Амнезия

Ева        Оставив кучу сообщений Вилланель, я так и не смогла отвлечься от тревоги и страха за неё. Я напиваюсь. Не так, когда ты опрокидываешь в себя рюмку за рюмкой, думая, на дне которой из них окажется спасительный лёгкий выдох, нет! Это опрокинутая в себя бутылка, громкая музыка и отвращение к окружению. Я разбиваю вазу, и чертовски довольна этим, Вилланель бы выкинула её. Если она войдёт в этот дом и скажет, что здесь идеально, я убью её, потому что это будет не Вилланель. Когда алкоголь берёт надо мной верх, я не так критична к обстановке. Мысли такие вязкие и развязные, я представляю, на каких поверхностях Вилланель захотела бы меня взять, а в спальне мы будем исключительно спать. Она будет понемногу посещать меня ночью, блуждать руками по моему телу, я буду самой счастливой. Буду. Обязательно буду, если она останется жива.        Сегодня я не могу ночевать одна, поэтому поздним вечером ко мне приезжает Пэм и Юсуф. Они заботятся обо мне, кормят ужином, развлекают фильмом и пытаются говорить. Я окончательно протрезвела после душа, хотя, мне предлагали наполнить ванну, но страх перед водой неожиданно взял надо мной верх. На моём телефоне высветились сообщения. Я была не в состоянии думать о телефоне ранее, и увидела их только сейчас. В: Нас разлучили, и я почти умерла. В: Шутка. В: Всё со мной хорошо, Ева, но мне больно, что мы пропустили день. В: Я ждала тебя, я так тебя ждала. Мне передали, что ты приходила. В: Завтра меня вернут в мою палату, хочу увидеть тебя. В: Это единственное, чего я хочу. Е: Я тоже хочу.        Она не ответила, вдруг спит, ей нужен сон, я не звоню, терплю. Этой ночью я узнаю все последствия алкоголя, смешанного с препаратами. Утром я не могу встать с постели. Юсуф ищет мне машину в сети, Пэм пытается напоить травяным чаем. Мне лучше к полудню, я заделываю волосы, привожу себя в порядок и упрашиваю Юсуфа отвезти меня в больницу.        Я знала, что меня и сегодня могут развернуть, но другая медсестра никак не отреагировала на моё появление, и я вошла в сотую палату, постучавшись.       — Ева, — произнесла она, и моё сердце сжалось.        Разлука в один день пагубно повлияла на нас, я миную расстояние и целую её, коротко, быстро, потому что хочу видеть её, а она меня. Мы никак не насмотримся друг на друга.       — Распусти их, — она даже не догадывается, что наше знакомство началось с этих слов.       — Волосы? А тебе так не нравится?       — Нравится, — соглашается она, и проводит ладонью по моему лицу, — Можешь лечь со мной?       — Я не против, у меня была ужасная ночь.       — Ты не спала?       — Очень мало.        Вилланель спрашивает о доме, насколько там удобно, как в нём круто, что там есть, как классно упасть на свою кровать, прихватив с полки книгу. Мне хочется улыбаться и кивать, жаль, что всё вовсе не так. В доме пусто и холодно. Хочется соответствовать идеалу её представления нашей дальнейшей жизни, но я помню, как трудно дышать в новых стенах со своим прошлым. Если честно, мне будет трудно ужиться где угодно с произошедшим. Теперь, всё чаще я хочу крикнуть и расплакаться: нас убили, Вилланель! Очнись уже! Приди в себя и уясни, ты моя погибель! Ты убивала меня, я убивала тебя, нас убивали, и я без понятия, какого хрена мы всё ещё живы! Возможно, это ненадолго. Но затем, это состояние отступает, я успокаиваю себя тем, что имею сейчас. Я обнимаю её, тихо заплакав, вчерашний день был ужасен.       — Эй, что-то не так с домом?       — Там будет хорошо только с тобой. Не в доме дело. Хочу, чтобы боль утихла и оставила нас в покое. Вчера я пыталась напиться, и легче не стало, наоборот. Я в каком-то тупике, в ожидании чего-то, а вдруг этого не случится?       — Чего ты ждёшь, Ева?       — Нас двоих. Я всегда этого ждала, мы всегда к этому стремились. Мы должны остаться одни, в безопасности, в этом непередаваемом настроении нас. Нам никогда не удавалось.        Мы замолчали, перебирая медово-белокурые волосы, я не касаюсь бинта. Успокаиваюсь, не нужно лить слёзы, это нам не поможет.       — Что-то ты притихла, — отпустила я.       — Я устала быть здесь. Смешно, ведь я не помню, какого это – быть где-то ещё. Просто представляю, что где-то лучше, чем здесь, и мне туда хочется. Вчера они хотели сделать ещё одну Трепанацию, чтобы снизить давление, мне повезло, что препараты справились. Они что, собираются лазить мне в голову с какой-то периодичностью? Мне не страшно, нет, я зла. Зла на то, что ничего не могу понять. Со мной не говорят, им всем некогда, есть те, о ком надо позаботиться немедленно, и меня оставляют раз за разом. Я не хочу разбивать твоё сердце, Ева, я верю, что тебе не легче, но у тебя есть возможность быть не здесь. Может, тебе не следует приходить?       — Череда твоих выводов, которые привели к этому вопросу, меня пугают. С тобой говорят! Я говорю, и готова слушать. Медсёстры разве не крутятся тут целыми днями? Психолог, у тебя с ним приём дважды в день.       — Он ковыряется в пустоте, это делает лишь хуже.       — Всё о чём я могу думать вне этих стен, это о тебе, здесь я наоборот буду отдыхать. Видеть тебя, и быть уверенной, что в данный момент всё хорошо, вот, что для меня важно.       — А сейчас хорошо?       — Если у тебя ничего не болит, хорошо.       — Но, ты же плакала только что!       — Уже перестала, не буду больше плакать, это глупо. Я с тобой, и это лучшее время.       — Расскажи мне что-нибудь, что с полицией?       — Разве это не скучно?       — Хочу послушать про скучное, хочу слушать твой голос.       — Уф, ладно. Все расследования по уголовным делам проводятся уголовной полицией под контролем государственного органа обвинения, который решает, доводить ли дело до суда. Сейчас они настроены на то, чтобы получить наши показания. Ты ничего не можешь им рассказать, выходит, их цель я. Мы говорили с Юсуфом, думали, как поступить…       — Юсуф… Он теперь тебя ещё и на машине катает.       — Мы уже ищем машину для меня, скоро меня не нужно будет подвозить. Тебе интересно про полицию вообще?       — Эмм, да.        Стараюсь не смотреть на её исколотые руки, но майка их не скрывает. Она теряет вес, только покинув это место на сутки, я заметила эти перемены в ней. И взгляд: сегодня он тусклый, уставший. Я много говорю, замечая, что она не против. Вилланель никогда не была слушателем, у нас попросту не было времени, наше пересечение в пространстве всегда было волнительным, ярким, эмоциональным и напряжённым. Мы врезались со всей силы, и нас отбрасывало друг от друга. Сейчас я вижу это чётко, но могли ли мы что-то исправить тогда? Слишком упрямы, эгоистичны, не было ни минуты, чтобы каждая из нас задумалась и задалась вопросом: а какого ей? Поэтому во мне была пуля, а в ней был нож, поэтому мы дошли до критичной точки, мы не жалели. Как просто найти ответы после войны, как просто оправдать свои ужасные поступки. Вероятно, сейчас я тоже не вижу чего-то важного. Болтаю без умолку, пока на моих руках вянет только недавно созданное почти с нуля создание. Я провожу пальцем по линии роста волос, где-то там, в паутине нейронных соединений, я осознанно заперла Вилланель вместе с её монстрами. И что мне досталось? Нечто человечное, хрупкое, нежное, она льнёт к моим прикосновениям, она смотрит внимательно, изучающе, она поглаживает моё колено, я даже не чувствовала этого, пока не обратила внимание. Может, она права, и мне следует оставить её на какое-то время? Ей больно видеть мою свободу, она сгущает краски, ревнуя меня, потому что не знает, с кем я и как долго. Она устала терпеть боль при мне. Эти мысли переплетаются с тем, что я рассказываю: о полиции, о доме, о том, как я посетила гипермаркет, как меня охватила мигрень, а ночь в грозу! Хоть бы погода больше не выдавала такой оркестр по дряхлой крыше нашего нового дома. Я совсем забыла о сладостях, что принесла ей, вывалив содержимое сумки на койку, я схватила расчёску.       — Принесла тебе нормальную, что дали здесь, просто ужасна, похожа на ту, что обнаружишь в поезде дальнего следования, ни за что не причешешь ей волосы, но будешь всю дорогу водить ногтем по зубчикам. Можно я расчешу твои волосы?       — Да, можно, — соглашается она, поднимаясь.        Я внимательно наблюдала за её равнодушием к сладкому, странно, она была так рада обычной конфете тогда, а сейчас ей ничего не нужно из того, что я принесла.       — Скажи мне, чего ты хочешь, и я принесу в следующий раз.       — Можешь оставить мне толстовку? У меня некомплект.       — Да, я сниму, она твоя.       — Ева, вернёмся к разговору о том, что тебе не следует приходить ко мне.       — Я понимаю твоё желание.        Проглотив ком в горле, я веду расчёской по светлым волосам, они тускнеют, а раньше светились, даже в помещении.       — Попробуем несколько дней, будем на связи через телефон.       — Это ведь не из-за того, что тебе хуже?       — Не знаю, с чем сравнивать.       — Вдруг это какая-то стадия, депрессия, я не хочу, чтобы ты погружалась в это сильнее! Но, я дам тебе пространство.        Сегодня я остаюсь с ней, пока меня не просят покинуть палату. Это был странный день, мы прощались? Возможно. Надолго? Для меня и один день как вечность. Оставляю ей толстовку и мягкий взгляд, глажу её руку на прощание и молюсь, чтобы в ней больше не было игл. Пожалуйста, достаточно, она заслуживает искупления. Я не хочу, чтобы Оксана отвечала за грехи Вилланель. Так можно погибнуть. Я выхожу из палаты с тяжёлым грузом на сердце. Она не захотела сладкого, не захотела видеть меня, начиная с завтрашнего дня, и просто не захотела меня. Вилланель        Который раз пересчитываю конфеты в пачке, опасаясь лишиться рассудка. Когда голова ноет от боли и кажется, что мозг хочет вытечь из ушей, я пытаюсь на чём-то зациклиться. Я сделала всё, чтобы отпустить Еву, чтобы не быть для неё петлёй на шее, ей тоже нужно выбраться, не тащить же её на дно за собой. Дно, мне снились сны о воде, и я пыталась разобраться, к чему это. Люблю вспоминать сон про мост, это моё реальное воспоминание, мои глаза это видели, я слышала слова, я чувствовала её рядом с собой. Я ничего не понимаю в нас, и Ева говорит урывками. Был день, один, счастливый день, а остальное, испытание? Мне хуже, конфеты больше не шуршат успокаивающе. Боюсь вызывать медсестру, боюсь, что опять окажусь на операционном столе. Не трогайте мою голову. Мою голову с чужой памятью под замком. Я сдавливаю виски, уткнувшись в подушку, закрываю глаза, но легче не становится. Эбигейл заходит вечером, её прикосновение ко мне вызывает боль во всём теле, не люблю, когда меня трогают. Это что-то из прошлого. Меня не нужно обнимать, прижимать к себе и трогать, если это не относится к сексу.       — Малыш, давай померим температуру, и мне нужна твоя кровь на анализы. Проверим давление. Ты уже поужинала?       — Может, хватит уже высасывать меня? И я не хочу есть!       — Если ты не будешь есть, мы будем колоть тебя чаще. У тебя болит голова?       — Да.       — Тебе следует больше спать и меньше думать. Ты не помогаешь себе восстановиться, блуждая по памяти.       — Я разберусь.       — Ты сегодня агрессивна.       — Я попросила Еву не приезжать.       — Почему?       — Я дерьмово себя чувствую, выгляжу так же, не нужно приезжать и плакать надо мной.       — Эй, это временно. Хорошо, что я рядом. Ты можешь спрашивать у меня что угодно.       — Хочу таблетки, чтобы меньше быть здесь. Анксиолитики подойдут.       — Хорошо. Дай мне руку, измерю давление.        Манжета сжимает руку, и не с первого раза показывает результат, поэтому сжимает дольше и сильнее, кажется, что она мне руку сломает, но я держу в себе слезы. Эбигейл выглядит чудесно, от неё исходит аромат дорогих духов, её халат расстёгнут до момента похоти, волосы забраны в строгий хвост. Она недовольно смотрит на показатели, переводит взгляд на меня. Подносит датчик к моему лбу, проверяет что-то на шее. Всё терпимо, но не жгут, которым она перетягивает мою руку, чтобы взять кровь.       — Может, не надо?       — Потерпи немного.       — Меня это достало. Нет, не хочу!        Я вспылила, превозмогая боль, поднялась, развязала жгут и бросила его в Эбигейл. Усмехнулась, когда увидела её руку в кармане, а значит, санитары уже идут сюда. Они привяжут меня. Что ж, может, только в таком случае, они сделают со мной, что захотят. В глазах Эбигейл сожаление, конечно, я же ничего не сделала. А если бы? Мне хочется воткнуть в её горло этот шприц, мне хочется затолкать таблетки каждому в глотку, чтобы они заткнулись! Перестали говорить со мной как с умирающей. Что-нибудь хочешь, Оксана? Да, хочу! Но вы ничего не дадите мне! Оксана! Ненавижу это имя, словно, оно не моё. Я задыхаюсь и направляюсь к окну. Я хочу вдохнуть воздух с улицы, а не прыгать, но им уже не объяснить, они видят всё по-своему, укладывают меня лицом в пол, скручивают руки, что-то вновь вводят в моё тело. Все мышцы расслабляются, накрывает ощущение, что мне наплевать на всё, и боли нет, штаны становятся тёплыми и влажными. Мне безразлично, что меня переодевают, укладывают, я больше не в больнице, это клетка, психушка, и почему-то я уверена, что прошлая я этого заслуживает. Я в сознании и нет, бывают просветы. Один раз я услышала, как пришло сообщение, Эбигейл ответила на него за меня. Я так мало думала о Еве, был лишь белый шум.        В мой рот попадёт что-то тёплое и сладкое, я рефлекторно сглатываю, в горле давно пересохло и это помогает. Я в неком бреду от препаратов, осознаю это, но не могу прогнать иллюзию, что я младенец, на руках матери, что теперь я под защитой, с её тёплой грудью и любовью. Сжимаю губы, льётся ещё. Это чай, это то, что мой организм не вернёт сразу, возможно, он вообще останется во мне. Я действительно лежу на руках, и меня покачивают, сил нет, но я жмусь к этому телу, что решило вытащить меня в реальность. Я забыла о реальности, я давно в ней не была.       — Давай, милая, как хорошо, что ты пьёшь. Я заберу тебя отсюда, слышишь?        Но, я не хочу, мне не больно, и я в надёжных руках, и мне впервые хорошо, эти волны раскачивают меня, усыпляют, эта бутылочка с чаем, лучше бы ему вечно литься в меня. Ева… Она поглаживает мои волосы, она целует так, словно я умираю.       — Я такая дура, я верила твоим сообщениям, я идиотка. Прости меня.        Какие сообщения? О чем она? Почему она так о себе говорит? Покачивай меня, Ева, только не останавливайся.        Я засыпаю, но всё равно слышу крики. Всё так громко, открываю глаза и вижу в палате Эбигейл, медсестёр и Юсуфа, он замечает, что я на него смотрю, подходит ближе.       — Встать можешь?        Такой адекватный и конкретный вопрос, я мотаю головой.       — Так, принцесса, сейчас покатаемся, — говорит он, и берёт меня на руки.        Тут же подходит Ева, она ещё кричит на всех, но уже занята мной, кутает в куртку, когда он сажает меня в кресло.       — Это похищение! У вас будут проблемы! — кричат нам вслед, и это становится весело.        Двери палат мелькают перед глазами, Юсуф быстро везёт меня по коридору до лифта.       — Сейчас мы покинем это место, — нервно, говорит Ева, нажимая на кнопку лифта, — Как себя чувствуешь? Если плохо, скажи.       — Нормально, — хриплю я, это место отняло у меня даже голос.        Когда мы выезжаем на улицу, у меня кружится голова, и я хватаю Еву за руку.       — Юсуф, остановись, — просит она и садится передо мной на колени, — Плохо? Тошнит?        Ничего не могу ответить, воздух быстро набирается в мои лёгкие, остужает до боли. Ева застёгивает на мне куртку. На парковке темно, и в свете фонарей, асфальт отливает металлом от недавно прошедшего дождя. Я киваю, мне лучше. Мы оказались в машине, Юсуф за рулём, Ева обняла меня на заднем сидении. Её руки трясутся, я понимаю, что случилось что-то плохое, или что-то хорошее?       — Мы едем домой, — шепчет она мне в ухо.        Это чувство движения, я словно впервые в своей жизни ощущаю это. Блуждая в пустой памяти, я стараюсь найти хоть что-то связанное с поездкой, любой. Возможно, мне удаётся, что-то короткое, приятное, её улыбка на пассажирском сидении, мои руки на руле.       — Ева?       — Что? Остановиться?       — Нет. Я умела водить?       — Да. Ты очень внимательна на дороге, и она явно тебе нравилась. А ещё музыка. Знаешь, тот день счастья, о котором я тебе всегда говорю, мы провели его в основном в фургоне. Ты была за рулём, я рядом, и мы молчали. Играла музыка, и нам было достаточно этого.        Закрыв глаза, я вновь вспоминаю того мужчину, но я уже разобралась, это не отец. Отца я вспомнила, как и мать, и это не лучшие воспоминания. Ева предупреждала меня, вспоминать следует не всё. Помню, за рулём мужчину и его смех.        Юсуф сильный, от него приятно пахнет мужским парфюмом, он задаётся, рисуется перед Евой, относит меня в спальню, снимает с меня куртку. Я на кровати, мягкой, широкой, странное состояние, словно я всё ещё куда-то еду, тело гудит. Ева рядом, это успокаивает, она просит Юсуфа выйти, и мы остаёмся вдвоём.       — Разрешишь мне снять с тебя больничную одежду?       — Нет.       — Только штаны?       — Хорошо.        Движение рук усыпляют, они сняли с меня штаны, а затем, гладили меня, колени, бёдра. Ева скучала по мне, она трогает, чтобы осознать, это реальность.       — Можно мне лечь с тобой? Я не усну сегодня, но буду следить за тем, чтобы ты поспала.       — Хорошо, — соглашаюсь я, и она накрывает меня одеялом.        Я засыпаю, проваливаюсь в сон, и, вероятно, проходят часы. Я понимаю, что проснулась не утром, потому что в голове всё как в тумане, и она тяжёлая, но это не помешало пробудиться от ужасного ощущения.       — Ева?        Я помню, что произошло до того, как я уснула, а значит, она рядом. На несколько секунд повисает сомнение, это мог быть мой бред, красочный сон, но рукой я нахожу её и сжимаю.       — Эй, что такое? Подожди, я включу свет.       — Я хочу разодрать на себе всё, Ева. Я хочу сделать это, — извиваясь от неприятного ощущения, я готова стонать, но пока только ною.       — Болит? Тебе дать обезболивающее?       — Нет, чешется. Сильно. Ненавижу это, словно под кожей кто-то.        Я не могу дотянуться до беспокоящего меня места на спине, но царапаю кожу, Ева хватает меня и останавливает.       — Чешется, значит, заживает, потерпи.       — Нет, — разозлилась я, пытаясь отодрать повязку.       — Окей. Окей! Не трогай, я сама. Убирай руки.        Уложив меня на живот, Ева отдирает одну повязку, воздух попадает на шов и холодит, я дрожу, Ева начинает поглаживать кожу вокруг ватным диском.       — Грубее.       — Не хочу поранить тебя. Сейчас зуд пройдёт. Знаю, как хочется пройтись ногтями. Но такой способ лучше, верь мне, я проходила это.       — Твой чешется так же?       — Этот нет.        Ева впервые видит этот уродский шрам, я кусаю губы, жалея, что не потерпела. Странно, это всё магия её рук, её заботы? Зуд действительно проходит.       — Другой тоже чешется?       — Нет! — достаточно, что она увидела этот шрам.       — Ты ведь мне скажешь, если что?       — Можно мне чай? — осторожно, спрашиваю я.       — В бутылочке?       — Да.       — Хорошо, схожу за чаем и новой повязкой.       — Хочу в туалет.       — Тебе в эту дверь, дойдешь? Помочь?       — Я по стенке. Справлюсь.        Вот значит, какой этот дом. Весьма убогий. Не буду говорить это Еве, чтобы не обидеть, но розовый в ванной, ужасен. Я игнорирую отражение, не хочу увидеть призрака, возвращаюсь в комнату, Ева уже здесь, ждёт меня.       — Ложись так же. Я спросила у Пэм, чем обработать и как, она дала всё необходимое.       — Пэм… Это?       — Девушка, что спасла нас. Она в комнате для гостей, поживёт с нами немного, не хочу навредить тебе, плюс отмена препаратов, ты должна быть под контролем. Она бывший патологоанатом.       — Они разве не трупов разделывают?       — У неё медицинское образование. Пэм уже помогала тебе раньше.       — Да? С чем?       — Так, был один несчастный случай с твоей спиной и стрелой. И после ограбления, нам тоже помогла она.        Я злюсь на Еву, потому что это враньё с ограблением меня достало.       — Чёрт, не хочу слышать об этом! Я подрабатывала мишенью для всего подряд?       — Тебе нравилась твоя жизнь.       — Я была сумасшедшей!       — Так и было. Ложись на живот.        То, что делает Ева – не приносит мне дискомфорт, она очень осторожна и нежна. Ей удаётся создать безопасный кокон для нас, уложить меня на себя, окружить подушками и одеялом. Выключив свет, она поднесла бутылочку к моим губам, это было приятно и усыпляюще, тёплая жидкость стекала по горлу, от неё становилось легче. Ева держала меня близко к груди, я тонула в её тепле. Я поняла, что чуть не умерла без неё. От меня отскакивали слова, рекомендации, просьбы, это было каким-то расстройством, помешательством, я не могла есть, меня выворачивало, но сейчас я чувствую себя иначе. Чай заканчивается, Ева убирает бутылочку, проводит пальцами по моему лицу, наклоняется, чтобы поцеловать в лоб. Я трогаю губами её рубашку, я оставляю влажный след, когда нахожу небольшой бугорок её соска.       — Оксана, это…       — Можно я поцелую? Туда.        Ева думает, она даёт этому определение, объяснение, и всё же, расстёгивает рубашку. Серия маленьких поцелуев приводит меня к соску, на губах он ощущается прохладным камешком, я зажимаю его между губ и слышу стон Евы. Она тут же отстраняется, запахивает рубашку, и проводит большим пальцем руки по моим губам.       — Я знаю, ты хочешь услышать это. Ты ни в чём не виновата, Ева.       — Я оставила тебя, получала сообщения и обманывала себя каждый день тем, что тебе становится лучше.       — Я ничего не отправляла. Мой телефон был у Эбигейл.       — Я убью её. Но сначала, мы поспим. Ты ведь хочешь спать?       — Да.

***

       Есть ли смысл знать? Утро сейчас, день или вечер? Я проснулась на боку, тут же увидев перед собой Еву. Моя рука лежала на её груди, и она была накрыта её рукою. Стоило мне пошевелиться, как она открыла глаза, и на этом всё. Было так уютно и тепло, что я прикрыла глаза и задремала. Проснувшись ещё раз, я увидела Еву возле кровати, она была одета в чёрную водолазку, и домашние штаны, на её ногах плотные носки, волосы кудрявые, восхитительные, взгляд направлен в книгу.       — Ева?       — О, привет. Хорошо, что ты проснулась, всё ещё горячее.        Она встала, и перекинула через свою руку пёстрое полотенце.       — Что будем заказывать? В нашем меню есть морс из свежих ягод, суп, отличное второе блюдо, можно сразу десерт.       — Мне ничего не хочется.       — Заказ обязателен, — у Евы сдвинулись брови к переносице, такая грозная, строгая, колено продавливает край постели.       — Суп, только если ты покормишь меня.       — Суп и официант, заказ принят, ожидайте.        Эта сценка дёрнула уголок моих губ, забавно, она забавная, старается. От больничной еды меня воротило, а вот суп Евы оказался весьма сносным. Через силу, но я глотала, сложно объяснить даже самой себе, что это за блок. Ева промокнула салфеткой мои губы, бережно подносит следующую ложку, еë радует, что я ем еë суп, и ради этого я стараюсь. Какой бы другой и обновлённой я себя не почувствовала в этот момент, за супом следовала горсть пилюль. Мне вновь захотелось провалиться в сон, но мне не дали. В комнату вошла девушка, с большими глазами и странными ужимками, Ева представила еë как Пэм, к тому же напомнила, что раньше мы уже были знакомы. Она и ночью мне говорила о ней. Пэм осмотрела мои швы, при этом мы выгнали Еву из комнаты, я пожаловалась на то, как всё чешется, и на помутнённый рассудок. Она мало говорила, больше делала, обработала, заменила повязки, смерила давление, измерила температуру. Она отвела меня в ванную, выдала новую одежду, показала, какую щётку мне купила Ева. Это была отменная щётка, не то, что больничная. Пэм настояла, что я должна лежать, к тому же принятые таблетки дадут о себе знать. Я легла и заснула. Это был вынужденный сон, сама бы я не заснула после целой ночи сна. Комбинация пилюль, слабость, еда, что попала в мой организм, меня просто вырубило.        Я проснулась, когда за окном уже стемнело, громкие голоса и смех вытащили меня из мрака сознания. Я поднялась. Что-то во мне выдавало иллюзию того, что я маленькая девочка в доме родителей. Я помню, как к нам приходили друзья родителей и шумели всю ночь, это не давало мне спать. Я их ненавидела! Маленький ребёнок хотел убить взрослых, что напились и дебоширят. Если я спускалась, мать всегда прогоняла меня, а отец наоборот хотел, чтобы я посидела у него на коленях и порадовала всех своим присутствием. С этим справлялся брат, он был как пиявка, приспособленец, одна шоколадка и он трётся об тебя весь вечер, приносит алкоголь из подпола, нарезает бутерброды, делает закуски. Омерзительное пресмыкание перед свиньями. Я всë это помню, и как сидела на лестнице, представляя жестокие расправы. Сейчас я вступила ногами на лестницу, очень схожую с той, на которой я разбивала коленки, когда торопилась и спотыкалась. Жалел ли меня кто-то? Нет. И я прекрасно это помню. Моë детство отравлено настолько, что даже амнезия не может его выжечь из моего мозга. Я спускаюсь вниз и вижу вместо кучки пьяниц за столом, Еву, Юсуфа и Пэм. Они собрались вокруг журнального столика, прямо на полу, и громко разговаривали, похоже на спор. Юсуф увидел меня первый, я сжалась, остановившись.       — Оксана? Черт, мы были слишком громкими? Прости, — тут же извинилась Ева.       — Да, вы громкие, — кивнула я.       — Монополия это маленькая война в любом кругу лиц, — посмеялся Юсуф.       — Иди сюда, — поманила Ева, и я на ватных ногах пошла на еë зов.        Она поднялась с пола, чтобы сесть со мной на диван, я прижалась к ней.       — Тебя трясёт. Юсуф, принеси нам плед, пожалуйста.        На столе, помимо игры, стояли бутылки пива, от Евы тоже пахло спиртным, еë глаза были мягкими и возбуждёнными, очаровательные крохи. Я облизала губы, постаралась перенести себя сюда, вырваться из детства. Юсуф накрыл меня пледом, Ева дотянулась до моих ступней и начала их потирать.       — Кто выигрывал?       — Пэм, она скупила кучу недвижимости!       — Всë ещë может измениться, — призналась та, осматривая поле игры.       — Я вам мешаю?       — Нет, ну что ты. За меня походит Пэм, я буду с тобой. С тобой, — зачем-то повторила она, касаясь губами моего виска.        От сна меня уже тошнило, мне хочется быть в реальности, и пусть еë прикосновения ко мне были усыпляющими, я не поддавалась и вникала в игру.       — Никогда не играла в настольные игры.       — Может, ты просто не помнишь?       — Странно, но в чём-то я абсолютно уверена даже без обращения к воспоминаниям. Например, я уверена в том, что не играла в подобное! Но умею играть в постели.       — Что? Тише, тут нас слушают.       — Они взрослые. К тому же, в этом доме не я одна играла именно с тобой.       — Это были отличные игры! — вмешался Юсуф.       — Без комментариев можно? — раздражённо, попросила Ева, прижимая мою голову к себе так, чтобы закрыть оба уха.       — Может, я чего-то не знаю, и Пэм тоже играла? — спросила я, на что Ева возмущённо открыла рот, но ответила за неё Пэм.       — У меня есть парень.       — Да? И где он?       — В другом городе, я поеду к нему, как только помогу вам.       — Почему ты нам помогаешь?       — Я сделала…       — Пэм, мы говорили об этом, — строгость голоса Евы прерывает этот разговор, — Хочешь пить? Поесть?       — Нет, играйте, и не обращайте на меня внимания.        Ева пьёт пиво из горла, не знаю, хотелось бы мне попробовать? Сейчас это невозможно, но я не ощущаю тяги, может, я была к этому равнодушна? Может, отвращение к градусу из-за родителей?       — Ева, — шепчу я на еë ухо, она реагирует поворотом головы и отвлечением от игры, — Я пила алкоголь?       — Не знаю. О! У тебя был целый холодильник с шампанским, но не знаю для какой цели.       — Мои родители злоупотребляли так, что вполне возможно, я ненавижу пить.       — Я никогда не видела тебя даже слегка пьяной. Один раз ты пришла ко мне с бутылкой шампанского, но пила только я.        Ева замерла, будто погружаясь в это воспоминание, отчего-то я сразу поняла, что оно негативное.       — Шампанское… Похоже, я любила торжество.       — Ты была яркой. Ты яркая.       — Ты говорила, что не знаешь, есть ли у меня дом, а где был холодильник?       — Эмм, это было в Париже, давно, ты туда не вернулась после одного неприятного инцидента.       — Ты поглаживаешь мои нейроны скальпелем.       — Наоборот, скальпель в твоих руках, а я защищаю.       — Давай разрежем одну тайну и взглянем, что внутри. Расскажи мне что-нибудь о том месте.       — Эмм, дай подумать. Я помню, как устроила там погром, из-за чувств к тебе, твоё дорогое шампанское было повсюду вдребезги, думаю, кто бы сейчас там не жил, всё ещё вынимает осколки из пола. А ещё, в том месте ты призналась, — Ева приблизилась к моему уху, — Что ты часто мастурбируешь на меня.       — Что? Прям так и сказала?       — Да. Это было…       — Слишком?       — Нет, — засмеялась Ева, — Боже, ты так похожа…       — Что?       — Прости, нет, прости, это всё воспоминания. Как тебе такая правда?       — Надеюсь, я надрала твою задницу за разбитое шампанское.       — Не припомню такого.       — Ева, ты в игре, или вы там сюсюкаетесь? — раздражённо, встрял Юсуф и забрал её у меня. Ева        Игры до полуночи? Меня действительно отвлекли от моих переживаний и нервов. Казалось, в этой гостиной есть всë, что мне необходимо. Друг, поддержка, настроение, алкоголь, развлечение, доверие, она… Болезненно бледный ангел на моëм плече, еë горячий лоб часто соприкасается с моей шеей. Похоже, ей понравилось касаться губами моего плеча и зарываться лицом в волосы, она дышит мной, и мне так сложно усидеть на месте. Выпито много пива, всем пора спать.       — Мне следует прогуляться и проветриться! Кто со мной? — спрашивает Юсуф.        Я представила свежесть улицы, покров ночи, тишину, пугающую мощь местных деревьев, ветер, раскачивающий их, я бы с удовольствием прогулялась, чтобы убрать гул из головы и проветриться, но, я не оставлю Вилланель. Пэм соглашается пойти, Юсуф предлагает ей руку.       — Мне кажется, они мутят, — шепчет мне голос в ухо.       — Они до странного подходят друг другу, — подмечаю я, наблюдая за тем, как они смеются и выходят из дома, пожелав нам спокойной ночи.       — Если услышишь в доме стоны, это не я. Я рядом с тобой.       — Хорошо. Можно я оставлю плед себе?       — Конечно. Пойдём спать?       — Я не хочу.       — Можем полежать и поговорить.       — Можно мне чай?        Я рада всему, что попадает в неë и не возвращается обратно, чай так чай, на самом деле это смесь трав, но она об этом не знает. Отправляю еë наверх, но она идёт за мной на кухню, осматривается.       — Как тебе здесь? — задаю я вопрос, щёлкнув электрическим чайником.       — Сказать правду?       — Да, пожалуйста.       — Ужасные цвета и мебель. Не хотела говорить это, но увидев, что внизу всё также ужасно, как и на втором этаже… Здесь будто померла бабуля, от которой нам досталось это унылое наследство.       — Боже…       — Что? Извини, если я…       — Нет, всë в порядке. Я хотела услышать именно это.       — Мы ведь можем всë переделать?       — Да, как только ты окрепнешь, и если желание будет, мы всë изменим.        Вилланель напряглась, словно задумалась о том, как это может быть сейчас далеко от нас. Терпение не еë сильная сторона. Я замечаю, как она опирается на столешницу, закрывает глаза.       — Эй? Тебе плохо?       — Просто, голова кружится.       — Пойдём, я отведу тебя наверх.        Спальня в беспорядке, но уже начинает быть нашей. Я привыкаю к каждому месту в этом доме. Травы заварились, Вилланель ждёт меня в постели. Я ещë не готова лечь спать, нужно немного подождать, чтобы градус меня покинул, рана уже привычно ноет. Открыв окно в спальне, я сажусь к изголовью кровати, а Вилланель ложится между моих ног и кладёт голову на мою талию.       — Сейчас ещë немного остынет, и я тебя напою.       — Хорошо, ты можешь меня погладить?        Я не знала, сколько нежности таится в Вилланель, не знала, что она хочет тепла, уюта и защиты. Мы играли на другом уровне, где мерились силой, упëртостью, наглостью и тьмой в своих душах. Она не знает, как во мне всё переворачивается при соприкосновении нас. Что-то, что было мне не по силам, что я не могла контролировать и держать в своих руках, теперь льнет ко мне и просит ласки. Я ненавижу саму себя за мысль о том, что хочу задержать еë в этом состоянии. Состояние, где она потеряна, слаба, и нуждается во мне. Только, я не понимаю, зачем меня нужно было отталкивать?       — Неделя без тебя была ужасной.       — Неделя?       — Ты удивлена? Да, ты была в больнице неделю.       — Там всё было как один сплошной бред без разделения на дни недели, на день и ночь.       — Зачем ты попросила об этом?       — Я не просила.       — Эбигейл сказала, что ты попросила именно такие таблетки, и что ты сама отказывалась от всего. Она сказала, что ты хотела выпрыгнуть из окна.       — Что? Нет! Она дотронулась до меня, она хотела взять кровь, и я вспылила, хотела, чтобы она отстала от меня. Я открыла окно, чтобы подышать.       — И кому мне верить? Не думаю, что врачи хотели сделать тебе хуже. Мы забрали тебя с таким скандалом, и у нас, возможно, будут неприятности из-за этого.       — Я хотела освободить тебя.       — Что?       — Освободить, Ева. Чтобы ты не плакала, не мучилась. Но когда я осталась одна, мне хотелось умереть.       — Ты попросила Эбигейл писать те сообщения?       — Нет, она сама взяла телефон. Но, я сказала ей, что отпустила тебя и, возможно, она хотела поддерживать моë решение.       — Вот куда могут привести решения! Мы обе сделали неверный выбор, ты хотела помочь мне и отпустила, а я хотела помочь тебе и оставила. Но, нам нельзя врозь.       — Я виновата.       — Нет, вот этого не нужно, мы обе хороши. Завтра я поеду подписывать бумаги, оплачу счёт, что они выставят, и поговорю с Эбигейл. Что-то в этой истории всë равно не сходится.       — Оставь это, теперь я дома, и то место позади. Я устала. Можно мне попить?       — Разговоры о том, что тебя расстраивает и напрягает, могут быть утомительными, но проговаривать своë состояние необходимо. Я должна знать, что с тобой происходит не только физически, понимаешь?       — Да, Ева. Но поверь, я не смогу тебе объяснить своë состояние, а ты его понять. Я буду тем человеком, которого ты хочешь видеть. Не задумывайся о том, что у меня творится внутри.       — Это неправильно. Эй, послушай, я хочу тебя настоящую, без фильтров. Не нужно, не отгораживай меня, не бойся напугать.       — Мне нужно подумать.        Вилланель оставила меня с этим, я озадачена, сбита с толку, этот разговор устраивает погром в моих недавно упорядоченных чувствах. Я плачу, пока она пьëт из бутылочки, так сладко посасывая клапан, что я не выдерживаю. Убираю бутылочку от еë губ и, склонившись, касаюсь их своими губами. Поцелуй наэлектризован, я сжимаю еë мягкие губы, и когда она разомкнула их, проникаю языком в еë рот. Я возбуждена, слëзы останавливаются, последние падают на еë лицо. Но у этого не может быть продолжения, мы ложимся спать.

***

       Утро – это одна мигрень на всех. Я готовлю завтрак, Юсуф озвучивает цены на авто, Пэм говорит о препаратах, что нужно заменить, что купить, я так поняла, мы все говорим о деньгах.       — У Вилланель есть деньги?       — Оксана! Чёрт побери! Хватит использовать то имя!       — Ладно, спокойно, — притих Юсуф, — Ну так, что? Есть?       — Какие-нибудь счета в банках, конечно, она зарабатывала, работая на «12», кучу денег, и вряд ли успевала их тратить. Но сейчас она не вспомнит ничего.       — А при вас что-то было? Какие-нибудь вещи?       — У неё была сумка, мы оставили её в фургоне.       — Фургоне? Интересно, и где он?       — Могу показать на карте.       — А ключи от него?       — Были в кармане моей парки, я сбросила её в воде.       — В теории, где-то стоит закрытый фургон, с сумкой внутри, и, возможно, в ней есть что-то?       — Что там должно быть?       — Не знаю, блокнот? Телефон, планшет? Где-то она должна была держать номера счетов, пароли.       — Зная Вилланель, у неё всё было в голове.       — Вот! Ты сама её так зовёшь! А на меня кричишь.       — Но, я ни за что не скажу этого при ней, а вы можете! Вы оба!       — Что? Я уже извинилась, что начала говорить о Константине.       — Хорошо, найти фургон это неплохая идея. Хотя уверена, нам должно хватить денег на первое время.        Это не было целью номер один, но это было интересно, и нам троим хотелось этим заняться. Конечно, я рассказала, что за модель фургона, и что он вообще-то был угнан. Я закончила готовить завтрак, и решила подняться к Вилланель. Она уже не спала.       — Доброе утро. Я принесла тебе завтрак.       — Привет. Мне не хочется, только воды.       — А если я тебя покормлю?        Поставив поднос перед ней, я сама поразилась своими кулинарными способностями, в каше плавала улыбка из голубики, яичница была ровным кружком на тарелке, фрукты не только почищены, но и порезаны на ровные дольки.       — Я сама, — пониженным тоном, отвечает она, и сжимает поднос с двух сторон.       — Я тогда составлю компанию ребятам.       — Иди.       — Что не так?       — С чего ты взяла?       — Если ты опрокинешь поднос, я не буду убирать.       — Я не собираюсь этого делать.       — Я по глазам твоим вижу, и ты сжимаешь поднос. Что не так, Оксана?       — Пусть они уйдут.       — Что? — возмутилась я.       — Не хочу слышать их смех.       — Мы будем вести себя тише. Не будь такой собственницей, я достаюсь тебе вся.       — Я тогда составлю компанию ребятам, — передёргивает она, изображая мой голос.       — Не нужно находить изъяны и расчёсывать их. Они здесь, чтобы помочь.        Глаза Вилланель мутнеют от враждебности и ревности, не думала, что это может стать проблемой.       — Ешь завтрак, я уберу, и Юсуф отвезёт меня в больницу, нужно сделать кучу дел, с тобой останется Пэм.       — Мне не нужны няньки!       — А я смотрю, тебе лучше.       — А ты хотела, чтобы я только спала и помалкивала?       — Так, прекращаем, тебе нельзя нервничать, чего ты хочешь сейчас от меня? Прогонять я их не стану.       — Ничего, иди!        Я ушла, потому что разозлилась на неë. Перемыв посуду в растрёпанных чувствах, я думала о том, насколько я должна потакать желаниям Вилланель? Если я попрошу Юсуфа и Пэм покинуть этот дом, что Вилланель потребует следующим? Но если встать на еë сторону, действительно можно понять, что слышать наш смех и разговоры, должно быть, весьма раздражающий фактор, что её задевает. Ох, я в расстройстве, что наш разговор вышел таким напряжённым.       — Поднимусь наверх, проверю еë.       — Ты была там пятнадцать минут назад, поехали, я пойду, разогрею машину.       — Не могу оставить еë сразу, пойду, поговорю.       — У тебя десять минут, Поластри!       — Я больше не Поластри.        Вилланель нет в спальне, но в ванной шумит вода, я стучусь, и не слышу ответ, я могу представить что угодно, опасаясь за её состояние, поэтому захожу.       — О, извини, — тут же извиняюсь я, Вилланель сплевывает пасту.       — Да, я не разрешала.       — Я пришла извиниться перед отъездом.        Вилланель выключает воду и вытирает губы полотенцем. Повернувшись ко мне, она находит для себя опору, сжимая край умывальника.       — Извиняйся.       — Эмм. Достаточно будет сказать, что я понимаю тебя и твоë желание? Но пока будет так, как решила я.       — Не тянет на извинение.       — Меньше всего я хочу, чтобы ты была задницей. Не надо, окей? Мне нужна помощь. Они останутся.       — Хорошо. Раз нужно.       — Можно мне обнять тебя?       — Зачем ты спрашиваешь?        Мы решили разногласие, я мягко обнимаю еë, чувствую своей грудью еë тяжело вздымающуюся грудь, она щекочет меня дыханием в шею, от чего по моим рукам бегут мурашки.       — Надолго ты уедешь? — выдыхает она в моё ухо.       — Пару часов, не дольше. Я только подпишу бумаги, заеду за продуктами, и препаратами.       — Купи мне хлопьев.       — Без проблем.       — И звёздочки «Kosmostars».       — Мне записывать?       — Нет. Это всë.       — Я куплю тебе звёздочек, — шепчу я, и Вилланель странно прижимается ко мне, от чего происходит моментальное возгорание.       — Я пойду?       — Нет.       — Ещë объятий?       — Нет, я хочу другого.        Еë горячие ладони прошлись по моим бокам, сжав талию.       — Оксана, я не думаю…       — Не надо думать, — морщит нос она, и мягко целует меня в губы.        Окей, всё же подумала я, принимая еë желание на этом уровне, но оно усиливалось. От «я поцелую тебя скромно» до «мы страстно целуемся» прошли секунды. Вилланель покидает мои губы, чтобы опуститься на колени, я хватаюсь ладонями за своё лицо, потому что оно вспыхнуло. Грубо расстегивая на мне штаны, Вилланель стаскивает их с бёдер.       — Давай, Ева, — просит она, чтобы я переступила и лишилась их окончательно.       — Мне пора, Оксана, и мы такого не делали…       — Закрой глаза. Закрой, и получи удовольствие.       — Тебе нужно лежать в постели, ты ещë слаба для… О, черт, — пискнула я, от горячего поцелуя в нежную кожу бедра.       — Мне хватит сил постоять на коленях и полизать тебя.       — Оксана!       — Я знаю, какая ты, не притворяйся, что смущена, что это перебор.       — Хорошо, я просто закрою глаза.        С меня слетели трусики, я уже готова кончить от того, что происходит. Она на коленях передо мной, и я без белья. Меня трясёт, прикусив губу, я помалкиваю. Еë губы так нежны, обходительны, она разогревает меня, хотя, этого не требуется, я была готова моментально. Мне хватает и еë взгляда, чтобы ходить с влажным бельём, а тут такое! Стон не сдерживается, когда она позволяет себе большее. Еë пальцы разводят мои половые губы, а язык тут же попадает в цель, движения сверху вниз, и я шепчу различные ругательства, не зная, как удержаться на ногах. Но жар сменяется холодом, я сгибаюсь, сдерживая оргазм, а она хватает меня за бедра, удерживая на месте. Паста была с ментолом, я же чувствовала это в поцелуе. О, такие пакости вполне в духе Вилланель. Я улетаю от движения еë языка, такого настырного, раздвигающего губы самостоятельно, потому что руки Вилланель всё ещё сжимают мои бедра. Я осмеливаюсь немного расставить ноги, осмеливаюсь открыть глаза и посмотреть вниз. Она словно чувствует это, втягивает в себя мои губы, касается кончиком языка моего эпицентра. Я удерживаю себя, чтобы не схватить еë за волосы. Вилланель возвращается к лизанию, и мы неожиданно встречаемся взглядом, еë ухмылка, и начинается представление. Она демонстративно растягивала моменты, я кончила от вида, а затем и от ощущений. Сгорая от стыда, я вновь закрыла глаза, ноги всё ещё тряслись, когда она встала передо мной.       — Ева?       — Ты… Подожди с этим.       — Открой глаза, ты чего? Будто мы не делали этого…       — Под одеялом, ночью!       — Я так тебя хотела, извини. Вот как нужно извиняться, кстати.       — О, возьму на заметку.       — Уже вижу твою улыбку, открой глаза.        Я открываю, еë взгляд явно насмехается надо мной, еë губы, припухшие и влажные, так хочется облизать, я дёргаюсь вперёд, но замираю в паре миллиметрах.       — Что, Ева? — возмущается она, всё ещё не закрыв глаза для поцелуя.        Я собираю всю свою смелость в кулак, и провожу языком по еë губам. Я будто не кончила, тело готово сделать это ещё бесконечное число раз, если это произойдёт с ней. Наклонив голову, я лизнула ещë раз, и она разомкнула губы, открыла рот, чтобы я проникла в неё. Это был такой развязный поцелуй, что мне пришлось прижаться задницей к умывальнику и сдерживать себя.       — Вот теперь ты можешь поехать.        Вот так просто, пока я натягиваю бельё и штаны, она выходит из ванной комнаты. Когда выхожу я, она уже лежит, натянув на себя одеяло.       — Веди себя хорошо, я скоро вернусь.        Прихватив поднос, я спускаюсь вниз с другим настроением, помыв тарелку, я даю сигнал Юсуфу, что готова ехать. Пэм собирается подняться к Вилланель, и я желаю ей удачи. В машине я молчу, мне ещë нужно прийти в себя после случившегося, тело всë ещë гудит, и я гоняю в голове самую развратную сцену.       — Признавайся, что она для тебя сделала?       — Что? О чëм ты?       — Ты пошла наверх загруженная, а вернулась просиявшей. У тебя эта глупая улыбка, и глаза блестят. Так, что она сделала?       — Ты так не умеешь.       — О! Решила задеть меня? Может, ты просто не дала мне возможности это сделать?       — Юсуф. Мы уже обсуждали это. Если ты рядом со мной сейчас, рассчитывая на что-то, это большая ошибка с твоей стороны.       — Ты мне не безразлична, я помогаю, чем могу. Не претендую на то, чтобы забраться к тебе в трусики, но всегда готов.       — Ты такой прямолинейный! До тошноты!       — Некоторым это нравится.       — Я не хочу ничего портить с Оксаной, она не должна видеть, как мы с тобой дружим.       — Дружим в кавычках?       — Без.       — Ты знаешь, когда монстр перестаёт быть монстром? Когда в него влюбляешься. Может, пока Вилланель кажется тебе Оксаной, но я опасаюсь дальнейших событий.       — Не бойся за меня, у меня пожизненный абонемент на выживание рядом с ней. Пока мы вместе, мы неуязвимы перед лицом смерти. Серьёзно, в аду нас не ждут.       — В аду вас боятся! — правильно ли смеяться сейчас над этим?        Юсуф обещает доехать до места, где мы составили фургон и вернуться за мной, это лучше, чем просто торчать на парковке. Я переступаю порог больницы без страха, подхожу к администратору, она отправляет меня в личный кабинет Эбигейл. Увидев еë, я испытываю странные чувства, этот человек закрыт для меня, я не знаю, что у неё на уме, но пока мы обмениваемся любезностями, она интересуется моим состоянием.       — Присаживайся, надеюсь, ты прихватила с собой любимую ручку. Подписывать придётся много.       — Можно позаимствовать ручку у вас?        Странно было не подготовиться к этому моменту, мне неловко. На моих бумагах моë имя, но не моя фамилия, документы Оксаны соответствуют еë старому паспорту. По бумагам мы обе проходим как «ординарный резидент», а это означает, что мы обязаны оплатить всë лечение сами. Счёт не убрался даже на одном листе, я быстро пробегаюсь глазами, соглашаясь подписью с финальной суммой. Подпись, мне пришлось посмотреть в свой новый паспорт и постараться скопировать еë. Эбигейл сделала вид, что не заметила этого.       — Как Оксана? — неожиданно, поинтересовалась она, постукивая ручкой по столу.       — Дома ей куда лучше.       — Мы не вредили ей здесь. Она сама довела себя до такого состояния.       — Я склонна верить этому. Но это не оправдывает твоего грустного поступка.       — Какого?       — Твои сообщения, от еë лица.       — Она не хотела тебя видеть.       — Мы бы сами разобрались. Ты отлизала ей один раз и решила, что можешь вмешиваться в наши отношения?       — Оксана не запрещала мне.       — Мы все ей только навредили.       — Приведи еë ко мне на осмотр. Мне и на тебя нужно взглянуть.       — Нет, я подпишу все бумаги, и мы больше не увидимся. Обратимся в другую больницу.       — Мне бы хотелось…       — А нам нет, — перебила я, чиркнув очередную подпись.        Я уже не могла читать то, что подписываю, в голове крутились звёздочки «Kosmostars», мне нужно быстрее вернуться домой. Поставив точку, я резко поднялась.       — Спасибо, что спасли нас. Я рада быть живой. Всего хорошего.       — Пожалуйста, передай Оксане, что она может обратиться ко мне за помощью в любое время.        Я вышла, хлопнув дверью, сжимая в руках свои экземпляры. Юсуфа пришлось подождать, но он подрулил как раз, когда я начинала замерзать, дул промозглый ветер, собирался дождь.       — Как всë прошло?       — Нулей не так много как я ожидала, мы сможем оплатить.       — Отлично.       — Что у тебя?       — Я подъехал, куда ты сказала, фургона, конечно, там не оказалось, и я спросил у того, кто как раз выписывал штраф за неправильную парковку, куда увозят машины с этой улицы. Он дал мне адрес штрафстоянки. Я позвонил и они подтвердили, что фургон у них.       — Ты настоящий детектив! Поедем туда?       — Там такой счёт, может, не соваться в это?       — Я хочу забрать сумку, там может оказаться что-то важное для неё. Ведь у неё не было дома, так что она могла возить что-то важное с собой.       — Хорошо, поехали.       — Только, позвоним Вилланель.       — Она выживет без тебя пару часов, я уверен.       — Пожалуй, я никого не буду слушать, мне следует поступать так, как хочется. Сейчас я хочу услышать её.