Амнезия

      Мне стоит злиться на неё, я даже уговариваю себя это делать, но не могу. Ведь, оправдание есть всему, что она творит в этих стенах, ей больно, ей страшно, трудно поверить, что это о Вилланель. Я изучаю её ухо, такое сложное, Дарвинский бугорок очарователен, в мочке один прокол. Самая трогательная родинка на её теле находится чуть ниже кончика брови, она делает её лицо таким юным и изысканным. Хотя, я не видела её тело целиком, пусть будет исходя из того, что видела… И без того густые брови сейчас получили полную свободу. По ровной площадке носа хочется провести кончиком пальца. Её лицо бледное, ему не хватает солнца и свободы. Ресницы встрепенулись, когда я прижалась губами к щеке. Я уже слышала шум в коридоре, знала, что сейчас её всё равно разбудят, лучше, это сделаю я.       — Ева.       — У тебя отличная память, — улыбнулась я.       — Смеёшься?       — Доброе утро, — растянула я, целуя дальше, по линии скул.       — Доброе, — выдохнула она, зажмурившись от боли, я поцеловала в образовавшиеся морщинки вокруг глаз.       — Чем я могу тебе помочь?       — Ничем, — выдохнув ещё раз, она всхлипнула, я схватила слезу губами, — Сейчас принесут препараты.        Может, я зря её разбудила, теперь она вынуждена мучиться, в ожидании обезболивающих. Я не знала, с чего начинается её утро, мне очень жаль, может, отвлечь разговором?       — Я не стала говорить это вчера, но послушай меня сейчас, хорошо? Тебе нужно побыть здесь ещё какое-то время, я не справлюсь с тобой вне этих стен, тебе нужны препараты, перевязки, будут физиотерапевтические упражнения, анализы. Я буду рядом с тобой все часы посещения. Знаешь, что я хочу услышать сейчас? Что ты сделаешь это, справишься, потерпишь, что не будешь изводить меня, не будешь пугать как вчера. Ты слушаешь меня? — у меня возникло сомнение, ведь она, не моргая, смотрела в потолок.       — Да. Оставляй меня.       — Мне тоже будет тяжело. Но, знаешь, время никогда нам не мешало, мы часто расходились, не видели друг друга месяцами, но в мыслях, — я прильнула губами к её виску, оставила поцелуй и погладила по лицу, — Держали друг друга в заложниках.       — Тебе приснились кошмары?       — Эмм, нет. Но, возможно, я не спала, как следует, тут тесно, и я переживала, как бы не задеть тебя во сне.       — А мне приснился странный сон, он будто из прошлого, нашего прошлого, мы стояли на мосту, под нами была Темза, за спиной машины, люди, шумно, но я слушала тебя, ты улыбалась. Я очень хотела запомнить все слова из этого сна. Кажется, ты сказала мне про моё лицо, что в своём будущем ты видишь только его.       — А ты сказала, что это прекрасное лицо.       — Ева, это что, было с нами? Я ответила так во сне!       — И в реальности.       — Память вернётся именно так? Это так странно, как я пойму, что было по-настоящему, а что просто сон?       — Я не знаю, как это работает. Тебе приснилось что-то ещё?       — Ты как будто не рада за меня. Это же не сон, воспоминание!       — Если бы можно было выбрать, что вспомнить, а что стереть…       — Я не боюсь узнать себя.       — Поговори об этом с психологом.       — Ты можешь помочь мне? Я не знаю, как описать ему свои чувства, а жаловаться на их отсутствие – значит продлить своё нахождение здесь. Чаще всего, я ничего не чувствую, что-то происходит во мне, но не выходит наружу, или наоборот, что-то извне, словно не попадает в меня. Это внешняя и внутренняя пустота как засасывающая воронка. Но при этом, я хочу действий, хочу сделать что-то, чтобы ощутить хоть что-то. И вчера… Ты сказала, что оставишь меня, и это вызвало эмоции во мне, и они нашли выход. Когда я с тобой…       — Я знаю. Со мной ты чувствуешь. Знаешь, я тоже не могу поговорить с психологом нормально, ведь многое просто не для посторонних ушей. Мне приходится врать, замалчивать, выдумывать. Ты тоже можешь выдумать, представь вместо себя кого-то другого и опиши его состояние, или посмотри на себя со стороны. Например, сейчас тебе больно из-за ран, тоскливо из-за отсутствия здесь развлечений, тебе душно, потому что ты давно не была на улице, тебе тревожно из-за потери памяти. Ты боишься, потому что тебе кажется, что ты одна в этом мире. Ты испытываешь чувства к человеку, что рядом и поддерживает тебя, ты знаешь, что любила, и очень хочешь вернуть себе полноту этих ощущений. Но только ни за что не соглашайся рисовать, серьёзно, он может попросить тебя об этом.       — Возможно, я неплохо рисую.       — Он сделает выводы даже по тому, как ты будешь водить карандашом по бумаге. Думаю, он будет спрашивать тебя о том, что ты запоминаешь сейчас, чем занимаешь свою голову, о чём думаешь. Пустота это на самом деле большое количество неопределённости, выносить её невозможно, он знает, что ты начала её заполнять, это потребность. Вчера ты сказала мне, что думала о крови.       — О её толчках из тела и брызгах.       — Эта тема под запретом, ничего подобного ему не говори. Расскажи о сюжете фильма, или про книги, что мы успели прочесть. Мы же с тобой их обсуждали, у тебя есть мнение, своё, абсолютно на всё. Вот и высказывай его! Поговори о том, как тебе не нравится здесь еда. Самые обычные вещи, чтобы стать скучной, ему не интересно будет всё это слушать.       — Давно ты изучила меня?       — Тебя? Это невозможно. Мне всей жизни не хватит, чтобы изучить тебя, это удивительно, это означает, что мне с тобой никогда не будет скучно, понимаешь?       — Спасибо за помощь.       — Ну, если я не могу помочь с болью, то, хоть так…       — Кажется, болело меньше, когда ты целовала.       — Притворщица.       — Надо проверить, на чём ты остановилась?       — К тебе скоро зайдут, не будем их смущать.       — Ты что, уходишь?       — Я зайду после завтрака.        Эта рука, что задерживает меня, я поворачиваюсь и наклоняюсь, чтобы поцеловать мягкие губы напоследок, нашариваю мягкую игрушку и меняюсь с ней местами.       — Присмотрите друг за другом, скоро увидимся.

***

       В моей палате много света, я опускаю жалюзи, утренние процедуры здесь быстро превратились в рутину, раздражает даже щётка, стандартная, больничная, с отвратной, жёсткой щетиной. Эбигейл дольше обычного наблюдает за медсестрой, что меняет мне повязку.       — Уверена, что готова к выписке?       — Да, с такой болью я справлюсь дома, у меня нет страховки, и каждый день здесь обходится в большую сумму, но Оксана должна продолжить лечение.       — Мы о ней позаботимся, — добродушно, кивнула она, и я заметила в её лице толику радости.       — Мы с ней вместе, мы пара, не знаю, что случилось тогда, — многозначительно подняв брови, я посмотрела на медсестру, что стала свидетелем этого разговора, и Эбигейл тут же попросила её выйти.       — Я её не принуждала, Ева, она захотела этого сама.       — Я найду с кем поговорить здесь об этом, если ты притронешься к ней вновь не в лечебных целях.       — А если она сама?       — Ей это больше не интересно.       — Хорошо, Ева, я тебя поняла, выписка завтра с девяти утра, я напишу тебе рекомендации и дам рецепт на болеутоляющее.       — Спасибо за понимание.        Эбигейл вышла, и я свободно вздохнула. Я никогда не была достаточно смелой, чтобы расставлять границы перед людьми, указывать им на что-то, ставить на место. Но, я намерена в этот раз защищать нас от всех, никому не позволяя вмешиваться. Меня вдохновил такой поступок, я почувствовала себя сильнее, но всё это ушло из-под ног, когда на пути к Вилланель меня остановила медсестра и сказала, что с ней беседуют полицейские. Двадцать минут я тряслась у её палаты, а затем настала моя очередь. Мы заняли небольшой диван и кресло в коридоре, должно быть, в моих глазах плескалась чистая, ничем не разбавленная паника, они начали осторожно, но я тут же прервала их.       — Я могу воспользоваться услугами адвоката?       — Да, вы можете обзавестись платным барристером, или попросить помощи у государства. Я как офицер полиции не составляю протокол, только пишу отчёт, собираю информацию, что станет содержанием доказательства в судебном заседании. Было бы отлично, получить от вас несколько фактов о произошедшем. Пока у нас есть только двое потерпевших, с серьёзными ранениями, экспертиза пуль, отчёт спасателей и больницы. Состояние Оксаны не делает её надёжным свидетелем, на самом деле, она не помнит ничего, а от вас мы не увидели заявления, как и показаний.       — Что если, я не хочу расследования? Или, я ничего не помню о том вечере?       — Вас могли убить, вовсе не интересно, кто? А если вы знаете кто, разве он не должен понести наказание?       — Я не знаю, кто это был, и больно было настолько, что я даже не помню, как нас спасали.       — Вы были в воде? Вас приняли на борт службы спасения сырыми.       — Знаете хороших барристеров? Номер, емейл, адрес?       — Советуем вам хорошо подумать, прежде чем отказываться от нашей помощи, это может стать делом против вас.       — Пожалуй, придётся гуглить и верить рейтингу. Поговорим в следующий раз в его компании, хорошо?       — У нас есть информация о вашей выписке, можно узнать, по какому адресу вы будете проживать?       — Я не знаю.       — Пока вы не предоставите адрес, и мы не свяжемся с кем-то, чтобы подтвердить эту информацию, вас не выпишут.       — Это законно?       — Скрываться от правосудия?       — Я не собираюсь сбегать.       — А очень похоже, выписка завтра?       — Я предоставлю адрес уже сегодня.       — Передадите администратору, она со мной свяжется, выздоравливайте.       — Хорошего дня, офицеры.        Всё, что мне сейчас было необходимо, это обнять Вилланель. Я вошла в палату, плотно закрыла дверь, забралась на койку и прижалась к ней. Она недоумённо держала руки поднятыми, а затем опустила, обняв меня в ответ.       — Почему они не могут оставить нас в покое? — это даже не вопрос, а скорее, желание, сказанное вслух.       — Почему ты не можешь рассказать им о случившемся?       — Тогда мы будем в опасности.       — Я с ними мило побеседовала о погоде, применяю твои советы.       — Я совершила ошибку, когда начала с ними говорить, теперь они знают, что я могу что-то рассказать.       — Ты скрываешь всё от меня, от полиции, как тебе живётся с такими секретами?        Устроившись рядом, я уставилась в потолок, словно там были ответы.       — Весьма паршиво. Но если я хочу другой жизни для нас, то должна сделать всё от меня зависящее, чтобы не запустить все события по новому кругу. Я палка в колёсах, застрявшая шестерёнка, я та, что остановила адскую машину. Поэтому, пожалуйста, Оксана, верь мне, когда я говорю, что знаю, что для нас лучше.       — Хорошо, Ева, но у меня тоже есть просьба. Не мешай мне вспоминать себя и нас. Скрывай события, защищай, раз знаешь, что для нас лучше, но помогай вспоминать что-то хорошее.       — А если ничего хорошего не было?       — Во мне?       — Ты была жестокой, требовательной, одержимой, сверхэпатажной, чрезмерно дерзкой и пренебрежительной к людям. Ты была загадкой, спонтанной, мятежной, необузданной, расчётливой, холодной, опасной. Что-то из этого потянет на «хорошо» или хотя бы сносно?        Тишина в ответ, потолок стал ближе, давят стены, обстановка, что-то внутри, я ищу спасение в прикосновении к Вилланель, но она отворачивается. Её задело, что она не так хороша, как представляла себе? Насколько опасно было сейчас дать ей эту информацию? Сформировать её представление о прошлой жизни? Это её напугает, и она пойдёт в обратную сторону, желая не допустить ошибок прошлого, или это отличный ориентир на восстановление прошлой себя? Я прижимаюсь щекой к её спине, слышу сердцебиение, в той лодке, с Пэм, я молилась, чтобы её сердце билось. Она просто не понимает, как мало нужно для счастья, она не помнит самого важного, как пожертвовала собой, спасая меня. Я была для неё чем-то особенным в жизни, одним большим исключением, возможно.       — Будет справедливо сказать, кем была я. Чёрно-белой, среди разноцветных, замкнутой, одинокой, такой же одержимой, как ты. Недальновидной, потерявшей страх, одурманенной жалкими успехами, потерянной. Я не раз была тобой и совершала ужасные поступки. Но самое важное, что ты должна знать и помнить, я выбирала тебя чаще, чем себя. Так вышло, что мы друг для друга были самым сильным вызовом в жизни. Я менялась для тебя, ты меняла себя.        Вилланель повернулась, изучив меня глазами, словно сканируя, сделала усилие над собой, чтобы приподняться на локте, взяла моё лицо за челюсть, надавила пальцами так, что я разомкнула губы, и прижалась к ним своими губами. Я почувствовала гудение в теле, это происходит каждый раз, как она меня касается. Кончик холодного носа согревается на моей щеке, она долго держит мою нижнюю губу в захвате, а затем переходит на верхнюю, теперь и я могу сомкнуть губы, соединив нас. Её горячий рот, и то, что меня вгоняет в краску, это её язык, юркий, требовательный, изучающий. От него всё начинает ныть, низ живота наполняется теплом, бельё намокает, возле ушей словно открытый огонь, они горят. Возбудиться с ней так легко, я ещё помню, как на уровне животного инстинкта это срабатывало с мужчинами, но с ней, это что-то другое. У этого есть желание, страсть, потребность, у этого есть ноты зависимости, это весьма сойдёт за наркотик. Её слюна, её чувственные губы, мои ноги сами по себе расходятся, провожу рукой по своему наэлектризованному телу, забираюсь рукой в штаны. Вилланель убирает свою хватку пальцев с моих скул, смотрит вниз, оценивая то, что я делаю. В её глазах: озорство, боль и вожделение, сверкает как янтарь на солнце. И что мы делаем? Прячем свои взгляды друг от друга, погружаемся в поцелуй и каждая в себя. Мне хватало мастурбации в жизни, особенно в последние годы, связанные разными вариациями фантазий о ней, в этом я сильна, себя я знаю. А вот Вилланель, не зная себя, действует резко и быстро, она первая начинает задыхаться в поцелуе. Я оставляю себя, перебираясь рукой в её штаны, поцелуй застыл, только кончик её языка дрожал на моём, когда я надавила на её пальцы и стала нежно их потирать, чтобы она повторяла и ласкала себя неспешно. Меня разрывает внутри от желания высказать кому-то, что секс с ней такой же необычный, как и наш союз, что-то за пределами понимания. Я так чувствую себя важной, особенной, любимой, ведь, всё это не может существовать только ради желания кончить? Когда урок усвоен, я готова вернуться к себе, но скользкие пальцы Вилланель оказываются поверх моих, и прижимают к горячей плоти.       — Пожалуйста, Ева, — простонала она, покидая мои губы.        Жаркий поцелуй оказался на моей шее, у меня заныл копчик, всё интенсивнее заклокотало и затребовало движений, и Вилланель восполнила эту нехватку собой. Оставив мои пальцы в своём белье, она оказалась в моём, и мы довели друг друга до оргазма, почти синхронно погружаясь в него.        Утро подошло к концу самым немыслимым образом, нам повезло, что никто не зашёл в палату. Я не знаю, сколько боли вытерпела Вилланель, чтобы всё это имело место быть, но она осталась без сил и тут же заснула. Я тихо покинула её палату.        У себя, я набрала Юсуфа и выждала длинные гудки.       — Соскучилась по мне?       — Привет, ну что там с домом?       — Есть несколько вариантов, хочешь, я приеду к тебе ближе к вечеру? Покажу, что удалось найти.       — Хорошо, и привези мне чего-нибудь сладкого и вредного.       — Да, я возьму себя с собой.       — О, не надо твоих шуточек, ты понял, о чём я!       — Скоро увидимся, если что-то ещё нужно, пиши, я захвачу.       — Жду тебя.        День только начинался, но мне следовало многое обдумать, во многом разобраться и прийти в себя после спонтанного секса в палате Оксаны. Это был ход отчаяния и страха с её стороны, она не знает, насколько нужна мне, насколько мне можно верить, и в игру вступает секс. Если нам хорошо в постели, то узел будет туже? У нас не было постели, фургон и койка в больнице, у нас неполноценный секс, мы даже не раздевались, хотя желание прижаться всем своим телом к её телу давно прожигает мне мозг. Я бы предпочла даже отменить секс, только бы почувствовать всей поверхностью своего тела её кожу. Стоит признаться себе честно в том, что пока мы только лазаем друг другу в трусы. Возможно, Эбигейл получила даже больше, чем я, ревность вновь давит на газ, но я глушу мотор, распахнув перед собой книгу, успокойся, Ева, смотри на текст, соберись, и задумайся о том, как обеспечить себе и ей безопасность.        Я рада видеть Юсуфа, его кожаная куртка пахнет свежей улицей и дождём, его волосы завились сильнее от того, что промокли. Он с радостью скинул верх, остался в футболке и уселся на мою койку, разбирая то, что привёз.       — Печенье пойдёт? И пару пачек чипсов. Ещё Пэм передала одежду, сказала, это для Вилланель.       — Оксаны, хорошо? Я больше не зову её Вилланель.       — У вас какие-то больничные, ролевые игры? Можно с вами?       — Я не потяну двоих.       — Серьёзно? А я бы попробовал справиться.       — У тебя исключительно похабные мысли? Снизь градус.       — Я неравнодушен к больничной одежде, под такими штанами можно не носить бельё.       — Давай поговорим по делу. К нам приходили полицейские с утра, хотели больше подробностей для отчёта, они не оставят это дело. От Оксаны они ничего пока не добьются, но они прощупывают меня, в то, что нас ограбили, поверить сложно, их не устраивает такой вариант. Я хотела выписаться завтра, но им нужен адрес, место, где они смогут в любой момент меня найти и допросить. Без адреса они не отпустят.       — Ты можешь просто уйти, сбежать, хоть сейчас, никто не охраняет тебя.       — А Оксана? Она не может уйти, ей всё ещё необходим уход и лечение.       — Разве она не выпутывалась из всего самостоятельно? Ты рассказывала мне, она не пропадёт, идём.       — Юсуф, я не могу, я не стану бросать её.       — Она вылечится, и мы её заберём.       — Ты кажется не понимаешь, я её не оставлю даже на день.       — Я знал, что ты ей одержима, но чтобы настолько! Выбери себя! Валим отсюда, она простит тебя позже.       — Прежде, чем действовать импульсивно, можно рассмотреть адекватные варианты.       — С каких пор ты так делаешь?       — С тех пор как из меня вытащили очередную пулю, я цела, вроде как привыкать начинаю, но нарваться на смертельную пулю вполне реально, сделав неверные шаги. Так что, какие варианты с домами? И полицией?        Открыв чипсы, я наблюдала за тем, как Юсуф, непонятно по какой причине, делал так, как я попросила. Мы посмотрели дома, и я остановилась на одном конкретном. Он требовал ремонта и вложений меньше остальных, отдалённый район Лондона, на границе с лесополосой, приятная глушь, горячая, холодная вода, два этажа, есть даже камин. Территория неухоженная, с крышей могут быть проблемы, откровенно пугающий чердак. Но, это лучший вариант. Юсуф при мне звонит агенту и даёт согласие на съём. Останется подписать бумаги, я сама завтра доеду, и передать адрес полиции, а Юсуф подтвердит, что я буду проживать там. Мы плотно занялись всеми вариантами дальнейших действий, как можно остановить расследование, не довести всё до суда, и просто остаться пострадавшими при странных обстоятельствах. Юсуф так отвлёк меня, что я сама не заметила, как засмеялась, так странно было вновь почувствовать себя живой, но тут же пожалеть об этом. В палату вошла Вилланель, и увидев меня в компании Юсуфа, пачки чипсов и смеха, хотела развернуться и уйти.       — Стой! Эй, подожди!       — Да тебе и так неплохо, — сказала обиженно она, перетаптываясь с ноги на ногу, опять не воспользовалась колёсами, нужно её усадить.       — Подойди ко мне, пожалуйста.       — Уверена? Ты так много и сумбурно жестикулировала, смеялась, вам здесь отлично без меня.       — Перестань. Познакомься с Юсуфом, он мой друг.       — Я знала его раньше?       — Нет, не знала.       — Это он принёс цветы и плюшевую дрянь?       — Оксана! Прости её, тут царит особенное настроение, — оправдалась я перед Юсуфом.       — Ревности? — усмехнулся он.       — Ревновать к тебе? Твоя голова похожа на отличный ёрш, и столько щетины!       — Может, ты не в курсе, но Ева не против растительности на лице, да и на других частях тела. У её мужа были отличные…       — Юсуф! Заткнись! — пихнув его, я поднялась, чтобы остановить это.       — Усы. У него были усы, они словно крепились к его лицу — ириске.       — О, так у тебя частичная амнезия? Как тебе просветы?       — Юсуф, заткнись, наконец! Оба прекратите!       — Еве не нравится, когда я что-то вспоминаю. Боюсь, вспомни я что-то не то, и она огреет меня чем-то тяжелым по голове.       — Она любит хорошенько врезать, будь с ней аккуратнее.       — Может, уйти, не такая уж и плохая идея, я зайду к тебе позже, — предложила я Вилланель.       — Нет, пожалуй, я останусь. Что вы тут так активно обсуждали?       — Мы закончили, Юсуфу пора.        Повисла тишина, эти оба отлично поняли, что я против того, чтобы они общались, и находились в одном месте. По моему прожигающему взгляду Юсуф сделал вывод, что уйти ему стоит немедленно. Я благодарю его за помощь, он обнимает меня. Адрес администратору он передаст, на вопросы полиции ответит, предлагает забрать меня завтра, я соглашаюсь.        Вилланель во время этого короткого разговора, поднимает подушки на моей койке и садится, зашуршав упаковкой печенья. Когда Юсуф вышел за дверь, я думала, Вилланель нападёт на меня с расспросами, но она молча изучала что-то на упаковке.       — Испанский: harina de trigo, azúcar granulada, grasa vegetal, agua, cacao en polvo, almidón de maíz, jarabe de glucosa y fructosa, saborizante «Vainillina». Французский: farine de blé, sucre granulé, graisse végétale, eau, poudre de cacao, amidon de maïs, sirop de glucose-fructose, arôme «Vanilline». Немецкий: Weizenmehl, Kristallzucker, Pflanzenfett, Wasser, Kakaopulver, Maisstärke, Glukose-Fructose-Sirup, Vanillin-Aroma. О, тут есть и на русском!       — Достаточно, для меня это набор звуков.       — Откуда я знаю столько языков?       — У тебя было много свободного времени на их изучение?       — А цель?       — Читать состав печенья?       — Ева! Я серьёзно, кто может таким похвастаться? Как? Почему это сохранилось в моей памяти?       — Тебе действительно лучше спрашивать это у врачей.       — Отталкиваешь в очередной раз? Тот самый момент, когда ты считаешь, что мне лучше не знать, понятно. Нам есть о чём поговорить и без этого. Вот он значит какой, друг с привилегиями. И как, он был хорош в постели?       — Мы работали вместе и просто снимали напряжение время от времени, без каких-либо обязательств и чувств.       — Он так возбуждённо смотрит на тебя, может, у тебя к нему их нет, но у него…       — Юсуф поможет нам с домом и полицией, не более.       — Поможет за просто так? По доброте душевной? Да он хочет тебя!       — Мне хватает твоего эретичного взгляда.       — Это что значит? Эретичный?       — Отличающийся повышенной нервно-психической возбудимостью и раздражительностью.       — Я запомню, не знала, что смотрю на тебя так. А как я смотрела на тебя раньше чаще всего?       — Как на добычу? На игрушку, что можно повозить по полу, позабавиться и сбежать.       — Знаешь, я всё больше ненавижу прошлое. Не знаю, почему меня с таким опозданием стало тошнить от себя?       — Такие мысли не помогут тебе идти дальше. Не ищи себя в прошлом, подумай о том, что пустота, возможно, защищает тебя, играя роль некой лакуной между болью и тобой.       — Измени меня.        Это прозвучало так искренне, и если бы она при этом не уплетала печенье, ещё бы и выглядело так. Я села рядом, прекрасно представляя, чем это может закончиться.       — О таком ты меня ещё не просила, ты считала, что сама совсем справишься, и меняться пробовала сама. Если ты позволишь, я приложу все свои силы.       — Только, не бросай меня.       — Почему ты думаешь, что я смогу?       — Завтра ты уедешь отсюда, и тебе будет легче разобраться во всём, и понять, что, такая как я, тебе не нужна, — Вилланель отложила печенье и смахнула с себя крошки.       — Отлично, как мне теперь тут спать?       — Приходи ко мне.       — Тебе понравилось, — улыбнулась я, убирая крошку с её лица.       — Что?       — Спать со мной. Раньше мы спали с тобой всего раз, в спальном мешке, в одежде, нет, я вру. Я не спала. Твоё нахождение рядом со мной было таким сюрреалистичным, что я не могла уснуть.       — С тобой спокойно. Если бы не боль, я бы обнимала тебя, и могла бы закинуть на тебя ногу, а может, заснуть у тебя на груди, множество поз, чтобы чувствовать тебя.       — Скоро у нас будет для этого постель.       — Скоро, звучит не очень.       — Мы успеем, в этот раз, мы точно успеем побыть друг с другом.       — Я так не хочу отпускать тебя, — схватив меня за руку, Вилланель прижала её к себе и расплакалась.        Расплакалась как ребёнок, с дрожащей губой и покрасневшим лицом, с крупными слезами и таким отчаянием. Моё сердце забилось сильнее от такого, мне стало так её жаль. Вилланель бы так не смогла, если только с желанием манипулировать, чего-то добиться, Оксана так может, в её душе есть светлый коридор, по которому она выходит ко мне. Я рада принять её искренность, утешаю тем, что мне тоже будет тяжело, но я буду приезжать каждый день.       — Тише, у тебя заболит голова, — нахожу аргумент я, склоняясь, чтобы поцеловать её в горячий лоб.        Её дыхание попадает на меня, она шмыгает носом, облизывает губы, я так близко, что не могу сдержать свой порыв. Целую её, мягко, в губы, прерывисто, чтобы она могла дышать. Она прижимала мою руку к себе, а теперь переместила её на грудь, я плавно сжала, и она застонала, так громко, что я засмеялась и накрыла её губы ладонью.       — Ты ещё так не делала, — сказала она, убрав мою ладонь.       — Мы много чего не делали.       — Потрогай, пожалуйста.       — Чувствую себя подростком!       — Отлично, я тоже.        На самом деле, для меня Вилланель никогда не покидала подростковый возраст, я всегда воспринимала её так. Может, почувствовать себя так, это неплохо? Забраться рукой под её майку и нежно сжать мягкую, и в тоже время плотную грудь, добавить и вторую руку, глупо улыбаться. У неё потрясающие сиськи, я и раньше это отмечала, но Вилланель никогда не делала на этом акцент в своих нарядах. Я ощущаю, как под моими ладонями твердеют её соски.       — Теперь, я твои, — просит Вилланель, забыв о слезах.        Я убираю руки, с готовностью позволить ей потрогать меня, и в этот момент к нам заходит медсестра.       — Угадайте, кого я не нашла в сотой палате! — прозвучало серьёзнее, чем в прошлые разы, — У тебя, Оксана, строгий постельный режим! А после вчерашнего, тебе запрещено покидать палату.       — И что, привяжете меня?       — Если потребуется! Идём, у тебя по расписанию ужин, капельница и обязательная беседа с психологом.       — Ненавижу это место, — сквозь зубы, говорит она, с трудом поднимаясь, я хотела придержать, но она странно на меня посмотрела, — Скажи, что я вытерплю это за ночь с тобой.       — Я приду.        Медсестра увела Вилланель, оставив меня в облаке нашего возбуждения, моё тело ещё ныло какое-то время. Последний ужасный ужин и приём препаратов здесь, последняя ночь. Я уже представляю, что испытаю на свободе, как же хочется напиться! И громко послушать музыку!        Поздним вечером всё наконец-то затихло, я не могла больше томиться в ожидании, и покинула свою палату. Сегодня мне удалось остаться незамеченной, только я всё равно опоздала. Вилланель спала, прижав к себе мягкую игрушку. Выключив свет в палате, я выскользнула из тапочек и штанов, и осторожно легла рядом.        Разрешив себе устать за сегодняшний день, я закрыла глаза. Долго думала о завтрашнем дне, и отключилась. Сон был каким-то странным, влажным, я проснулась с этой мыслью и горячей волной, что прокатилась по телу и захлестнула моё лицо. Влажно действительно было, между моих ног, я ничего не успела возразить, как меня накрыло заново. Вцепившись в простынь, я вжалась в подушку, пытаясь осознать происходящее. Секс посреди ночи в палате, без света, я вообще-то спала, но это! Я прощаю её, я всё прощаю, это так сладко. Это ноет, расходится импульсами и теплом, и собирается в месте пулевого ранения, в месте, которое не поддаётся любви. В этом месте царит боль и память обо всём том, что мы пережили. Надеюсь, мои стоны никто не услышит, я не могу их сдерживать. Запускаю руку под одеяло, мягко упираюсь в макушку её головы, мои ноги сгибаются в коленях сами по себе, мне нужно больше упора, больше заземления. Она глубоко вводит свой язык, я дрожу, эта дрожь не поддаётся контролю. Я касаюсь её лица, поглаживаю, соскальзываю пальцами ниже, под её подбородок, ощущаю работу её языка на мне, чёрт, я ощущаю всю её работу. Как она додумалась до такого!       — Чёрт, детка, о, пожалуйста, тише.        Она не подумала замедляться, преследуя свои цели. Это происходит, мы дошли до этого, не сказать, что она меня спрашивала, но я не против. Эти ощущения новы для меня, мне совсем не понравилось заниматься этим в браке, может, дело было в усах Нико? Не знаю, это было просто влажно, и не приносило никакого удовольствия. А сейчас, я не могу лежать спокойно, это потрясающе, это доводит меня до верхней точки наслаждения, и Вилланель даже не успевает заняться моим клитором, как я кончаю, сотрясаясь и вдавливая себя в жёсткую перину койки. Поправив на мне бельё, она направляется вверх, и я приподнимаю одеяло. Она знает, что не может лечь на меня, а так хотелось бы прижаться к её телу.       — Оксана, — произношу я, и мне этого не хочется, в моей душе другое имя, вот бы произнести его, — Ночью? Серьёзно?       — Я уснула и не знала, что ты пришла. Я так хотела этого, извини.       — Эй, не извиняйся. Дай мне отдохнуть.        Мы молчим, Вилланель мягко целует в мою шею, я успокаиваюсь, сердцебиение замедляется, жар уступает место теплу и неге.       — Не надо в одно место, — предупреждаю я, но она ещё сильнее втягивает участок кожи в себя, — Будет засос. Хватит.        Она упрямо доделала начатое, кожу зажгло в этом месте, оставив влажный след, она отодвинулась.       — Чтобы тебя никто не трогал, пока меня не будет рядом.       — Знаешь, такое наоборот может заводить. Видишь на ком-то след от засоса и думаешь, а он хорош! Тоже его хочу.       — Ты это выдумала!       — Нет, даже я так думаю. Это говорит о раскрепощённости и сексуальности.       — Если я узнаю, что этот Юсуф хоть что-то предпримет в твою сторону, будь это поцелуй или касание, я разберусь с ним!        Приподнявшись, я прижала Вилланель к койке, оставила руки на её плечах с надеждой, что не причиняю ей боль.       — Власть почувствовала? Не управляй мной, Оксана. Я тебе не девчонка, меня не нужно клеймить, ревновать и следить за мной. Я верная.       — Я видела твою верность.       — Ты обижаешь меня.       — Ты, правда, моя?       — Да!       — Тогда, сделай мне так же приятно, возьми в свой ротик.       — Не выражайся так грязно.       — Что тебя смущает, ротик?       — Да, ты можешь сказать мне, сделай это ртом.       — Звучит не как просьба, ты же сказала…       — Всё, хватит, я всё сделаю.       — Да, возьми это на себя.       — Я не умею, так что не смейся.       — Смеяться? Ты же меня не щекотать там будешь. Просто, делай, как тебе хочется. Я свой опыт тоже забыла.       — С чего ты взяла, что он у тебя был?       — Я много думаю о сексе, а значит, я себе не отказывала в развлечениях.       — Ну да, не со мной.       — Не хочу отвечать за то, чего не помню.       — Хорошая позиция. А я могу раздеть тебя? Мы не закончили вечером, мне бы хотелось…       — Там бинты.       — Мы в темноте, мне просто нужен доступ.       — А ты снимешь с себя? Мне не досталось даже потрогать.       — Да, нас жестоко прервали. Сделаем это в темноте, а когда обе будем готовы, при свете.        Началось это шуршание, и звуки, означающие боль, терпимую боль. Вилланель трудно поднять руки вверх, я помогаю ей избавиться от майки. Устроившись друг напротив друга, мы видим только очертания и блеск глаз. Она первая протягивает ко мне руку и касается груди. Это приятно, мурашки покрывают кожу, я улыбаюсь, на самом деле мы поздно дошли до этой базы, пропустив вперёд более сокровенное.       — Ты можешь приблизиться ко мне?        Я встаю на колени, очень близко к ней, она поглаживает мою грудь ладонями, затем обводит ореолы подушечками пальцев, а следом я ощущаю её дыхание! И она нежно обхватывает губами один мой вздернутый сосок, а другой зажимает пальцами. Я выгибаюсь вперёд, запрокинув голову, но вспоминаю, что очередь моя, и с улыбкой отстраняю её.       — Давай ты ляжешь и расслабишься, — предлагаю я.        Вилланель это не понравилось, у неё явно были силы на то, чтобы заниматься ласками. Мягко уложив её на спину, я осмелилась не только тронуть грудь, но и как она, попробовать ласки губами и языком, это стало отличной прелюдией и подарило мне массу наслаждения. Ненавижу себя за то, что мы так долго с этим тянули, не сдавались друг другу, были просто непробиваемыми, а решение было так близко. Только она и я, и то, что мы можем сделать друг для друга. Наполняясь любовью и желанием, я уже не боялась действовать, ей будет приятно в любом случае.

***

       Утром всё болело так, будто нас вынули из воды вчера. Вилланель ныла в подушку, а я сходила за медсестрой. Оголив её белую задницу, ей ввели препарат длинной иглой, что вошла до середины, пришлось ей жаловаться уже мне, потому что медсестра пошла к другим больным.       — Теперь мышцу сводит, — пожаловалась она.       — Зато ночью ничего не болело, да?       — Это ты виновата! Всё было слишком хорошо.       — Эй, прости меня, мы не должны были разгоняться. Пожалуй, моя выписка послужит отличным перерывом. Давай я поглажу.        Вилланель легла животом на мои колени и приспустила штаны.       — Если кто-то войдёт, я сгорю со стыда.       — Я им эту иголку в глаз воткну в следующий раз.        Я неожиданно даже для самой себя, шлепнула её по оголенной ягодице.       — Ауч!       — Никакой агрессии. Я тебя предупреждала.       — Да, извини. Теперь погладишь?       — Как же я не хочу оставлять тебя здесь. Словно тогда, нас что-то привязало друг к другу, и теперь мне страшно отойти.       — Я жива благодаря этому.       — Когда-нибудь я расскажу тебе, что случилось.       — А пока, погладь мой зад.        Мы не хотели расставаться на эмоциях, я сказала, что уйду в свою палату и приду уже завтра. Но Вилланель всё равно зашла ко мне, когда я уже застегивала куртку.       — До последнего надеялась, что тебя не отпустят.       — Знаешь, меня спросили про странную сыпь на шее, я могла бы задержаться. Ладно, это шутка. Хотела тебе передать кое-что через медсестру, но, раз ты здесь. Это тебе, — указала я пальцем на пакет, что лежал на койке, — Там толстовка и штаны, самого яркого цвета. Ты такой любила.       — Мне? Я могу носить это здесь?       — Да, тут много кто ходит в своём, если нет каких-то процедур, из-за которых нужен быстрый доступ к телу.       — Чёрт.       — Ну, хочешь, примерим штаны?        Если мне кто-то скажет, что в примерке штанов нет ничего сексуального, я поспорю. Во-первых, я увидела её в очаровательных больничных трусиках, во-вторых, я дотронулась до её талии, в-третьих, я возбудилась, когда заправляла её майку за пояс.       — Мне нравится. Жёлтый мой любимый цвет, похоже.       — Да, отлично сидят, толстовку наденешь потом.       — Ты можешь надеть толстовку? Так мы будем… Эмм, вместе? Это глупо, ладно, забудь.       — Нет, я надену! И это не глупо! Мы с тобой одна команда.        Вилланель не сдержала эмоций и поцеловала меня.

***

       Металлическая синева неба давит не хуже больничных стен. Юсуф придержал меня, и я забралась в машину, взглянув на больницу совсем с другой стороны. Выписаться из подобного места должно быть счастьем для любого, но я его не испытываю. Эти стены выплюнули меня и поглотили её. Я не уверена, что без меня ей будет лучше. И тот срыв был плохим звоночком. Я будто оставляю её незащищенную и хрупкую, совершенно забывая о том, кем является этот человек. Если что, её спасут даже инстинкты, а может, наоборот?       — Эй, хватит грузиться, всё с твоей маньячкой будет хорошо.       — Прикуси язык.       — Беспощадной киллершей? Нет, ну а кто она? Что я такого сказал?       — Она не узнаёт о том, кто она. Я так решила.       — Это очень опасный путь. Если она узнаёт или вспомнит, знаешь, что она с тобой сделает?       — Ничего из того, чем можно меня удивить.       — Ты оставила ей телефон? Позвонит, если что.       — Да, оставила. И, она попросила твой номер, я удивилась, но она объяснила всё вполне логично, если я буду недоступна, или не буду отвечать, она позвонит тебе и попросит меня проверить.       — О, такое очарование. Она подберется ко мне поближе и выпотрошит?       — Ты совсем не веришь в то, что люди могут меняться?       — Она не меняется, просто забыла ненадолго, кто она есть. Поверь, память вернётся, не всё так радужно.       — Я буду к этому готова.       — Закажешь венки и службу заранее?       — Да что с тобой сегодня! Хватит этой темы!       — Хорошо, молчу. Отличный сувенир на шее.        Этот дом как с картинки, если точнее, то с выцветшего буклета. Деревянный, двухэтажный, с огромной заросшей территорией. Опасаясь заходить первой, я пропустила Юсуфа.       — Успокойся, я же показывал тебе фото и сам здесь был, в доме всё идеально, не ухаживали только за фасадом.        Я осмотрелась, всё показалось холодным и чужим, а запах, к нему следует привыкнуть, проветрить тут всё и надеяться, что он уйдёт. Юсуф берётся провести здесь экскурсию, с юмором, и чрезмерным весельем, от которого мне тошно. Мы провели слишком много времени в магазине, и мои силы на исходе. Юсуф намеревается остаться здесь, но я убеждаю его уехать, иначе я не привыкну к этому месту. Его машина трогается с места, я утвердительно киваю и остаюсь одна. Всё было терпимо до момента, как стемнело, а за окном началась настоящая буря. Возможно, в любом другом помещении это бы не звучало так зловеще, но этот дом не внушает доверия и выглядит весьма хило перед лицом стихии. Здесь много звуков. Я пытаюсь отвлечь себя, занимаясь кухней, самое непопулярное место для меня в том доме, где я жила в браке с Нико. Здесь я хочу это изменить, готовить для Вилланель, баловать её. Похоже, это приходит только с любовью. Приготовив лёгкий ужин, я погружаюсь не только в свои мысли, но и во тьму. После случившегося я впервые осталась одна, тут никого нет за стенкой, тут не позовешь медсестру, только нажав на тревожную кнопку. Я себя накручиваю, что такого в том, что я посплю одна, в доме, в незнакомом районе, в грозу? Гром раскатом прошёлся по небу, зазвенел в бокале с водой, в окне сверкнула молния, я решила перемыть посуду и подняться наверх. Тревожность нарастала, я пыталась себя уложить, но рана ныла, я свезла всю постель, дом, словно вот-вот мог оторваться от земли. Я вздрагивала каждый раз, и мои нервы сдали. Вскочив с кровати, я схватила телефон и выбежала из спальни. В тесном коридоре я дрожащей рукой нажала на вызов.       — Да, алло? — раздалось на том конце.       — Извини, что разбудила тебя так поздно. Я в доме.       — А я в больнице, — попыталась пошутить она.       — Мне страшно, я не могу спать.       — Ты в постели?       — Нет. В коридоре. На полу.       — В коридоре, откуда видно много неизученных углов? Вставай, Ева. Вставай и иди в спальню.       — Хорошо.       — У тебя даже голос дрожит.       — Я долго себя накручивала.       — Ты идешь?       — Да, я встала. Такая сильная гроза.       — Я сладко уснула под её звуки, это же приятно. Ты в тепле и уюте, а за окном творится такое!       — Тут не так уж и тепло.       — Приезжай ко мне.       — Меня не пустит охрана.       — Но ты бы приехала?       — Если бы знала, что впустят, да.       — Ничего, сейчас ты успокоишься. Забирайся на кровать и ныряй под одеяло.       — Почему ты думаешь, что это нестрашно?       — Лучше не видеть обстановку вокруг. Создать своё безопасное место. Ты уже?       — Да, я забралась и… Накрылась.       — Теперь только ты и я. Могу поговорить с тобой. Я помню одну песню, из детства, кажется. Закрой глаза, и я её тебе спою.       — Хорошо.       — В доме всё стихло давно. В кухне, в подвале темно. В лунный серебряный свет. Каждый листочек одет. Кто-то вздохнул за стеной. Что нам за дело, родной? Глазки скорее сомкни. Спи, моя радость, усни. Усни… Усни. Усни… Усни.       — Оксана?       — Да, моя радость.       — Я люблю тебя.       — Только на расстоянии, да? Ты уехала и смогла это сказать.       — Я… Извини. Ты же знаешь это. После прошлой ночи даже сомнений быть не должно.       — Умм, прошлая ночь, я засыпала, думая о твоих губах.       — Мне такое не помогло, а вот песня, я не поняла ни слова, русский, сложный!       — Не помнить тебя, но помнить дурацкие языки, это злая шутка судьбы.       — Судьба, ненавижу эту сучку.       — Может, она уже отстанет от нас?       — Может, в этом доме? С тобой тут не будет так жутко.       — Спеть тебе ещё?       — Да, пожалуйста, всё, что вспомнишь.       — Постараюсь, и, Ева, я тоже люблю тебя.

***

       Принимая новую реальность, я начинаю утро с таблеток, лёгкой разминки, что мне показал физиотерапевт, кружки кофе, пока растворимого, здесь нет кофе-машины, и даже кофеварки. Я звоню Юсуфу и прошу его отвезти меня в больницу. По пути туда я предлагаю ему найти мне машину.        Я в ярко жёлтой толстовке и джинсах, мы заезжаем в магазин, чтобы я наполнила свою сумку сладостями. Я предвкушаю нашу встречу, я соскучилась, и тот разговор, что был между нами этой ночью, словно всё ещё убаюкивает меня. Часы посещения только начались, в коридоре людно, я иду прямиком в палату Оксаны, и меня останавливает медсестра.       — Доброе утро.       — Да, Ева, доброе. У меня плохие новости для тебя.       — Что-то случилось? Я увижу Оксану, ладно?       — Нет, к ней нельзя, она в палате интенсивной терапии.       — Я не понимаю.       — У неё был приступ, мы разбираемся в этом. Она под строгим присмотром на другом этаже.       — Где именно? Я хочу увидеть её.       — Ева, к ней нельзя. Приходи завтра.       — Вы не можете мне запретить!       — Могу. Успокойся.       — Я буду спокойна! Когда увижу её!       — Ева, я вызову охрану?       — Что произошло? Мы говорили с ней ночью, всё было нормально!       — Ей сильно досталось, последствий слишком много, позволь нам выполнять свою работу, мы сделаем для неё всё возможное.       — Вы так говорите, словно всё хуже некуда!       — На данный момент она проходит обследование. Знаешь, я увижу её сегодня и передам, что ты приходила, хорошо? Тебе самой ещё нужно восстанавливаться, поезжай домой.       — Если я останусь тут, со мной будут говорить о её состоянии?       — Ева, поезжай домой.        Медсестра приобняла меня и подтолкнула к выходу.