Амнезия

Ева        Мы вернулись, и я первым делом поднялась наверх, Вилланель спала, и даже моë прикосновение еë не разбудило. Я натянула одеяло на еë обнажённые плечи, в доме слишком холодно. У нас поздний ланч, мясное блюдо с запечёнными овощами, я всë ещë не уверена в своих кулинарных способностях, но Пэм и Юсуф жуют энергично, их аппетит подталкивает и меня не отставать. Мы обсуждаем поездку на штрафстоянку, спорим о том, следует ли нам открыть сумку и посмотреть, что там. Затем мы меняем эту тему на необходимость чем-то обогреваться здесь, мы нацепили свитеры, но даже это не особо спасает. Сегодня на улице стало куда холоднее, и дом тут же превратился в морозильную камеру. Юсуф готов разобраться с камином, мы поддерживаем эту идею, но сперва нужно основательно прибраться. Я прониклась темой дома настолько, что мне хочется посвящать этому время. Я впервые чувствую, что могу во что-то вложиться полностью, и у этого будет положительный результат, а не последствия. Я хочу создать безопасное, уютное, спокойное место для нас. Место, от которого нам не придётся лечиться, которое не навредит нам, не заполнит голову мрачными воспоминаниями. Нечто с нуля, нечто только наше. Это определённо вдохновение. Лестница скрипнула, по ней спускалась Вилланель. Мы замолчали, ожидая еë увидеть. Она вошла на кухню, шатаясь из стороны в сторону, не замечая никого, кроме меня, она сделала несколько шагов и оказалась у меня в руках. Я отодвинулась от стола, и она села на меня, прямо напротив, наше объятие стало крепким. При этом я прекрасно видела лица Пэм и Юсуфа, они хихикали как подростки, и даже от этого я хотела защитить Вилланель, поглаживая еë по длинным нерасчёсанным волосам, моя оплошность.       — Эй, будешь есть? У нас есть второе, или могу разогреть суп.       — Я буду суп. А они поели? Пусть уйдут.        Я приподняла брови от такой просьбы, конечно, мне ничего не пришлось говорить, они всё слышали и, поблагодарив за ланч, вышли из-за стола.       — Что за капризы, а? — наигранно сердито, сказала я, хлопнув еë по заднице.       — Хочу побыть только с тобой.       — Хорошо, поднимайся, садись за стол, я разогрею.       — Как прошла поездка?       — Твои хлопья и звёздочки во втором шкафчике.       — Ева…       — Ну, это было странно. Подписывать бумаги, твои и мои. Вновь находиться там. Эбигейл не передала тебе привет, но спрашивала как ты, и если тебе что-то нужно, она поможет. Так что, если хочешь изменить мне, она буквально предложила это.       — Наивная дура.       — Эй, не выражайся!       — Она меня бесит. Стоило один раз проявить интерес, и она навыдумывала уже что-то себе.       — Так бывает. Просто, ты ей понравилась.       — Держу пари, я никогда не выглядела так убито как в этой больнице, во что там влюбляться, я была чуть лучше разлагающегося зомби.       — Ну, это ты так себя ощущаешь. На самом деле, влюбиться можно даже в твои глаза.       — А что мои глаза? Обычные, как у всех.        Я оставила секунды щёлкать на микроволновке и подошла к Вилланель, приподнимая еë голову пальцами.       — Твои глаза вселенная для тех, кто заинтересован.        Удивительно, что сейчас еë зрачки были размером с всю радужку, а сама радужка лишь отдалённо была зелëной. Я чуть наклонилась, она, не моргая, давала мне возможность рассмотреть их.       — А ты заинтересована? — прошептала вопрос она, я хотела прикоснуться к еë губам в согласии, но писк микроволновой печи резко раздался на весь дом.       — Твой суп. Поешь сама, я помою посуду?       — Думаю, что справлюсь.        Я мыла посуду, но оборачивалась. Приятно видеть, что она может сидеть, что самостоятельно ест, хоть и медленно, и с явной неохотой. Мнëт хлеб, не успевает закончить, я выключаю воду, вытираю руки и подхожу к ней со спины. Положив руку под еë подбородок, я запрокидываю еë голову назад и целую, сперва в лоб, затем в кончик носа, она улыбается.       — Ты всë равно молодец, много съела. Убираю?       — Да. Прости, что тебе приходится возиться с готовкой и посудой.       — Ничего, мне несложно.       — А как же твоя рана?       — Ноет, но не мешает делать что-либо.       — Ты хотела жить так? Чтобы был дом и люди в нём. Ухаживать за всеми, быть полезной?       — Это хороший сюжет.       — Скучный.       — Поверь, когда было весело, это не делало нас счастливыми.       — Пойду наверх, спасибо.        Я помыла ещё раз посуду и нашла всё необходимое для того, чтобы почистить камин. Столько сажи пришлось выгрести! С улицы раздавался звук топора, раскалывающего поленья, где только Юсуф их нашёл! Когда я вышла на улицу, он всë ещë размахивал топором, свитер и футболка валялись на колотых дровах, он взмок и увлёкся. Топор в его руках блестел при взмахе, когда-то и я держала топор в руках, только удар был до омерзения мягким и мерзким. Я защищала Вилланель, он бы задушил еë, в его лапах могла хрустнуть еë шея, у меня не было выбора. Я давно оправдываю себя этим.        По дому невозможно передвигаться тихо, поэтому я прекрасно слышу, как приоткрылась дверь позади меня, как кто-то, выбор не велик: Пэм или Вилланель, вышел на улицу, доски под ногами заскрипели. Тёплое тело навалилось на меня сзади, Вилланель. Руки сжали талию, ухающее в груди сердце опять затребовало близости. Сжимая впереди себя перекладину, я чуть подаюсь бёдрами назад, она утыкается в изгиб моей шее, только дышит, не целует, но её руки поглаживают талию и это так волнует! Я смотрю на ничего не подозревающего Юсуфа, он всё так же машет топором, его мышцы играют на теле, пот струится по его спине. Я трусь о её пах, потому что чувствую ответное давление, в животе сладко ёкает.       — Тебе нужен член, да? Ты из тех женщин, которым необходимо, чтобы их сношали?        Эти слова моментально портят настроение, но возбуждение странным образом продолжает нарастать, её грубость всегда заводила.       — Это очень грубо, Оксана.       — Это очень правдоподобно, Ева.       — Мне не нужен член.       — Можешь доказать?        Её голос изменился, я моментально потеряла себя в ощущении, что позади меня Вилланель, а не Оксана, что она отлично себя чувствует и всё это время, просто издевалась надо мной! Её ладонь с давлением проходится по моему животу, и норовит нырнуть в брюки, я ловлю её за секунду до этого сладкого момента.       — Ты что творишь?       — Можешь смотреть на свой объект вожделения, пока я буду трахать тебя пальцами. Пальцами, Ева, потому что у меня нет для тебя члена.       — О, всё! Прекрати, — разозлилась я, обернувшись, — Да что на тебя нашло?       — Хэй! Юсуф! — крикнула она, отодвинув меня в сторону, — Не пробовал надеть футболку, а то тут некоторые не сдерживают себя при виде твоих волосатых сосков!       — Ты о себе? Можешь подойти ближе, рассмотреть, я не стеснительный, тебя я ещё могу впечатлить, а вот Ева уже всё видела, и не только.       — Какой же он мудак, — разозлилась она.       — Ты чего добиваешься? — резонно, спросила я, положив руку на её плечо, чтобы она не вздумала приближаться к нему.       — Хочешь, трахайся с ним, но тогда не сношай мой мозг своими идеями о нашей любви!        Это что-то за гранью моего понимания, необоснованная ревность, эта вспышка негатива. Она уходит, оставив меня в шоке от произошедшего, что я сделала не так? Смотрела на Юсуфа? Не дала ей играть с собой? Или, мне должны были понравиться её грубые слова? Я спускаюсь по ступенькам, Юсуф собирает разбитые колья.       — Тебе обязательно было раздеваться?       — У меня нет с собой другой одежды, хотел сполоснуться после и всё. Она чего такая ревнивая?       — Обычные капризы, когда тебе хреново, когда устаёшь от боли, подавленное настроение толкает на подобное. Я так себе это объясняю, в противном случае, какого чёрта она так ревнует?       — Я слишком хорош? Чувствует во мне соперника?       — Я думала, мы разобрались с этим, но она сделала это вновь.       — Иди и поговори с ней, пока всё не улеглось в голове неприятным осадком.       — Да, так и сделаю. Впрочем, я вышла сказать, что всё там подготовила.       — Я залезу в интернет, чтобы почитать, как правильно всё складывать и поджигать.       — Не спали дом.        Юсуф улыбнулся, я вернулась в дом. Я была полна решимости поговорить об этой ситуации, но, даже не открыв дверь в спальню, услышала плач. Этот мотив тоски и отчаяния сжал моё сердце. Хорошо — решила я, пусть плачет, до головной боли, раз себя не жалко, а затем уснёт. Горло обжигает от сдержанных слов. Не я виновата в том, что для неё такие обычные моменты могут быть острыми. Я смотрела на Юсуфа, но я не хотела его, и мне не за что извиняться. Это жестоко, если я спускаюсь вниз, пока она подаёт свой плач монотонно и сипло, непонятно для кого? Я будто наказываю её за то, что она была слишком Вилланель.        Пока Юсуф занимается камином, я и Пэм возимся на кухне. Когда тебе нужно прокормить себя и ещё троих взрослых, это превращается в карусель нахождения возле плиты, раковины и стола.       — Ева, если я буду мешать своим нахождением здесь, ты скажешь мне?       — С чего ты взяла, что ты можешь мешать?       — Ты и Оксана, кажется, вам нужно остаться вдвоём. И, я видела ваш конфликт. Она весь день спит наверху. Думаю, мы мешаем.       — Нет, пусть привыкает к тому, что мир не крутится вокруг неё. Я хочу, чтобы нам всем было комфортно рядом друг с другом. Мы не семья, но вы сделали так много для меня. А ты! Ты спасла нас, дважды! Я хочу, чтобы тебе было хорошо с нами. Чтобы у тебя было что-то вроде семьи, безопасного места, были и те, к кому ты можешь прийти. Я не удерживаю тебя с целью помочь Оксане, знаешь, это может длиться бесконечно. Ты здесь, потому что хочешь, верно?       — У меня был брат. Он ужасно ко мне относился, был тем ещё уродом, но я держала его. Мы вместе работали. Но, когда меня нашла Хелен, её влияние на меня всё изменило, я не стала терпеть такого отношения к себе.       — Ты убила его?       — Да, он мёртв. На самом деле, много кто мёртв, и я хочу остановить это так же, как ты. Я вижу в тебе свет, и то, как ты тянешься к нему, мне бы хотелось быть поблизости, чтобы немного перепадало мне.       — Я не против, я готова помочь как угодно. Знаешь, один очень-очень плохой человечек, которого я люблю, заслужил искупление, и я ни за что не оставлю её, буду биться до конца, чтобы она была счастлива. И, мне кажется, каждый заслуживает второй шанс. Ты окунулась во тьму, но вовремя поняла, что от неё нужно избавиться. Все говорят, жизнь коротка, но попробуй её прожить, изо дня в день! У нас полно времени на то, чтобы быть другими. Понимаешь?       — Да. Высыпаю прямо на противень?       — Погоди, сначала фрикадельки.        Это весьма странное блюдо, пакет картошки фри и фрикадельки, всё это в духовку и посмотрим, что выйдет, пока можно заняться соусами. Юсуф разобрался с камином, в гостиной уже было гораздо теплее относительно остального дома. Неудивительно, что мы решили разместиться возле него, открыли бутылку вина, перетащили с кухни еду, разложили тарелки прямо на полу, и это был отличный ужин. Юсуф рассказывал о годах службы, Пэм о медицинском, я слушала их с упоением, кто-то хочет быть рядом со мной, и это бесценно. К нам спустилась Вилланель, но на этот раз, никто не замолчал. Юсуф всё так же болтал, а Пэм его расспрашивала. Увидеть Вилланель, когда я немного не в трезвом состоянии и всё ещё в обиде, это щемящее чувство. Она надела постиранный жёлтый костюм и даже капюшон, её светлые волосы мило выглядывали из него. Опустившись рядом со мной на коленях, она протянула мне ватный диск.       — О, детка, опять? — спросила я, на что она кивнула, и я заметила, что чуть не расплакалась, вероятно, она долго терпела.        Уложив её на свои ноги, я осторожно задрала на ней толстовку, и увидела следы от ногтей, она пыталась расчесать сама, может, во сне, неосознанно. Я отклеила повязку и стала поглаживать кожу вокруг шва ватным диском. Те двое отвлеклись от разговора, наблюдая за этим.       — Это что? — поинтересовался Юсуф.       — Заживает, чешется. Это снимает зуд.       — Помню, я с гипсом ходил на руке, мне хотелось всё разнести, когда под ним чесалось.       — Вот, значит, ты понимаешь.        Мы вернулись к разговору, но я мало участвовала. Меня сводило с ума ощущение движения её живота на моих ногах, она дышала на мне, скрестив руки, положив на них голову, и была расслаблена. Кожа немного покраснела, я остановилась, моя ладонь легла на её спину, я стала её поглаживать, успокаивая, извиняясь. Мы не должны ссориться на пустом месте, это сложно для нас двоих. Поглаживаю очаровательные ямочки на её пояснице, вожу пальцем по позвоночнику, это и меня успокаивает.       — Ты принесла повязку?       — Нет, Ева, — отвечает она, виноватым голосом.       — Ты же купила всё из списка? — спросила меня Пэм.       — Да, оставила в ванной, наверху.       — Там прозрачная повязка из полупроницаемой, водоотталкивающей полиуретановой пленки, самофиксирующаяся на ране с помощью гипоаллергенного клея. Она препятствует проникновению микроорганизмов, имеет впитывающую подушечку, которая не прилипает к ране, с ней даже можно принять ванну. Это будет удобнее марлевых повязок, может, и чесаться не будет так сильно. Я принесу!       — А я схожу за вином, — спохватился Юсуф.        Мы неожиданно остались наедине, и было так мало времени на то, чтобы думать, поэтому я просто завела руку дальше поясницы, пробираясь под резинку штанов. Её ягодицы такие холодные, я начала их поглаживать, против чего Вилланель не возражала. Чёрт, я возбудилась, это можно было понять даже по моему потяжелевшему дыханию. Так захотелось увести её наверх и что-то сделать… Они вернулись, я выдернула руку. Почитав инструкцию, мы обработали кожу вокруг и приклеили этот чудо пластырь.       — Ты хочешь есть? Будешь ужинать? Зачем я спрашиваю тебя вообще? Забирайся под плед, сейчас принесу.        Вилланель ела картошку с фрикадельками, пока мы выпили ещё по бокалу вина, речь зашла про бывших. И кто бы мог подумать, у тихони Пэм оказалась богатая история. Я ничего не хотела говорить о себе, да, у меня был муж, а потом я влюбилась вот в эту бестию и вся моя жизнь пошла кувырком. У меня не было экспериментов, я была очень традиционной, так меня воспитали, и я обожала этот шаблон, что не требовал никаких усилий. Муж, дом, работа, я довольно-таки скучная, и все с этим согласились. Похождения Юсуфа были похожи на Бразильский сериал. Я так много смеялась, с его нелепых ситуаций в постели, и тут вдруг шёпот в моё ухо:       — Я всё съела.       — Да, молодец, — отметила я, посмотрев в её тёмные глаза.       — Можно лечь на тебя?        Я не была против. Мы сидели на почтительном расстоянии друг от друга, я и Вилланель напротив камина, Юсуф по левую сторону от нас, Пэм с правой стороны, каждый под пледом, с бокалом вина, согретые, обласканные теплом, хмельные, это потрясающий вечер. Вилланель нашла мою руку и положила её на свой живот под толстовку. Я поглаживала его, нежно и ласково, ощущая под пальцами напряженность мышц, их рельеф, часто обводила углубление пупка, касалась мизинцем пояса штанов.       — Обещаешь быть тихой? — спросила я, на её ухо, и она кивнула.        Моя ладонь нырнула в её бельё, горячо, тесно, я чуть не выдала себя, нервным вздохом. Неужели я могу ласкать её, прямо перед Юсуфом и Пэм? Мы пьяны, но не настолько, чтобы не заметить подобного, хотя, они совсем не обращают внимания на Вилланель, каждый увлечён пламенем в камине, и багряной жидкостью в бокале. Какая же она нежная, её кожа бархат, её губки эластичные, влажные, её клитор твёрдый, ожидающий. Поместив в щепоть пальцев её складки кожи, два лепестка губ, я стала растирать их между жёсткими фалангами пальцев, и она завозилась. Ещё больше секрета, я растираю его, отключаюсь от разговора, увлекаюсь процессом. Раньше я не знала о таком удовольствии, как довести её до оргазма, мне в голову не приходило, как это может быть приятно. Сам процесс, она, действие, доминирование. Я натянула её кожу, надавив тыльной стороной ладони на лобок, оголила клитор и коснулась самой головки кончиком пальца, Вилланель пару раз вздрогнула, я отпустила. Смочив ещё раз пальцы в её соке, я начала водить круговыми движениями по клитору.       — Ммм, Ева! — застонала она, я тут же накрыла её рот ладонью, но поздно.        Глаза Пэм блеснули смущением, она тут же отвернулась, тогда как Юсуф, предпочёл смотреть с издёвкой. Я понимаю, что Вилланель не сдержалась, что это просто вырвалось, что её губы давно искусаны, и она хотела бы сдержать стон, но не смогла. Я решаюсь её наказать, продавив пальцами вход, я хотела в неё грубо проникнуть, а она начала кончать.       — У меня встал, я пойду, — сказал Юсуф, поднимаясь, пока Вилланель извивалась на моих руках, Пэм побежала за ним.        Я убрала руку от её губ, и она начала дышать ртом, хватая воздух. Мои пальцы покинули её, влажные и гудящие, она так сильно зажимала их в себе. Раз мы остались одни, я выбралась из-под Вилланель, уложив её на пол, и начала раздеваться. Вероятно, это было красивое шоу на фоне огня в камине. Я сняла рубашку и штаны, с меня полетел лиф, бельё я оставила ей. Перекинув через неё ногу, я нависла сверху и сама начала долгий поцелуй в губы. Это была страсть, граничащая с опасением причинить ей боль, она, впрочем, тоже за меня боялась, поэтому мы по памяти хватались за те участки тел, что не причинят нам боли. Я не заметила, как она мягко уложила меня на пол, как стянула с меня бельё, расставила ноги. Это не было как утром, в ванной, тут к языку подключились пальцы, она вылизывала меня, и трахала ими. Жадный, жаркий секс, я пьяна, совсем не соображаю. Губы то у моей груди, то внизу. Я думала, что управляю ей, а сейчас полностью в её руках и она делает со мной, что хочет. Её губы терзают мои соски, оттягивают, посасывают, и опять вниз, её пальцы довольно глубоко во мне, чёрт, у неё слишком длинные пальцы, её язык твёрдый, горячий и влажный, неустанно слизывает сок. Когда приходит время кончать, я борюсь за жизнь, потому что, это что-то запредельное.        Не могу прийти в себя, а она лежит на мне, на здоровом плече, и гладит мою повязку вокруг.       — Надеюсь, и Юсуф, и ты, уяснили, что не в члене дело, — вздохнула я, касаясь её плеча.       — Но, мне бы хотелось попробовать с членом, — мечтательно, растянула Вилланель, — Купи нам.       — Что? Нет, я не стану такое покупать.       — Тогда, я закажу.       — Только не какого-нибудь розового гиганта, уничтожителя кисок.        Вилланель рассмеялась, это такая редкость, что я приподняла её, чтобы увидеть отголоски этого смеха на её лице. Между моими ногами ещё гудит, она лежит на мне и это приятно, тихая, если не считать моментов, когда её дыхание перехватывает, словно она долго плакала до этого. Свод её стопы поглаживает мою голень, я таю от её дыхания.       — Можно, мы останемся спать здесь?       — Тебе, конечно, удобно, пока ты на мне, но на полу не мягко, от слова совсем.       — Я устала от кроватей и сна. Я опять спала весь день.       — Незачем было столько плакать.       — Но, Ева…       — Да, я слышала, сама виновата, сколько раз мне ещё сказать, что Юсуф - просто друг. Что люди порой смотрят друг на друга вовсе не из-за вожделения. Я смотрела на него, а думала о тебе, такое ты допускаешь?       — Прости.       — Не буду прощать, пока не увижу изменений в вашем общении. Убирайте этот негатив и борьбу, не нужно меня делить.       — Я готова заплакать вновь.       — Ты стала очень плаксивой и капризной.       — Потому что ты бросаешь меня в постели, а я хочу быть с тобой, — выдаёт Вилланель и касается губами моей ключицы, я выгибаюсь от приятных ощущений, и она ведёт поцелуи вниз.       — Только не надо… ммм.        Её губы всё же сомкнулись на моём соске и стали посасывать, от этого всё тело налилось тяжестью, опять заныло. Я ей не бутылочка с чаем, но как же это сладко! Еë пальцы нежно пробежались по внутренней стороне моего бедра. Я схватила губами воздух, когда она провела пальцами между ног, вверх и вниз, плавно и заманчиво. Один палец проскользнул между губ, и погрузился во влагу моей истекающей вульвы, что не прекращала пульсировать. Я начала двигаться против еë пальца, еë это поразило и раззадорило, со стоном на моей груди, она подключила ещë один палец. Хорошо, мы всë же пошли на второй круг, он действительно необходим, моë тело всë ещë ноет от желания принадлежать ей, отдаваться ей. На моей груди останутся следы от еë страстных губ и исчезнут, но из памяти не исчезнет ничего из того, что она со мной сделает.        Мы не остаёмся спать здесь, у нас есть постель, и в ней уютно, дымоход камина уходит в потолок, на второй этаж, где обогревает нашу спальню. Я без сил, но не Вилланель, которая спала весь день, она долго вертится, пока я не хватаю еë.       — Ну, хватит, — строго, говорю я.       — Прости. Я не хочу спать.       — Ты можешь не спать, но зачем переворачивать всю кровать? Ты свезла простыни, и где одеяло?        Это конечно язвительный вопрос и отвечать на него не обязательно, но Вилланель тянет одеяло ко мне со своей половины.       — Вот оно, прости ещë раз.       — Иди ко мне, что тебя может усыпить?       — Погладишь меня по волосам? И, может, мы немного поговорим?       — О чëм ты хочешь поговорить?       — Секс был прекрасен.       — О, об этом? Да, мне тоже очень-очень понравилось.       — Ты такая чувствительная. И твоя грудь…       — Оксана…       — Что? Мы не можем поговорить о сексе?       — Это какой-то анализ?       — Скорее комплемент нам. Мы хороши в этом.       — Лучший секс в моей жизни.       — Правда? У тебя же были мужчины, и брак. Не поверю, что тебе не было хорошо, зачем тогда нужно делить постель с кем-то?       — Я не знаю. Просто, в какой-то период жизни, ты довольствуешься тем, что есть, и думаешь, что это максимум, а затем узнаёшь, что с кем-то тебе куда лучше. Запредельно лучше. Может, дело в чувствах?       — У тебя было мало чувств к мужу?       — Скорее, их слишком много к тебе.       — Это даже плохо?       — Это всегда было плохо. Это нас разрушало. Чем ближе мы приближались друг к другу, тем размытей становились границы, и мы допускали ошибки. Это было… Трагично.       — Но сейчас мы очень близко друг к другу или всë иначе, потому что я другая? Я не та самая, что сводила тебя с ума. Это с ней у тебя была история любви, а я…       — Оксана, не надо, не дели себя на до и после, и я постараюсь этого не делать.        Я склоняюсь к ней и целую всю длину еë шеи, наслаждаюсь тем, как еë пальцы сжимают моë бедро.       — Ты очень часто это делаешь, ты даже смотришь на нас по-разному. Когда я больше напоминаю тебе еë, в твоих глазах интерес и страсть, а на меня ты смотришь мягко, и… С сожалением. Да. Ты жалеешь меня.       — Мне извиниться? Или, что-то большее?       — Ничего не нужно, но я хочу быть ей.        Я целую еë шею и настегаю раковину уха, касаюсь губами мочки, провожу языком по хрящику, я шепчу ей:       — Нет, пожалуйста. Я буду любить именно тебя, а не еë. Ты не знаешь, как она пугала меня.       — К сожалению, не знаю.        Я прижимаю еë к своей груди, наслаждаясь горячим дыханием, я глажу еë по волосам.       — Ты можешь говорить со мной ночью, если не можешь уснуть, буди меня.        Просыпаюсь ночью вовсе не из-за Вилланель, а от мучащего меня кошмара, я захлебывалась, давилась водой, но кричала еë имя. Пять секунд на то, чтобы успокоить себя, это лишь сон, она лежит на мне, мы в порядке, мы живы. Боюсь еë разбудить, она так трудно заснула, не двигаюсь, но осторожно обнимаю еë, мне нужно какое-то время, чтобы избавиться от тревоги, что наполнила мой желудок.        Утром я проснулась на другом конце постели и это, если честно, загадка, мы так беспокойно спали, обе, что оказались так далеко друг от друга. Накрываю еë одеялом, утром холодно, в камине всё давно прогорело, и он остыл. На кухне меня ждёт сюрприз, Пэм приготовила завтрак, а значит, мне не надо начинать день с плиты. Кофе отменное, я наслаждаюсь им и тишиной, пока Юсуф не появляется напротив.       — Итак, ты не посмотрела, что в сумке, даже не взяла еë из машины, так что, я позаботился об этом.       — Что? Ты посмотрел?       — Нет! Только принёс. Она на диване в гостиной.       — Хорошо, сделаем это, — решилась я.        Не знаю, что меня так пугало в этом, увидеть что-то не предназначенное для моих глаз? Почувствовать Вилланель? Найти что-то ужасное? Может, меня пугает то, что Оксана, получив что-то из этой сумки, вспомнит себя? Пока Юсуф возится с камином, я открываю сумку, так медленно, словно она заминирована. Мне хочется разрыдаться от первой же вещи, что попадает в мои руки, это свитер, в котором она была, он идеально подходит к еë светлым волосам, такой уютный, такой… Еë. Я вдыхаю его запах, закрыв глаза, вспоминаю, как она в нём проснулась, как дотронулась до моего шрама, и я всë ей простила, потому что она больше не могла мне навредить, с этим было покончено. Несколько пар новых носков, бельë в отдельном пакете, косметические средства, маленькая визитница, из неë я достаю пару карт, на незнакомые мне имена, и фото. Маленькое, цветное фото, на нëм Оксана и Анна под зонтом. Подобное фото я видела у Анны в России.       — Ну, что-то есть интересное? — интересуется Юсуф, я прячу фото, смахнув слезу.        Странное чувство, столько времени прошло, а Анна всë ещë была в еë сердце, даже после смерти.       — Одежда. Хотя, подожди.        Я вынула резинового миньона, и сразу поняла, что это не может быть игрушкой, сняв с него штаны, я удостоверилась в том, что это флэшка, — Можешь взглянуть, что на ней?       — Кидай.       — Только, если там то, за что нас можно убить, тут же избавься.       — Миньон? Серьёзно?       — У неё своеобразное чувство юмора, — буркнула я, проверяя карманы.       — Я взгляну, что тут.       — О, нет. Нет-нет, — не веря своей находке, зашептала я.       — Что-то ещë?       — Да.        В моей руке оказалась бархатная коробочка, в этом же кармане лежал конверт с моим именем.       — Что там? Кольцо?       — Посмотри и не показывай мне.        Я перекинула коробочку так же, как и флешку. Юсуф сразу же отвернулся.       — О, да, Поластри, оно самое!       — Оно не обязательно предназначалось мне.       — Тут гравировка с вашими именами.       — Серьёзно? Да когда она успела!       — Может, оно было у неё давно. А что за конверт?       — Для меня. Можешь спрятать это куда-нибудь?       — Ты ничего из этого ей не покажешь?       — Я не готова.        Прижав к себе свитер, я ещё раз подумала обо всех находках, и запихнула его в сумку, кольцо тоже. Письмо осталось при мне.        Поднявшись в спальню, я приоткрыла дверь, Оксана всë ещë спала, но повернулась на другой бок, на еë лице были заспанные полосы от подушки. Теперь мне стало ещë труднее быть хранителем нашей истории. Мне пора уяснить, Вилланель не где-то в прошлом, она не умерла. Вилланель передо мной, со мной. Эти вещи еë! Это письмо от неë. Я оставляю еë спать, спускаюсь вниз, где в камине огонь, а Юсуф надевает куртку.       — Мне нужно отлучиться по делам, я тебе нужен, чтобы что-то сделать?       — Нет, всë в порядке, со всем справимся.       — Тогда, до вечера. Что-нибудь купить?       — Я напишу после обеда, если что.       — Ведите себя хорошо, — усмехается он.        Я провожу кончиками пальцев по конверту. У неё красивый почерк, моë имя выведено с мягким уклоном. Я же могу прочесть его, оно для меня. Внутри конверта лист, не линованный, но текст ровный, обдуманный, неспешный. Я замираю уже на первом предложении:

Дорогая Ева

Если ты читаешь это письмо, меня уже нет в живых. Я не справилась, и не очень понимала, зачем я стараюсь это сделать. Что мы пытались доказать? Поверь, их всех заменят, меня заменят, с этим не расправиться, корни слишком глубоки. Я сделала это для тебя, потому что клянусь, всё, что я хотела в последнее время от жизни, это искупления и твоего прощения. Поступить так, как хочешь ты, это в каком-то роде списать несколько своих ошибок. Я планировала продолжать списывать свои грехи, рядом с тобой. Тебе не стоит себя винить, это письмо не для этого. Я убила много людей. И я любила этим заниматься, это то, чему меня научили, с чем отправили в этот жестокий мир. Знаешь, я писала письма Анне, километры подросткового бреда, а тебе не могу. Однажды, я отправила тебе открытку, приглашение, но ты еë проигнорировала. Ты игнорировала так долго и много, что мне следовало отстать от тебя уже очень давно. Но я не смогла, меня как магнитом тянуло к тебе из любого уголка мира! Видит Бог, я пыталась исправиться для тебя. Я сожалею, что на наших телах остались шрамы, и что смерть всё же разлучила нас. Мы были наивны. Счастье в один день нас одурманило. Мы не всесильны, Ева, мы глупы. Я отказалась пойти с тобой, тогда, в России, ты отказалась уехать со мной на Аляску. Оглядываясь назад, я вижу череду наших неверных поступков, мы могли бы сбежать уже очень давно. Знаю, ты боялась любить меня, и как вообще меня можно любить? А вот я всегда была готова сделать нас счастливыми. Ты сейчас вышла из душа отеля, и странно посмотрела на меня, тебя заботит то, как фен не справился с твоими волосами, ты не обратила внимания на то, что я пишу. Хочу, чтобы ты знала, пусть и поздно, я любила тебя, такую странную, такую сложную и неприступную. Я любила каждую минуту, что вселенная позволяла нам провести друг с другом. Я любила всю боль, это тоже доказательство наших чувств. С тобой я узнала, что значит чувствовать. Я хочу порвать это письмо, когда мы разберёмся с «12» и сказать тебе всë это лично. Сказать, что я люблю тебя, и мои монстры хотят тебя так же, как и твои меня.

С любовью, Вилланель

       Мои слезы стекают по щекам, не могу поверить в то, что она написала это, начинаю перечитывать. Она знала, что идёт умирать, но делала это для меня…        За спиной скрипнула лестница, я благодарна этому дому. Спрятав письмо, я не успела обернуться, как Вилланель обняла меня, сгребая в охапку и оставляя серию мелких поцелуев в щеку, сделала всё нежно.       — Доброе утро, — попыталась сказать ровным голосом я, но ничего не вышло.       — Доброе, Ева. Что читала?       — Ерунда из больницы, готова к завтраку?       — У меня нет выбора, всë равно накормишь!        Я повернулась, чтобы заглянуть в еë глаза, увидеть еë по-утреннему милое лицо, подметить что-нибудь как обычно новое в еë мимике.       — Там твои звёздочки, ты ешь их с молоком?       — Не помню. Ева, ты плакала?       — Рана разболелась.       — Может, тебе прилечь?       — Может.       — Я справлюсь сама, поднимись наверх.       — Лучше, я посижу с тобой.        Наконец-то у неë есть аппетит, она ест хлопья с молоком и туда же насыпает звёздочки, запивая это соком. На еë лице появился здоровый румянец, я очень долго смотрю на еë скулы, как она пережевывает, сглатывает, она даже это делает очаровательно. Носком ноги я мелко и нервно постукиваю по стулу рядом, письмо сложено вдвое и покоится в моём кармане. Удивительно, я сижу напротив автора, но не могу обсудить это.       — Ты хорошо спала? — заправив волосы за уши, она подняла взгляд на меня, вроде как искренне интересуясь этим.       — Ну, после того, как ты всë же угомонилась, да, но мне вновь снился кошмар.       — И что терзает тебя в сновидениях?       — Вода.       — Вода? — Вилланель поерзала на стуле, и бросила ложку в тарелку, — Что-то я наелась.       — Эй, немного осталось, доешь.       — Тёмная вода?       — Да, тëмная, Оксана, а что?       — Мне тоже она снится, но я не могу проснуться, эти кошмары удерживают меня, пока не утопят.       — Нам нужно попить что-то от тревожности.       — Странно, что нам двоим, снится похожий сон. Это всегда было сном?       — Я, пожалуй, действительно поднимусь и полежу. Тарелку можешь не мыть.        Хочешь полежать? Сначала прибери весь бардак, я начинаю заправлять кровать, и боль простреливает меня, жутко похожее жжение как во время ранения. Я всë же переусердствовала с нагрузками, мне не следовало забывать о себе, в глазах темнеет, я ложусь. Как сильно это письмо задело меня, какую муть с моего личного омута оно подняло? Я думаю об ответе, как бы глупо это не было, что бы я написала?

Дорогая Вилланель

Я хочу начать своё письмо с истины. Ты столько раз убивала и ломала меня, что я переродилась в нечто схожее с тобой, готовое любить и служить тебе. А ты взяла, и переродилась сама, в нечто совершенно новое, безобидное, хрупкое, и я не совсем понимаю, как с этим обращаться. Стоило мне принять тебя, пройти этот путь до конца, как всë стёрлось. Ты обвиняешь меня? В моих целях покончить с «12»? Но мне не нужно было, чтобы они все подохли, мне требовалось, чтобы ты от них освободилась. Убила, кого сможешь, и почувствовала, что никто тебя не держит, что ты можешь жить своей жизнью! Только так я могла забрать тебя у них.

       Боже, какой бред, я мысленно разрываю всё написанное и плачу в подушку. Вилланель        Сегодня я проснулась с желанием, чтобы никто не смотрел на меня с сожалением, не трясся надо мной, не ухаживал. Пусть волны боли хлещут по мне, плевать, я стерплю, сжав сильнее зубы. С лестницы я наблюдала за тем, как Ева что-то читала, еë плечи были опущены, она казалась крохотной и беззащитной. Спустившись, я первым делом обняла еë, чтобы ощутить это и физически, интересно, помимо того, что я причиняла ей боль, я еë защищала? Понимала, насколько она нуждается в защите? Еë слëзы вызывают странные спазмы во мне, я не чувствую сожаления, но понимаю, что должна, а ей не стоит плакать из-за какой-то бумажки! И что в ней вообще? Она ничего не показывает. За завтраком, я терплю еë взгляд, ей доставляет удовольствие мой аппетит, а меня тошнит, хотела бросить, но она сказала доесть, а еë я склонна слушаться. Всë таки что-то не так, и я своим долбанным мозгом не могу понять, что она уходит. На кухне появляется Пэм, привычно избегая моего взгляда, она наливает себе кофе.       — Помоешь мою тарелку?       — Да, давай. Доброе утро, кстати.       — Угу. Ты не проверила мои ранения.       — Сегодня можно больше ничего не обрабатывать и снять повязки, пусть раны дышат, надень что-нибудь из чистого хлопка, и не трогай руками.       — Отменные рекомендации.       — Тебе следует выйти на воздух, пройтись немного, подышать. Не чахни дома, разнообразь свой день.       — Дерьмо тоже, день другой, какая разница.       — Тебе должно становится лучше. Ты не доела.       — Плевать. Ты знала меня, верно? Ева говорила, что мы были знакомы.       — Только знакомы, мы даже не разговаривали.       — Как познакомились?       — Знаешь, Ева не одобряет такое, спрашивай всë у неё.       — Тебе сложно сказать, при каких обстоятельствах мы познакомились? Окей. По десятибальной шкале, насколько я была отбитой, если десять это норма, а один, сама понимаешь.       — Ты любила быть во всём первой.       — Ева сказала, что ты спасла меня не в первый раз, что за стрела в моей спине?       — Неудача на охоте?       — Ты меня спрашиваешь?       — Послушай, мы все тут хотим тебе помочь, и Ева… Кажется, она реально любит тебя, и она не хочет возвращать тебя в то состояние, в каком ты была раньше. Радуйся, что кому-то ты небезразлична. И, пожалей еë, она чуть не потеряла тебя, совершенно забыв при этом, что сама была на грани.       — Дом советов и указаний, ну спасибо, Пэм, за очередную порцию лжи!       — Обращайся, — помрачнела она, отвернувшись, чтобы вымыть тарелку.        Я поднимаюсь наверх, потревожить Еву сейчас кажется эгоистичным? Похоже, это у меня в крови, я захожу в нашу спальню и вижу как она, свернувшись, лежит на постели. Стянув штаны, я забираюсь на неë, поворачиваю лицом к себе, футболка поползла вверх, оголяя мои бёдра.       — Что не так, Ева? Ты так часто донимала меня этим вопросом, моя очередь.       — Я буду в порядке.       — А сейчас? Займёмся сексом? Это тебя отвлечёт.       — Не хочу.       — Не хочешь меня? Ммм, в комнате слишком светло?       — Это здесь причём? Ты доела?       — Да, и помыла за собой, — вру я.       — Нет, не помыла. Не пытайся обманывать меня.       — Что меня выдало?       — Всë! Я даже знаю, о чëм ты сейчас думаешь. Глаза с поволокой, дразнишь меня оголившимися бëдрами, едва елозишь на мне, влечёшь меня поддаться на твоë «хочу»       — Секс заставляет забыть всë новое.       — Зачем?       — Оно путанное и воспаленное, всë новое только сильнее затаскивает в депрессию.       — А когда мы целуемся?       — Я думаю только о том, как причинить тебе наслаждение, нанести тебе удовольствие, совершить с тобой акт освобождения от боли.       — Можно расслабиться и без секса. Хочешь, я налью тебе ванную?       — Нет, мне не нравится погружаться в воду.       — Вот как, мне тоже. А душ?       — Хочешь раздеть меня?       — Думаю, мы готовы.       — Мы занимались сексом, но не видели друг друга обнажёнными, что с нами не так?       — Мы не торопимся?       — А тебе это нравится. Строить что-то, идти к чему-то. Подбираться и изучать.       — Мне нравится спокойствие и последовательность. Я бы предпочла, чтобы ты лежала рядом, а не сидела на мне, будто хочешь взять силой. Я ведь имею право не хотеть?       — Я поняла! Не хочешь. Что ж, мой первый отказ.       — О да, пройди через это.       — Не издевайся надо мной. Может, ты пойдёшь со мной гулять? Пэм сказала, что мне нужно выбраться из дома.       — Отличная идея. Ты говорила с Пэм?       — Не бойся, она преданно хранит твои грязные секретки.       — Они не грязные! На прогулку я согласна. Сейчас соберу тебя.       — Я сама справлюсь.       — Окей, мисс я ни от кого не завишу. Найди свои кроссовки.       — У меня есть кроссовки?       — Пэм купила, новенькие.       — Покажи!       — Так, мне тебя собрать?       — Да, мамочка.       — Эй, — Ева поднялась, зацепив пальцем ворот моей футболки, — Не называй меня так, иначе секс будет очень странным.       — Не будет, если я буду папочкой.       — Какой из тебя папочка, ты пьешь чай из бутылочки!        О, этим она меня раздразнила, что-то очень эффективно защелкало во мне, и я уложила еë обратно, нависнув сверху. Поцелуй долгий и лишён нежности, я так хотела секса, что это желание теперь на моих губах, на моëм языке, в моём дыхании, и руках, что сжимают еë грудь. Она заводится, еë диафрагма дрожит под моими ладонями.       — Я могу быть кем угодно, — на полном серьёзе, произношу я, и поддеваю кончиком носа еë нос, Ева неотрывно смотрит мне в глаза.       — Нет, ты должна выбрать, кем ты будешь, я не могу подстраиваться под хамелеона. Мне не нужны эмоциональные горки. Кто-то один, Оксана. Слезай, найду твои кроссовки.        В целом, мне нравится моя новая одежда, максимально удобная, неприметная, черные спортивные штаны, белая толстовка с мягким капюшоном, Пэм купила мне Найк! Выглядят круто, скрипят от новизны, Ева завязывает мне шнурки. Есть в этом что-то…       — Ну вот, куртку сверху и ты готова.        Мы вышли из дома, уже достижение. Вокруг очень зелено, огромные деревья нависают над огороженной территорией. Тут неухожено, не помешало бы постричь газон. Ева протягивает мне руку, спускаясь с крыльца.       — Готова? Пойдём тихим шагом. И если шаг будет отдаваться болью, остановимся.        Я сжала еë прохладную руку, интересно, мы держались когда-нибудь просто за руки? Это не из секретных вопросов, и я его задаю, Ева мрачнеет, мотает головой. Я так достала еë своими вопросами! Что готова извиниться. Сегодня с Евой что-то не то, она не открыта, что-то обдумывает, покусывает губы, смотрит на меня исподлобья, но я рада держать еë за руку и медленно ступать по дороге. У нас новое развлечение, я его придумала, смотреть на чужие дома и представлять, кто в них живёт. О, тут наверняка два старых старикана пропускают по бокальчику виски вечером, играя в шахматы, а тут семья с детьми и криками у бассейна в жаркую погоду. Сразу видно по машине где живёт карьерист, а возле жуткого дома мы крутимся дольше, я говорю, что там живет вдова, убитая горем женщина, которая никого не хочет видеть, а Ева настаивает, что это дом гадалки или ведьмы. У нас странный район, с этим мы обе соглашаемся, последний дом по прямой улице похож на место обитания влюблённой парочки со своими секретами, потому что забор мало что даёт рассмотреть. Ева говорит, что эту роль на этой улице играем мы, а тут живёт просто пожилая пара. Мы дошли до Церкви, сама Ева даже не знала, что она тут есть, утверждая, что на машине выезжала с Юсуфом с другой стороны. Двери в церковь были открыты, оттуда доносился церковный хор, Ева потянула меня за руку. Мы вошли в огромный, светлый зал, из-за разноцветных витражей, здесь был приятный, мягкий свет, иконы, запах ладена, люди.       — Бог здесь? — тихо, спросила я Еву.       — Дьявол тоже, — посмотрев на меня, ответила она, потянув за собой.        Вот кто я? Сам дьявол? Какая-то серийная грешница? Надеюсь, я не начну шипеть. Присев на скамью, я натягиваю капюшон, прогулка, хоть и недолгая, вымотала меня. Сколько мы здесь пробудем и зачем нам это? Остаётся под вопросом. Я ковыряю манжеты толстовки, почти ни о чём не думаю, напеваю. Ева неожиданно оживилась, вытянулась, и я повернулась к ней в пол оборота.       — Ищешь, к кому пересесть? Чтобы было интереснее?       — Нет, ты красиво поёшь, — она выдала мне милую улыбку.       — Да, я знаю слова. Откуда?       — Ты действительно пыталась исправиться.       — Что? Я бы никогда не пошла в церковь!       — Ты ещё очень плохо знаешь себя.       — Может, только ради тебя.       — Давай послушаем, тихо, ладно?        Хор, проповедь, я вышла оттуда с головной болью, к нам проявили интерес местные, Ева даже начала с ними знакомиться, но, заметив мою бледность, извинилась и повела меня домой. Мы не прошли и половины пути, когда на мою белую толстовку капнула капля крови.       — Эмм, Ева? — позвала я.       — Эй, что это с тобой, остановись, запрокинь голову.        Мы встали посередине дороги, Ева держала мою голову, я чувствовала привкус крови уже во рту.       — Не води меня больше в церковь.       — Пойдём в дом, Пэм поможет.        Кровь всё не останавливалась, Ева сильно волновалась, не могла ничем помочь и только делала хуже, пугая меня. Ощущение, что из меня вытечет всё, что я отравлена церковью, или что-то тёмное во мне переслушало церковных мотивов, меня не покидает. Ева предлагает отвезти меня в больницу, она хочет позвонить Юсуфу.       — У неё кровь носом пошла, это не смертельно, не запрокидывай голову назад и жди меня, — требует Пэм, она успокаивает.       — Как ты себя чувствуешь, голова кружится?       — Ева, успокойся, — прошу я.        Пэм возвращается, смочив вату в перекиси водорода, она набивает ей мой нос и прижимает пальцами к носовой перегородке.       — Держи вот так, минут пятнадцать. Ничего страшного, возможно, это просто переутомление и усталость. Вы далеко ходили?       — Это я виновата, мы дошли до церкви и сидели там достаточно долго.        Пэм оставила нас, Ева не отходила, обняла меня и поглаживала, столько волнения за меня, это вызывает улыбку. Надеюсь, мы действительно больше никогда не сунемся на территорию церкви, мне не понравилось. Кровь остановилась, мы вынули ватные тампоны.       — Нужно застирать твою толстовку, я сниму аккуратно.        Ева поднимается наверх, и долго не возвращается, я тоже поднимаюсь, и застаю её в ванной комнате, она повесила толстовку сушиться, а сама сидела возле ванной и смотрела, как та наполняется.       — Ева?       — О, ты поднялась, я решила подготовить тебе ванную, раздевайся.       — Я же тебе говорила, что не могу.       — Точно… А если, я тоже заберусь в неё? Преодолеем страх вместе.       — Хорошо, после тебя.        Ева не скрывает себя, она прямо передо мной снимает с себя одежду, позволяя видеть всё. Это момент уязвимости и интимности, здесь отличное освещение, и я впервые вижу её полностью обнажённой при нём. Повернувшись ко мне спиной, она открывает вид на старый шрам, продолговатую, бледно-розовую линию, и новый, ярко алый шрам. Её спина выглядит хрупкой, талия узкой, и её задница просто отменная, я краснею, даже отвожу взгляд, но вновь возвращаюсь к ней, когда она, переступив через борт, задумывается.       — Я помогу, — говорю тихо я, протягивая к ней руку, она сильно её сжимает, — Просто вода, тёплая, прозрачная, безопасная.        Её тело плавно погружалось, она боролась с собой, но, смотрела на меня и делала это. Пришла моя очередь, раздеться было вовсе не трудно, а вот всё остальное… Напряжением сводило мышцы, раны ныли, даже на голове, та, что вроде как не беспокоила особо, а сейчас пульсировала и отдавала болью. Вода чуть горячая, хватает меня за голень, за колено, тянет на себя. Я с трудом сажусь напротив Евы, хотя до этого успокаивала её. Выдав чахлое подобие улыбки, я обхватила борт ванной и не отпускала.       — Это не так страшно, как во снах, и точно не так страшно… как было.       — Мы тонули в мутной воде, истекая кровью, всё это не сны, а воспоминания. У меня амнезия, но я не дура, Ева. Думаешь, я не понимаю того, что в нас стреляли? Что хотели убить? Что я что-то натворила в той жизни? Можешь больше не скрывать это!       — Тише, мы ещё успеем выложить друг другу все свои путаные мысли. Иди ко мне.        Я обхватываю её талию ногами, она держит меня за поясницу, так близко к её губам, к её дыханию. В глазах много тепла, с ней так спокойно, я знаю, что она не причинит мне вреда, я ей доверяю, но мои руки всё ещё сжимают борта ванной. Мы обнажены, и лучше ей не знать, как я возбудилась от того, что наши груди соприкасаются. Она оставляет одну руку на моей пояснице и ведёт её вверх по спине. Ладонь свободной руки она кладёт на мою ключицу.       — Не бойся, я держу тебя.        Киваю, ощущая давление её ладони, она медленно опускает меня в воду, мои волосы постепенно погружаются в неё. Я сильнее чувствую её живот между своих ног.       — Не держись руками, отпусти.        Слушаюсь её, вода касается моей спины, и хочется выгибаться, но затем я привыкаю, в мои уши заливается вода, моя шея, руки погружаются в неё, Ева держит меня. Я закрываю глаза, мне больше не страшно, не страшно, если она меня держит.       — Набери воздух в лёгкие и задержи дыхание.        Моё лицо погружается под воду, я полностью в ней, кроме коленей, что не влезают, мои ноги обхватывают её тело сильнее, но я уговариваю себя расслабиться. Под водой я слышу биение наших сердец, или мне так кажется. Подняв меня всё так же плавно, Ева не дожидается, когда я протру глаза, целует в губы. Боль, это слабость, что покидает тело, когда-то она же должна уйти, как и страх. В этой ванной, в воде, мы разобрались с нашим общим страхом вместе, и слёзы на глазах, это от радости. Поцелуй, от чувств, что нас переполняют. Объятие это благодарность за заботу, и терпение. Ева впускает в меня любовь и свет, и я не должна этому сопротивляться.