всё.        Гарри поднёс руку к шраму, скрытому густой чёлкой, и нервно потёр повреждённую кожу. И это был плохой знак. Очень плохой. — Гарри Поттер, что происходит? — с нажимом произнесла Гермиона, чеканя каждое слово. Старший аврор отдёрнул ладонь, видимо, осознав свои действия, и глубоко вдохнул, прежде чем продолжить.        — Есть веские причины полагать, что Шольц незаконно закупает сырьевую вытяжку, переправляя контрабандой в Азию корабли, и потом поставляет на Европейский чёрный рынок многочисленные зелья.        Она уставилась на Поттера, искренне не понимая, к чему тот ведёт. — Ты не знаешь, между Малфоем и Шольцом были заключены какие-либо договоры?        — Они ведут бизнес, Гарри, — медленно произнесла девушка, пристально вглядываясь в лицо Поттера. — Такие люди совершают сделки постоянно, — она не смогла сдержать ядовитой резкости, затопившей её голос. — Разве это незаконно?        — Нет, конечно же, нет, — Поттер обхватил голову руками, и этот жест выдал всю его тщательно скрываемую усталость. — Чёрт, Гермиона, — он провёл рукой по лицу, будто стирая следы истощения. — Сегодня утром в порту было задержано грузовое судно общего назначения. Соответственно маршрутному листу корабль должен был направиться в Индию. — Ладно, — она перевела дыхание. — К чему ты ведёшь?        — При проверке багажа на соответствие заявленного груза в одном из трюмов было обнаружено более чем шестьсот фунтов вытяжки, создание которой совершается исключительно с разрешения Министерства.        Кончик её языка онемел, и Гермионе пришлось пошевелить им в полости рта, чтобы убедиться в том, что она всё ещё способна говорить.        — Кто заказчик? — когда она разлепила губы, чтобы произнести слова, кожа на её губах чувствовалась сухой и потрескавшейся. Воспалённой.        Она не могла дышать. Ей было душно. Она хотела выйти. Или высунуть голову в окно и закричать.        — Кристофер Майклсон, — он произнёс это имя таким тоном, что Гермиона замерла в ожидании его следующих слов. — И такого человека не существует. — Это вопрос времени, когда будет открыто уголовное дело, — парень наклонился к ней, обеспокоенно вглядываясь в лицо девушки. — Поэтому мне важно знать, известно ли тебе об общих делах Шольца и Малфоя. Гермиона резко поднялась с места, разрывая зрительный контакт со старшим аврором, поворачиваясь к нему спиной, нервно заламывая руки. Пытаясь взять своё тело под контроль. Вернуть ровность собственному голосу. Всего один глубокий вдох, сопровождённый болезненным ударом сердца, и девушка вернулась на своё место, старательно игнорируя замельтешившие разноцветные точки перед её глазами.        — Мне ничего не известно, Гарри, — она произнесла это чётко и уверенно, ровно и безапелляционно. — Я всего лишь слежу за законностью экспериментов над магическими существами, что подвергаются исследованиям.        И всё же Гермиона чувствовала, как стена самообладания сыплется и вот-вот падёт, являя миру её дрожащую сущность, ослабленную. Беззащитную. Эта стена и так была не толще обычной картонки, так что…        — Он не стал бы, — девушка прошептала эти слова, опустив глаза, не выдерживая прямого зрительного контакта с собственным другом. И когда Гарри ничего не произнёс в ответ — ей пришлось снова посмотреть на него. У Гарри Поттера была одна занятная особенность — ему не нужно было произносить слова вслух. Выразительно-зелёные глаза всегда были красноречивы настолько, что каждый мог прочесть в них то, что хочет сказать Поттер. Гермиона очень хорошо читала своего друга. И сейчас она жалела об этом — о том, что так хорошо выучила его. Тогда бы она не увидела эту унизительную жалость, полный букет сожалений и отблеск того самого, клишированного — молчаливого аналога «я же говорил». — Нет. Нет. И ещё раз нет, — немного истеричных нот в голосе не так уж и страшно, не важно уже. — Драко потратил годы, чтобы получить лицензию на исследование с последующей разработкой лекарственных средств узкого производства, — Гермиона не замечала, как ускоряется её речь с каждым произнесённым словом. — Он слишком много сил вложил в этот проект и не стал бы рисковать собственной репутацией и я… он бы не…        — Не подставил тебя? Ты это хотела сказать?        Да — она хотела бы сказать ему именно это. Чётко, уверенно и без единой капли сомнения. Но… — Во всей магической Британии только Малфой занимается производством вытяжки из плесени бундимунов с последующим синтезом с растительными волокнами. Иногда Гарри Поттер был жесток. Он говорил правду, рубя с плеча — бросая в лицо собеседнику, обнажая факты, тем самым сдирая пелену неведения с каждого слепца, вынуждая прозреть — пусть даже и правда выжжет сетчатку по итогу. — Малфоя тяжело назвать образчиком законопослушного гражданина, Гермиона, — тихо произнёс Поттер. — Тебе ли не знать об этом. Тихий стук в оконную раму остался незамеченным ни ведьмой, вцепившейся мёртвой хватки в подлокотники кресла, что словно силой удерживала своё тело в положении сидя, ни молодым волшебником, сгорбленным и норовившим время от времени потереть собственный лоб. — И всё же, Гарри, это знание не даёт тебе право судить о человеке. Тем более без весомых доказательств, и, как я понимаю — ты таковыми не располагаешь.        — Гермиона, — его голос звучал устало, — если мои предположения окажутся правдой — тебе придётся давать показания против него. Это было слишком. Гермиона чувствовала себя настолько вымотанной, настолько усталой. Больной. Так, будто некто проделал в ней маленькую дыру и неуёмная энергия покидала её тело тоненькой, невидимой струйкой. Истощая. Придавливая Гермиону к земле, вынуждая упасть на колени, а потом и вовсе рухнуть бездыханным телом, поднимая столп пыли.        — Гарри, тебе лучше уйти сейчас, — она позволила истощению проникнуть в собственный голос, не в силах бороться больше. — Пожалуйста, я очень устала. Он говорил ей какие-то слова, спрашивал, пытался что-то объяснить, но лишь тишина отвечала ему. И он ушёл. Обещая прийти к ней утром — эту фразу её мозг зафиксировал весьма чётко. С ней осталась только пустота. Тишина обволакивала поникшую женскую фигуру, стекая по её плечах, словно талая вода. Впервые в жизни Гермиона захотела убежать: скрыться от всего мира, от нависших проблем, сожалений, убеждений. От своего сердца. Она хотела убежать, не оглядываясь назад. Настойчивый стук в оконную раму вынудил девушку поднять глаза и рассмотреть очертания огромного филина — весьма устрашающего на фоне разыгравшейся слетевшей с катушек погоды. Гермиона поднялась и медленно прошла к окну. Она думала: нормально ли то, что в данный момент в ней нет совершенно никаких эмоций? Гермиона знала, кому принадлежит эта птица, знала, что та принесла письмо от него, но была совершенно равнодушна. Пустая. Безразличная. Совершенно привычно филин хлопнул крылом и, не дожидаясь ответа, улетел восвояси, превозмогая порывы ветра и мелко моросящий дождь. Холодный воздух прикоснулся к разгорячённому лицу, остужая кожу. Гермиона только сейчас поняла, что та горела. Но когда она распечатала плотный пергамент — её нижняя губа предательски задрожала, а на глаза навернулись слёзы.        «Отель Пера Палас, воскресенье. 20.00»        Сегодня была пятница.        Какое-то время Гермиона непрерывно смотрела на изящно выведенные буквы, но когда события этого дня, поджидающие её одиночества, наконец догнали её — она просто расплакалась. Грейнджер плакала так, как никогда раньше не плакала — захлебываясь рыданиями, вжав лицо в собственные руки, навзрыд, буквально умываясь концентрированной солью, разбавленной в её слезах.        И когда рыдания утихли, сменяясь нервными всхлипами, а глаза опухли от пролитых слёз — Гермиона Грейнджер поднялась с маленького диванчика в собственной гостиной и направилась в гардеробную. Она спешно раздвинула плотный ряд одежды и нырнула в дальний угол вмонтированных в стену полок.        Безошибочно нащупав нужную вещь, потрёпанную временем, но не потерявшую своих волшебных свойств, девушка методично, обходя каждую комнату, складывала в бездонную, видавшую виды сумочку самые необходимые вещи.        И когда Гермиона вернулась в гостиную — ещё полчаса потратила на два письма: и если первое ей удалось написать, не дрогнув, то с написанием второго она испытывала явные трудности.        «Джинни, мне нужно уехать. Я не могу объяснить причину — не сейчас, по крайней мере. Поверь, мне нужно покинуть вас на неопределённый срок. Прошу тебя — не ищите меня. Ты должна пресечь любые попытки Гарри и Рона податься на мои поиски. Пожалуйста.        Р.S. Он не сделал мне ничего плохого…        Рука девушки дрогнула, и точка в конце предложения расплывалась огромной каплей.        Он просто сделал мне ребёнка — всего-то. Гермиона зажмурилась на мгновение и продолжила писать:        … и я клянусь тебе, что это действительно так — не нужно проклинать его. Я обещаю, что найду возможность связаться с тобой. Спустя какое-то время. »        Первое письмо Гермиона отправила сразу же — игнорируя явное недовольство маленькой сипухи.        С завтрашнего дня она будет официально безработной.        Это было странно осознавать — она приложила столько усилий, чтобы занять эту должность. Так старалась пробиться выше — взбиралась по карьерной лестницу упорно, вооружившись трудолюбием и усердием. Гермиона недобро усмехнулась собственным мыслям.        Старалась, старалась — и вот как всё закончилось.        Переведя дыхание, девушка оставила пергамент, предназначенный для Джинни, на журнальном столике возле камина. Она не стала закрывать доступ в собственную квартиру. Не видела смысла.        Она всё же не удержалась — обвела взглядом место, что стало её личным фортом, неприступной крепостью — местом, хранившем столько тайн, слёз и звуков смеха, сокрушённых рыданий и несдерживаемых стонов… Стены этой квартиры видели слишком много и слышали не меньше.        Глубокий вдох, крепко сжатая в руках сумочка и аппарация.        Никаких раздумий, никаких сомнений — она решилась на это ещё в тот момент, как Гарри заявился к ней с расспросами о Малфое. Нет, она подумала об этом в тот самый миг, как закрылась дверь за Люциусом Малфоем. Размышляла, добираясь к разрешённому месту для аппараций, направляясь в Гринготтос. Она думала об этом, когда врала своему другу. Обдумывала, бросая в бездонную сумку деньги, зачарованные документы и вещи первой необходимости. И вот она здесь. В Центре разработки и экспериментальных исследований. Принадлежащем Драко Малфою.        У неё был доступ к этому месту, и, думая об этом, Гермиона невесело хмыкнула.        Что ж, хотя бы это он ей дал.        Несколько лестничных пролётов, и она уже в подвале.        Гермиона знала, что там — видит Мерлин, она была готова к этому. И когда лёгким взмахом палочки она прорезала одну из картонных коробок — вид многочисленных пакетов с тёмно-зелёной субстанцией не вызвали у неё ничего. Ничего, кроме отвращения.        Отвращения к нему.        Поднятая рука, направленная на стройный ряд коробок, и лишь одно заклинание, произнесённое так легко и непринуждённо.        — Бомбарда Максима.        Гермиона даже не потрудилась закрыть за собой складскую дверь, взбегая по лестнице, ведущей на этаж, где находился кабинет Драко Малфоя.        Должно ли вызывать удивление то, что он не считал нужным запечатывать кабинет сложной магией?        Но ничего — она исправит это.        Было легко взломать стандартный замок и проникнуть в его кабинет — сложно было не упасть на пол и не забиться в истерике, так как его запах ударил в нос с такой силой — что Гермиона едва смогла устоять на ногах.        Стена за её спиной смогла подарить девушке обманчивую уверенность в собственной силе, приняв на себя вес её тела.        Гермиона не смотрела на широкий дубовый стол, темнеющий напротив широкого окна, не обращала внимание на кожаный диван и огромный стеллаж, забитый всевозможными свитками и папками.        Не смотрела, чтобы не вспоминать.        В последний раз втянув себя концентрированный воздух и подняв палочку, Гермиона попятилась прочь из этого помещения. Она старательно делала вид, что её рука не дрожит, а зрение сохраняет остроту. Вдох. Нарисованный в воздухе незавершённый перевёрнутый треугольник. — Редукто. Книжный шкаф разлетелся в щепки, запуская лёгкие листы пергамента парить в воздухе невесомыми самолётиками — плавно, медленно и мягко. Гермиона часто заморгала, не позволяя рези в глазах превратиться в нечто иное — то, что проливается жидкой солью, прочерчивая ровные линии на щеках. Не позволяя дрогнуть руке, а пальцам опустить волшебное древко, прекращая посылать разрушающую магию. Не позволяя… — Редукто. Редукто. Редукто. Выдох-вдох. Выдох-вдох. Она стояла среди разрухи, беспорядка — созданного ею же хаоса. И ничего не чувствовала. Ни вины, ни боли, ни отчаянья. Лишь пустота. Вдох. Движение палочкой, словно имитация огонька полыхающей свечи. — Инсендио. Выдох. Бумажные самолётики вспыхнули яркой зарницей, обугливаясь по краям и достигая пола чёрным пеплом. Зажмуренные крепко-накрепко глаза и снова. Вдох.        Движение палочкой, словно незавершённый прямоугольник с прерванной линией.        — Коллопортус.        Выдох.        И, оставив за собой запечатанный магией кабинет — бежать. Быстро, набирая скорость, закрыв рот рукой с болтающейся сумкой на запястье — больно бьющей по руке при каждом ускоряющемся шаге. У Драко Малфоя было достаточно недоброжелателей — пожар в главном офисе, в кабинете монополиста, не будет чем-то из ряда вон выходящем. Она знала, что общество изойдёт в пене, выдвигая разные версии, одна изощрённей другой: от мелкого хулиганства до скрытого предупреждения от конкурентов. Гермиона была уверена, что Малфой в любом случае выкрутит это событие в угодную для него сторону. Но вот только Гарри… Гарри поймёт, кто уничтожил улики — документальные, по крайней мере. Она предала человека, которого знала больше десяти лет ради того, кого она, оказывается, не знала совсем.        Лгунья и лицемерная предательница.        Но она не увидит в глазах Гарри разочарования, не услышит обвинительных слов и не утонет во всеобщем презрении — потому что будет далеко.        — Это мой тебе прощальный подарок, Драко Малфой, — прошептала Гермиона себе под нос, игнорируя колющую боль в правом боку, покидая пределы Центра. Она позволила себе несколько мгновений покоя, остановившись и переведя дыхание. Гермиона смотрела на вычурное строение из тёмного камня, что в ночных сумерках выглядело зловеще и пугающе. Как и его владелец. Её взгляд застыл на одном из многочисленных окон, там, где сейчас чувствовался запах гари, там, где обнаружат лишь пепелище.        Ей бы хотелось забыть его. Стереть из своей памяти, как грязное пятнышко на белой блузке — одним взмахом волшебного древка, одним заклинанием. Но она знала, что это невозможно. Как невозможно остановить приход зимы, развеять грозовые тучи или смотреть на огромный шрам на руке, совершенно не помня, что именно стало причиной его возникновения. Она не плакала — все слёзы остались там, в тишине её маленькой уютной квартиры. Сейчас Гермиона была полна решимости, и, наверное, ей это нравилось. Нравилось найти в себе ту, которой она была всегда — сильной, храброй и несгибаемой. И пусть страх порой сковывал мышцы, а паника брала верх над голосом разума — Гермиона шла вперёд. Не благодаря, а вопреки.        Пришло время вспомнить, кто она такая и кем являлась.        Живот скрутило, а к горлу подкатила очередная волна горечи, и Гермиона инстинктивно приложила к нему свою руку. — Не бойся, малыш — мама защитит тебя и никому не отдаст. Взмах палочкой, как последний марш, как прощание — с прошлой жизнью, мечтами и надеждами. С прошлой собой. Глубокий вдох, крепко сжатая в руках сумочка и аппарация.