Амнезия

Ева        Вот оно, противоречивое чувство, когда внутри всё клокочет от злости, и страха, но душа умоляет о спасительном прикосновении. Кажется, прикоснись она ко мне сейчас, и связь восстановится. Мой шаг вперёд, её шаг назад, между нами растёт пропасть. Она не знает о том, что не заслужила задавать вопросы, не знает, что вонзает острые шипы в наши старые раны, не знает…       — Ты не знаешь, к чему могут привести твои вопросы.       — Мой разум туман, Ева, а ты напускаешь его ещё больше, ты не думаешь, что в наших отношениях его уже слишком много? Это раздражает. Любовь это доверие, а доверие требует прозрачности, а я даже себя разглядеть не могу!       — Что ты хочешь знать?       — Анна. Её фото в визитнице, в моих воспоминаниях она старше. Она жива?       — Тебя волнует она? Это твой первый вопрос?       — Я помню, как она защищала меня от других учеников, помню наши занятия, она готовила для меня, я помню её руки.       — И? Ты хочешь к ней?       — Возможно, она не будет скрывать от меня то, кто я есть! Она не поступит как ты! Не станет лепить из меня другого человека, под себя. Может, она ищет меня? Когда я очнулась, рядом была ты, и ты выбрала реальность за меня. И наши чувства, ты сделала так, чтобы я в них верила!       — Уф, в твоих словах так много ошибок.       — Да? Откуда мне знать?       — Анна не ищет тебя, она мертва, уже давно. И она одна из тех, кто выкинул тебя. Конечно, ты можешь мне не верить сейчас, но про Анну я могу тебе рассказать всё. Я виделась с ней, в России, и она открыто говорила о тебе, о твоей одержимости. Она всего лишь хотела помочь умной девочке, что тянулась к знаниям, но совершенно не была контактной. Ты была назойливой, дарила ей подарки, писала письма, требовала всё больше внимания, ты влюбилась в неё, только вот, она не стала твоей. Анна выставила тебя из своей жизни. Если тебе не нравится реальность, которую я для нас выбрала, не нравится, то, что сейчас между нами, ты можешь вернуться к своей аморальной, жестокой жизни, с прогнившим прошлым и смертями. Ты так рвёшься вспомнить весь ужас? Давай начнём! Знаешь, что ты сделала с мужем Анны? Хочешь узнать, из-за чего она тебя выкинула?       — Помимо любви, в тебе столько злости и ненависти ко мне. Ты держишь в себе всё это, терпишь, я хочу, чтобы ты рассказала не ради меня, а ради себя.        От её тона всё во мне переворачивается, раздражение от ситуации уже не унять, неужели, всё действительно придётся сказать? Я тру лоб и прячу лицо, я не могу больше смотреть в её глаза, залитые слезами, чтобы добиться от меня жалости.       — Я готова была терпеть сколько угодно, я всё прекрасно понимала, когда выбрала этот путь, защитить тебя от самой себя. Мне жаль, что ты этого не понимаешь. На что я рассчитывала? Ты всегда добиваешься, чего хочешь, любым путём. Ты эгоистична настолько, что даже сейчас, думаешь только о себе, тебя не волнует, что происходит со мной. Ты не видишь, как я радуюсь каждому новому дню с тобой, и что я делаю для тебя. Все твои поступки и поведение направлены на то, чтобы тебя пожалели. А как насчёт меня? Что со мной не так, а? Я подстрелена, как и ты! Я пережила тот же ад с больницей, я живу в этом доме, и каждый грёбаный день пытаюсь вывести на себе!       — Прости.       — Что?       — Прости, я…       — О, да пошла ты теперь, со своим прости! — мне захотелось кинуть её сейчас, чтобы она обо всём этом подумала.       — Ты права, я эгоистка, — признаёт она, но я направляюсь к выходу, стараюсь не слушать её, она скажет сейчас что угодно, чтобы меня задержать, — Думаю только о себе. В свою защиту, хочу сказать…       — Какую защиту! — выпалила я, обернувшись, — Ты сделала всё, чтобы вынудить меня говорить! Долго ты рыскала по дому, чтобы что-то найти? Ты сейчас в этом джемпере, и я… Я! Ухожу! Потому что ты, ведёшь себя как ребёнок!       — На этом и строилась моя защита.       — Ты не ребёнок, к сожалению, его бы ещё можно было исправить!       — Ева, прости, я не буду больше спрашивать. Ева, я сниму этот джемпер!        Я твержу про себя, что должна уйти, уехать, что так будет лучше, что мы не испортим всё окончательно. Она бежит за мной, цепляется за куртку, я отмахиваюсь, не хочу слушать, Пэм видит, что происходит. Я сажусь в машину и блокирую двери, она стучит, извиняется, её лицо в слезах, и голос охрип, но меня она не разжалобит, я вложила в нас всё, что только могла. Если ей этого недостаточно… Я приеду позже, и буду готова всё ей рассказать, а после… После она сама сбежит отсюда.        В дороге я звоню Юсуфу, оказывается, после поездки со мной к автодилеру, он вернулся на работу, они проводят время за коктейлями и игрой в бильярд в комнате отдыха, спрашиваю разрешения присоединиться, и он, конечно, не против. Я согласна на что угодно, чтобы отвлечься.        Все рады меня видеть, Юсуф сразу замечает, что со мной что-то не так, и он прекрасно знает, кто в этом виноват.       — Ей срочно нужно налить! — кричит он парню за баром, это Питер, IT-специалист, очень похож на Кенни, от чего моё сердце каждый раз сжимается, стоит нам пересечься.       — Что-нибудь необычное? — завлекает он, взмахивая шейкером.       — Сливовый Джин-физз? — это самое сложное, что я смогла придумать.        Через полторы минуты коктейль уже шипел на подставке. Скинув куртку, я пошла к бильярдному столу, меня даже затянули в игру. Мои руки перестали трястись, я немного отпустила ситуацию, даже была вполне уверена, что приеду домой поздним вечером и к разговору о прошлом мы не вернёмся. Если только… Почему она ничего не сказала о кольце? Юсуф говорит, что спрятал всё вместе, только письмо осталось при мне. Я пытаюсь вспомнить детали, я положила кольцо в тот же боковой карман, где и нашла его вместе с письмом. Что если она просто вытряхнула содержимое из сумки и не проверяла карманы? Это бы меня немного спасло, не знаю, как объяснить ей кольцо, и гравировку на нём.       — Ева, твой телефон! — кричит Юсуф с бара, похоже, я оставила там не только куртку.       — Кто там? Если Пэм, ответь.       — Это предел моих секретарских навыков, — смеётся он и трясёт мой телефон, мне приходится подойти.        На дисплее действительно Пэм, я принимаю вызов.       — Ева, прости, что беспокою, когда вы вернётесь?       — Мы? Я и Юсуф?       — Нет, ты и Оксана.       — Я на работе с Юсуфом.       — Оксана ушла вслед за тобой, я думала, ты подобрала еë на машине.       — Нет. Ещë раз, еë нет дома? Она пошла вслед за мной? Я уехала на машине!       — Она оставила джемпер на крыльце и пошла по дороге.       — Чёрт, скажи, что при ней есть телефон.       — Он у меня в руке.       — Я выезжаю, оставайся в доме на случай, если она вернётся.       — Что-то случилось? — обеспокоился Юсуф.       — Вилланель ушла из дома, я её найду.       — Поехать с тобой?       — Нет, оставайся, я выпила всего один коктейль.       — Звони, если что.        Попрощавшись со всеми, я на бегу натягиваю куртку. Чего-то такого следовало ожидать, я наивная, решила проучить её, а в итоге она проучит меня. Считаю мили и часы, её примерную скорость, как далеко она могла уйти? Если она поймала попутку, если кто-то её подобрал, я вообще её не найду! Паника накатывает. Куда она пойдёт, без всего, она в одной майке, на улице холодно. Сжимаю руль, вдавливаю педаль газа. Я всё прощу, только найдись — молюсь я, притормаживая на участке дороги, куда она физически уже могла бы дойти, я высматриваюсь в обочину соседнего ряда, смеркается. Нам просто уже следовало поссориться, время пришло, мы же не эталон счастливой пары, это обычные разногласия, она упряма, она чувствует ментальную жажду, осмыслить, понять себя, это можно уладить. Пожалуйста, где ты? Я проехала на сниженной скорости уже несколько миль. Я отчаянно хотела поставить её на место, указать, где оно, а она хотела с него сорваться, глупо! А если она свернула с дороги, зашла к кому-то в дом или погреться в маркет, на заправку? Если не встречу её на дороге, то проверю всё в округе! Моё сердце ликует, в груди волнительно сжимается, я вижу её. Она идёт, опустив голову, смотрит себе под ноги, медленно, руками обхватив себя. Я срываюсь вперёд, до ближайшего разрешённого разворота, нервно пропускаю поток, поворачиваю, теперь я на её стороне. Обгоняю и останавливаюсь на обочине, включив аварийные сигналы, смотрю в зеркало заднего вида, чтобы безопасно выйти из машины. Она даже головы не подняла, вероятно, я не первая, кто-то останавливался предложить помощь.       — Оксана! — крикнула я, она подняла взгляд и ускорила шаг.        Её лицо заплаканное, она без сил и вся трясётся, и она в моих руках, прижимается ко мне и начинает рыдать, я пытаюсь утешить её, обхватывая дрожащее тело своей курткой.       — Что же ты творишь, куда ты направлялась? — нет, не буду сейчас её отчитывать, — Всё, я здесь, я с тобой.        Вилланель расстёгивает на моей рубашке пару пуговиц, и, уткнувшись холодным носом в мою шею, целует ключицу, меня обдаёт жаром, я сжимаю её плечи, с желанием отстранить, заглянуть в глаза и понять. Но, она непреклонна, прижав меня к заднему крылу машины, руки нервно дёрнули оставшиеся пуговицы. Я застыла, в ушах стоял гул не только от автобана, но и от возбуждения. Одно я знаю точно, никогда не стоит препятствовать её странным желаниям, она не думает как я, её мышление совсем другое. Если она хочет расстегнуть на мне рубашку в порыве страсти и отчаяния, чувствуя себя виноватой, уставшей, и разбитой, пускай. Хочет оттянуть чашечку лифа с левой груди, хорошо! Холодно, одна пролетающая мимо нас машина сигналит, и я вздрагиваю, одновременно с этим её губы смыкаются на моём соске.       — Это безумие, — шепчу я, запрокинув голову, она посасывает твёрдую горошину соска, и жар поднимается во мне.        В её руках я становлюсь безвольной, она открывает заднюю дверь, и мы забираемся в салон. Секс? Жаркое воссоединение, которое согреет её тело? Нет, я не угадала, она ложится на мою грудь, забирается ладонями под мою спину, и, прижавшись, продолжает тихо плакать. Её слёзы такие горячие, а губы холодные. Её трясёт сильнее, чем на улице, я обхватываю её талию ногами, одной рукой забираюсь под растрёпанные волосы, слегка сжимаю её затылок, прижимая лицом к груди.       — Ну, всё, я тебя нашла. Я всегда тебя найду.       — Я ничего не хочу знать о своём прошлом.       — Хорошо.       — Я хочу… Не выкидывай меня, Ева.       — Хорошо, — одобряю я.        Я отдаю ей всё своё тепло, я радуюсь, что она найдена, в безопасности, со мной. Она отличный манипулятор, нашей ссоры словно не было, я жалею её вместо того, чтобы злиться. Волнуюсь о её состоянии, чувствую каждое её малейшее потягивание и расслабление, дрожь, всхлип.       — Давай, я отвезу тебя домой, налью горячую ванну и чай.        Меняю положение, чтобы сесть, и Вилланель прижимает меня собой к спинке кресла. Её глаза темны, и блестят, смотрят на мои губы. Моя рубашка расстёгнута, и её ладони следуют с низа до груди, приподнимая её.       — Что ты делаешь?       — Разве не очевидно? — шепчет она, бёдра двинулись плотнее ко мне.       — Я не хочу тебя сейчас, — признаюсь я, прежде чем она успевает меня поцеловать, её губы застыли в нескольких дюймах от моих губ.       — Я хочу, — с неким упрямством, подчеркнула она.       — Мы обе должны хотеть, хорошо? Пересаживайся вперёд.        Я не могу наслаждаться сексом или гореть страстью после такого стресса. То, как она поступила, что сделала, и к чему всё это привело, должно теперь осесть. О, теперь её лицо не жалобное, скорее, обиженное, я это по одной нижней губе могу понять, её профиль невероятен, пышные ресницы, закруглённый кончик носа, брови сдвинуты к переносице. Я оставляю на ней взгляд, насколько мне позволяет дорога, и решаюсь заговорить:       — Ты не можешь сейчас обижаться на то, что я тебя не хочу. Я всегда тебя хочу, просто есть моменты, когда это стоит перетерпеть. Пусть это будет тебе наказанием, я же должна наказать тебя за такую глупость. И я не о твоих вопросах… Твоя прогулка вдоль автобана, ты прошла столько миль, тебе сейчас больно, завтра ты не будешь чувствовать ног, уж поверь. И если ты проснёшься с кашлем или температурой, я не буду тебя лечить. Захотела сбежать из дома, чтобы все поволновались — понимаю, хоть это и по-детски. Но, зачем вредить себе, зачем ты сняла джемпер?       — Он не мой.       — Ты сама сказала, что он твой, и он твой!       — Он её, и ты очень зла на меня, что я его нашла и надела.       — Слушай, хватит этого. Я любила тебя до, и люблю тебя после, нет кого-то другого, ты есть ты!       — Для начала, убеди в этом себя.        Мы дома, Пэм спрашивает как мы, Люцифер громит первый этаж, носится по гостиной, прыгает на диван, с него, и до двери, вокруг нас, громко лает, Вилланель игнорирует и идёт наверх. От моего предложения налить ванную она отказывается, хочет в душ, чай ей тоже не нужен. Я сжимаю в руке джемпер, что прихватила с крыльца, теперь я не знаю, убрать его, или это просто станет ещё одной вещью Оксаны в этом доме? Я поднимаюсь наверх, когда она уже закрылась в ванной комнате, а чего я хотела, приглашения? После того, как буквально оттолкнула от себя. Содержимое сумки ещё лежит на кровати, я спешно проверяю боковой карман и нахожу кольцо, она действительно не видела его, забираю с собой. Спускаюсь вниз и прячу коробочку в свою куртку. Пэм предлагает ужин, но у меня отсутствует аппетит. Я рассказываю, как нашла Вилланель, и про всё, что тут произошло, Пэм понимающе гладит меня по плечу.       — Она из тех, кто вскроет грудину, чтобы забраться в сердце, но ты и так это всегда знала.        Эта фраза звучит пугающе, но, несомненно, верно. Любовь Вилланель всегда была жестокой, то, как я себя сейчас чувствую, её последствия. Мы переключаемся на лёгкую тему, чтобы отвлечься, впереди у меня два выходных дня, и раз погода позволяет, мы действительно возьмёмся за территорию возле дома.        Вилланель так и не спустилась к нам, хотя я ждала. Поднявшись наверх, я осторожно захожу в нашу спальню, и у меня перехватывает дыхание от вида. Один ответ из сотен вопросов о том, почему я её люблю, прямо передо мной, на постели. Она обнажена, на ней нет ничего, даже пластыря, раскинув руки, она лежит на животе, одна нога согнута, я молю себя не возбуждаться, но это невозможно. Моё тело всегда остро реагирует на её тело. Я сглатываю, подхожу к кровати, в попытке переключиться на что-то, я думаю о заботе и обхватываю её ступню, проверяя, замёрзла она или нет.       — Умм, — стонет Вилланель, дёрнув бровями, но, не открыв глаза.       — Извини, просто проверила, не холодно ли тебе.       — Я в порядке, Ева, — бурчит она, и я забираюсь на кровать, чтобы сесть рядом.       — Включить тебе гирлянду?       — Незачем.       — Ты так продрогла на автобане, почему лежишь в таком виде?       — Сейчас же мне не холодно. Пока я шла… Не знаю, интересно тебе это знать, или нет, я почти ни о чём не думала, организм все силы тратил на то, чтобы обогреть меня и тащить вперёд. И я вспомнила, как мёрзла в маленькой неотапливаемой квартире в России, зимой. Вроде как, я жила там одна, когда училась. Я спала в одежде, и с трудом разлепляла глаза каждое утро. Поэтому я так любила быть дома у Анны, в тепле и с едой. А ещё я помню приют, там тоже было холодно, и дети ночью забирались друг к другу в кровати, чтобы прижаться тельцами и согреться. Я не помню, чтобы меня кто-то грел, или я… Я помню, какой ледяной была вода, Ева, удар об неё и она повсюду. Сейчас мне комфортно. Сейчас мне тепло.        Я смахнула слёзы со своего лица. Передо мной лежала как Вилланель, так и Оксана, их объединило время, и то, что они пережили. Я не знаю, насколько то, что она вспоминает правда, она тоже может быть не уверена в этом, но суровое детство само по себе как ледяная волна, что накрывает её каждый раз с головой.        Её кожа будто фарфор: упругая, ровная, за исключением вкраплений родинок. Я опускаю ладонь на её бедро и поглаживаю. Поясница, средняя часть спины, верхняя, кожа под пальцами стала чуть грубее, эти длинные шрамы, мы зажимали эти раны как могли, а кровь всё равно вырывалась. Навсегда впечатанные в кожу следы наших ошибок, доказательство нашего поражения. Это выглядит так, будто ей отрезали крылья, и я задыхаюсь от этой мысли. Пальцы трогают сморщенную кожу, края шрамов, ей уже не больно снаружи, но я знаю, как болит внутри. Вместо красной нити между нами, у нас есть вот эти шрамы, и можно подумать, что от этого мы имеем особую, прочную связь. Мне хватало пули в Риме, а ей ножевого ранения, но кто-то, кто распоряжается судьбами, злобно смеялся, когда мы не поняли урок, и соединил нас с особой жестокостью повторно. Вилланель выпускает стон, когда мои пальцы начинают дрожать на её коже. Она сводит лопатки, плечи её напрягаются, мои пальцы ныряют в углубление от линии позвоночника и скользят вниз, Вилланель приподнимает копчик, моя рука заканчивает свой путь на ягодицах. Насколько ей приятно? Она могла потечь от такой ласки? Мой интерес заводит мою руку вниз.       — А теперь ты, значит, меня хочешь? — ерничает Вилланель, в момент моего прикосновения к влажному и тёплому месту.       — Ты соблазнила меня, ничего не накинув на себя после душа.       — Можешь накрыть меня одеялом.       — Ты не хочешь, чтобы я…       — Нет. Пусть это будет твоим наказанием за то, что уехала, бросив меня со всем этим дерьмом в голове.       — Ты серьёзно? — из меня вырывается жалобный стон, мой лоб падает на её поясницу.       — Я послушалась тебя сразу, а ты будешь уламывать?       — Ты возбуждена, я нужна тебе сейчас.       — Я могу справиться сама.       — Сама? — возмутилась я.        Выпрямившись, я осторожно взяла её за плечо и перевернула, внутри всё заныло от нового шикарного вида, ещё один шрам, и плотные мячики грудей, твёрдые соски, собранное напряжение в солнечном сплетении, мышцы живота, ниже, боже! Мои пальцы мягко продавливают кожу над гладким лобком, Вилланель сжимает руки в кулаки. Она приветствует мои пальцы ниже, они скользят по лобку и подныривают под него, она собирается смотреть мне в лицо? Очень смело, а мне неловко, я заливаюсь краской от возбуждения, желания, от того, что она лежит передо мной с раскинутыми ногами.       — Те две ночи, когда ты брала меня, не спрашивая, могу ли я поступать так же? Определённо.       — Могу ли я потом продолжать так делать? Определённо?       — Я не могу сдержать себя сейчас, прости.        Вилланель может стонать, выгибаться, откровенно скулить и просить двигаться жёстче, но у меня свой ритм, я медленно извожу её, прощупывая внутри. Какая же она горячая и тесная, и двум моим пальцами очень сложно двигаться к выходу, в толчке вперёд больше силы. Я наблюдаю за тем, как играют мышцы на всём её теле, как воздух хаотично наполняет её лёгкие, над её губой блеснула бисеринка пота, зрачки расширены, и гипнотизируют меня.       — Мне нравится, как ты течёшь на мои пальцы.       — О, Ева, это не сравнится с тем, что сделала ты на меня.        Один-ноль, её не смутить подробностями секса, не то, что меня, смущение даже покрывает моё тело мурашками.       — Разведи ноги сильнее, я хочу больше доступа.       — Требовательная, настойчивая, мне нравится.        Внезапно ей стало не до подколов, мои пальцы после глубокого толчка, одарили не нежным изгибом внутри её тесноты.       — Раздвинь ноги шире.       — Умм, ты умеешь добиться своего.        Я облизываю подушечку большого пальца на своей руке и прижимаю её к налитому клитору. Вилланель выгибается, и дёргается, это ещё не оргазм, я совмещаю движения в ней и движение на нём, и это приносит много результатов, которыми я наслаждаюсь, и всё же, закончить я хочу не так, мы даже не целовались, и это меня останавливает. Я опускаюсь ниже, чтобы поцеловать её дрожащий живот, и следовать вверх по её телу.       — Ева, у меня буквально стучит между ног.       — Кровь приливает к эрогенным… А впрочем, давай заткнёмся, — улыбнулась я, впиваясь в её губы, это был страстный и жадный поцелуй, после которого я была уверена, что готова её съесть.        Оторвавшись от сладких губ, я смотрю в её глаза, мои руки нежно сдавливают её запястья за тем, чтобы она не перешла на ласки меня, она разжимает ладони, и я вижу отпечатки полумесяцы от её коротких ногтей. Сплетаю наши пальцы вместе.       — Носи тот джемпер, пожалуйста.       — Это то, что тебя сейчас волнует?       — Это, и то, что у тебя там стучит, нужно проверить всё.       — Языком? — подтрунивает Вилланель, тут же прикусив нижнюю губу.       — Конечно, языком!        На этих словах мы отчётливо услышали, что дверь в комнату открылась, мы не вздрогнули, но по спине пробежал холодок, я тут же обернулась, дверь открыта, и вижу хвост.       — Люцифер! Какого…        Запрыгнув на кровать, он радостно тявкнул.       — Ева, не отвлекайся.       — Что? Я не могу при нём!       — Это просто собака, он никому не расскажет, верно, Люци?       — Так, всё! — обозначила я, сползая с кровати, — Люцифер, ко мне, давай, за мной!        Распахнув дверь, я прислушалась к тишине.       — Пэм! Позови к себе Люцифера! Он нам мешает.        Через пару секунд раздался голос Пэм, и щенок рванул вниз по лестнице. Когда я обернулась, Вилланель стояла на коленях, на самом краю кровати, и манила меня к себе. Расправившись с тонким ремнём на моих брюках, она расстёгивает зубцы молнии, скользит пальцами по краю белья, я хочу ещё один поцелуй, и она отвечает на него с грязным аппетитом. Укладываю её на спину и встаю на колени перед кроватью, она играет с моими вьющимися прядями волос, пока я качаю головой вслед за движением языка по её сочащейся вульве. Мысли наполняются блаженной чепухой.

***

      — Ева? Ты можешь проснуться?        Такой сиплый, еле слышный голос, еë голос, вырывает меня из сна, я чувствую, что не выспалась. Открыв глаза, я вижу мягкий свет ночника и еë измученное лицо.       — Который сейчас час?       — Четыре утра. Я странно себя чувствую, Ева.       — Эй, что-то болит? — приподняв голову, я мягко сжала еë плечо.       — Голова раскалывается, что-то не так, обычно она не болит так сильно. Это повторится вновь? Я окажусь в больнице? — нервные вопросы меня насторожили, я решила сесть.       — В какой части болит?       — Вся болит, Ева!       — Тише, разбудишь ребят.       — Я не хочу в больницу, — теперь я понимаю, о чем она говорит, что-то действительно не так, зажав голову между коленями, она раскачивается.       — Ну, какая больница? С чего ты взяла? Я принесу тебе таблетку, а лучше, разведу болеутоляющее, оно быстро подействует, хорошо?       — Я ненавижу свою голову! Она изводит меня! Опять и опять! В ней нет никаких ответов, только боль, я так сойду с ума! Я буду сумасшедшей, ты сдашь меня в психбольницу!       — Так, успокойся, ты делаешь только хуже себе, поднимаешь давление, иди ко мне.       — Не жалей меня, это бесполезно!       — Ну, хватит, серьёзно, иди сюда.        Притянув еë к себе, я не ожидала, что она расплачется на моём плече! Я трогаю еë висок губами, он горячий.       — Детка, да ты кипишь. Всё с твоей головой в порядке, ты настудилась, и всë. Не плачь, ну же.        Я раскачиваю еë, не знаю, чем это поможет, но пытаюсь успокоить, меня пугает, когда она настолько слаба, я не видела такой Вилланель, я не знала этого в ней.       — Хорошо, что ты разбудила меня. Сейчас я сделаю тебе шипучку, ты быстро заснёшь. Давай, я схожу вниз.       — В бутылочке.       — Как скажешь. Давай, вытрем слёзы, надо немного потерпеть. Я быстро.        Крадусь по дому, он такой скрипучий, надеюсь, я никого не потревожу. Хорошо, что Люцифер сегодня спит в спальне Пэм. Это такое раннее утро, что я чувствую себя словно под градусом, всë даже плывёт перед глазами, подташнивает, дом холодный, остывший, в камине всё давно прогорело. Я тороплюсь вернуться обратно, бутылочка с лекарством чуть тёплая, я выключаю свет и укладываю Вилланель. Еë голова на мягкой подушке, глаза прикрыты, содержимое бутылки медленно убывает, я лишь слегка массирую еë висок. Я обещала ей, что не буду лечить, что если из-за её глупого поступка она заболеет, это её проблемы, но, как оказалось, это просто невозможно, остаться в стороне.       — Я всë, — губы выпустили бутылочку, я убрала еë на край кровати.       — Постарайся заснуть.       — Можно прижаться к тебе? Хочу слышать, как бьётся твоё сердце.       — Конечно. Оно бьётся для тебя.       — Я тоже тебя люблю, Ева.        Я не засыпаю раньше, чем она.

***

       Утро невероятно бодрое для нас всех, потому что мы проспали до одиннадцати! Юсуф готовит завтрак, Люцифер выпрашивает сосиску, Пэм принесла охапку цветов, соседка поделилась, я удивлена, что кто-то здесь обратил на нас внимание. Вилланель рядом. Рядом, это значит, почти на мне, положив на меня ноги, она сидит поперёк стула, опираясь спиной на стену. С ней всë хорошо, никакой головной боли, она не разболелась, может, я вовремя дала ей лекарство? Ей почему-то неловко за то, что было, и она даже извинилась, пока мы чистили зубы. Я переубедила еë, сказала, что она может будить меня в любое время. Может, ей не по себе из-за маленькой истерики? Из-за страха, что схватил еë и стиснул? Ничего, мы с этим справились, я поглаживаю свод еë стопы.       — Щекотно, Ева.       — О, неправда, — прищуриваюсь я.        Мы едем в огромный строительный универмаг на юге, все вчетвером, на двух машинах, потому что планируем купить много чего крупногабаритного. Все волнуемся за то, что оставили Люцифера одного в клетке, это был общий скандал, но решение мы приняли и оставили его. Всего на пару часов! Вилланель откусывает сочное яблоко и даëт кусочек мне, я не отвлекаюсь от дороги. Если бы она помнила ту нашу поездку, с музыкой, романтичным молчанием, и еле съедобными конфетами… Тогда мы ещё не знали, на встречу чему так беззаботно направлялись.       — О чем задумалась?       — Да так. Эмм, в какой цвет покрасить веранду.       — Всë настолько серьёзно? Мы будем красить? Окей, пусть это будет фиолетовый!       — Да ты психопатка! — смеюсь я.       — Чëрт! Ты быстро меня раскусила, никому не говори, — поддерживает она шутку.       — Может, какой-нибудь оттенок молочного?       — Этот дом могут спасти только смелые решения.        Уже в дороге я поняла, что двумя часами мы не отделаемся. Универмаг был огромен, насколько я себя помнила, походы в подобные места были скукотищей, Нико мог выбирать лампочки по двадцать минут и пару саморезов полчаса! Я просто удрученно следовала за ним во всё отделы и думала, как бы быстрее с этим покончить. Нико, интересно, как он сейчас? Знает о моей смерти? У нас есть могилы без тел? Я интуитивно тянусь к Вилланель, дотронуться и прогнать дурные мысли. Она только рада вниманию, на еë лице сегодня было целых три улыбки, я считаю. Но кто бы мог подумать, что предстоящая гонка на тележках, вызовет самый настоящий смех. Похоже, ноги после вчерашнего у неё не болят, она вообще сильнее, чем я думаю.       — Ну что за дети, — притворно, осуждаю я, когда мы с Пэм остаёмся наедине.       — Они только и ждали, чтобы немного нагрузить тележки и сделать это.        В конце отдела с древесиной я слышу о том, кто победил, к сожалению, не Вилланель, и она возвращается, чтобы удручённо повиснуть на мне, идём дальше. Мы стоим возле аппарата, что колерует краску, листаем каталог, смотрим на пробники перед собой.       — Я даже начинать с вами спорить не буду. Но все эти цвета, белые! — возмутился Юсуф.       — Всë! Иди — иди отсюда! — завопили мы, толкая его в сторону электрики.        Втроём решить какого цвета будет веранда, стало куда легче. Чтобы не спорить между собой мы поддержали вариант Пэм, и все остались довольны.       — Хочу быть мелкой, чтобы поместиться в тележку, и ты бы меня покатала.       — Тебя так катали в детстве?       — В России, в те годы, такого не было, и кто бы это делал?       — Прости, я глупость спросила.       — Ничего. Люди сажают своих детей в тележки и их это так радует.       — Да, я тоже такое наблюдала. Ну, может, когда-то ты посадишь своего ребёнка в тележку и испытаешь радость уже за него?       — Фу, дети. Они писклявые, им вечно что-то нужно.       — Да, у меня есть один, едва справляюсь, — смеюсь я, Вилланель неожиданно целует меня.        Хорошо, что в этом отделе ковров, в который мы непонятно зачем забрели, мы стоим одни.       — На каком ковре ты бы хотела заняться со мной сексом?       — На том, что у нас дома, возле камина.       — Я хочу новый.       — Тогда на том, с символом Бэтмена, — смеюсь я.       — На такой, только Люциферу писать, хочу мягкий и широкий, и чтобы с длинным ворсом!       — Я вообще не рассчитывала на такую покупку, но если хочешь…        Мы выкатили с кассы две огромные тележки, и на одной из них поперёк лежал ковёр. Вилланель потянула меня в сторону еды, присмотрев этот закуток с фаст-фудом ещё на кассе.       — Нет, Вилланель, там самые ужасные соевые сосиски!       — Я хочу такие!       — Дома есть нормальная еда.       — Хочу сейчас.       — Поддерживаю, я бы тоже что-то перекусил, вы вымотали меня.       — Хорошо, тогда выбирайте без меня, Пэм?       — Я тоже перекушу.       — Я пригляжу за тележками.        Намеренно отправляю Вилланель с ними, хочу понаблюдать, будут ли они общаться без меня, что удивительно, в очереди на кассе, она действительно о чём-то говорят. Надеюсь, не обо мне, Вилланель несколько раз смотрит в мою сторону, хотя, она всегда так делает, словно боится потерять меня из виду. Мы занимаем круглый столик, тут можно есть только стоя, ужасное место, я соглашаюсь на картошку фри, и Вилланель не спрашивая, поливает её горчицей.       — Что? — удивлённо, спрашивает она меня, потому что я замерла, схватив её за руку.       — Потом скажу, — шепчу я, и, погладив её руку, переключаю внимание на картошку.        Загрузив всё по машинам, мы тронулись в сторону дома, сытые и уставшие. Вилланель массирует виски, будто отгоняет подступающую мигрень.       — Начинает болеть?       — Нет, всё хорошо, там, за столиком, что это было?       — А, да. Ты помнишь. Помнишь, что я люблю картошку с горчицей, хотя нигде не могла увидеть это или узнать. Но ты знала тогда.       — Тогда… Ну да, я знала тебя очень хорошо, раз такая мелочь мне была известна?       — Нет, ты узнала это случайно, в тот день.       — Умм тот день. Единственный хороший день в наших отношениях тогда, верно?       — Зато теперь, у нас может быть сколько угодно таких дней. Тебе же понравилась эта поездка? Весело?       — Да, отлично, только, устала очень сильно. Можно я лягу спать, когда приедем?       — Конечно, можно, мы будем на улице и постараемся тебе не мешать.       — Сказала она, подумывая собрать и врубить газонокосилку!       — Не думаю, что она громкая! Давай сделаем тебе беруши.       — Если я хочу спать, мне всё равно на шум.        Когда мы приехали, мне очень хотелось, чтобы Вилланель участвовала во всём, но она действительно пошла спать, я на всякий случай прижалась губами к еë лбу, температуры нет.        Разгрузив машины, мы занимались сборкой газонокосилки, потом, вооружившись секаторами, напали на кусты, солнечный день отлично нам помогал. Люцифер носился рядом, радуясь, что его выпустили из клетки. У меня был раньше небольшой участок за домом, но я и не думала что-то с ним делать. Хотя, моя мама, всю жизнь имела роскошный сад, может, он есть и сейчас, не знаю, я вспоминаю всё разногласия с ней, наше расстояние, редкие звонки, жизнь давно нас разделила, и теперь она даже не знает, что с её дочерью.       — Эй, полегче Эдвард руки-ножницы, — смеётся надо мной Юсуф, я действительно увлеклась, и уже со злостью отстригала всё лишнее от кустов.        Изрядно устав и проголодавшись, мы разместились на крыльце, Пэм принесла по бутылочки пива и мы чокнулись, объявив тост, за начало облагораживания дома. Маленький кусочек территории уже казался пригодным для отдыха. Люцифер прибежал с зелёными лапами от подстриженной травы.       — О, у кого-то сегодня будут водные процедуры.       — Ду уж, иначе он этими лапами испортит чью-то постель, — заметила Пэм.       — Нужно подумать о будке, если не выставить его вовремя из дома, он вымахает, и всё равно будет спать с вами в кровати.       — Это даже смущает, — признаюсь я.       — Он что, уже подсматривал за вами? Друг, ну как тебе?       — Юсуф, заткнись! Вечно ты со своими пошлыми шутками. Он ничего не видел. Мы его выставили.       — Кстати, что это было под утро? Я проснулся от того, что Вилланель плакала.       — Так слышно? Черт, извини. У неё просто сильно болела голова. Должно быть, это страшно, когда в ней и так муть.       — Она вспоминает что-то?       — Да, детство, и время чуть позже, вчера она вспомнила про холод в её квартире и приюте.       — В её стране суровые зимы.       — Кстати, об этом, следует заняться камином, — вспоминает Пэм.       — Да, утром невозможно холодно было. Что насчёт того, чтобы купить обогреватели?       — Я посмотрю, что с электрикой, потянет ли она нагрузку.       — Ты в этом разбираешься? Не знала, что ты настолько хорош!       — Не знал, что это цепляет! Мне стоит подправить свою анкету на сайте знакомств.       — Напиши ещё, что ты отлично управляешься с газонокосилкой.       — А ещё могу подвозить до работы, и быть отличным другом.        Мы друг друга поняли, странно усмехнувшись, я тут же поднялась, мне следует принять душ, и я уже соскучилась по Вилланель.       — Ужинаем вместе? — с какой-то надеждой, спросил Юсуф, допивая пиво.       — Приму душ, и что-нибудь приготовлю.       — Я тебе помогу, — вызвалась Пэм.       — Ну, на мне тогда лапы Люцифера и камин, пойдём дружок.        Есть ли что-то более гипнотизирующие для меня, чем её сон? Губки сложены беззаботным бантиком, ресницы не вздрогнут, дыхание бесшумное. С трудом отрываюсь от этого зрелища, от её сладкого сна. Снимаю с себя усталость в душе, мы многое успели сделать, и в голове вереница планов на продолжение. Без воды прохладно, я тут же вытираюсь полотенцем и накидываю на себя рубашку, чистая одежда в комнате, я выхожу и сталкиваюсь с её взглядом.       — Эй, привет, я разбудила тебя? Шумела?       — Нет, я просто почувствовала, что ты рядом.       — Вот как.       — Ты без белья?       — Ты любопытная, да.       — Можешь забраться на кровать и расположиться надо мной, прямо над лицом?       — Боже, Оксана, что за…       — Ты что, стесняешься?       — Ты только проснулась.       — И полна сил, подойди ко мне.        Я делаю неуверенные шаги к кровати, к её вытянутой руке, она поглаживает моё запястье, и переключается на обнажённое бедро, её рука поднимается выше, скрывается под рубашкой.       — Почему ты иногда так смущаешься? Разве неловкость не должна пройти сразу же после первого раза?       — Нелегко принять, что меня хочет такая как ты.       — Какая?       — Молодая, красивая, — от ещё большей неловкости, я кусаю губы, а её рука на моём бедре томно продолжает меня гладить.       — Ты тоже молода и красива, что с твоей самооценкой, Ева? Ты даже в больнице выглядела секси, чего не скажешь обо мне.       — Тебе придётся привыкнуть к моему смущению, для меня всё это слишком нетрадиционно.       — Эти мужчины долго имели над тобой власть.       — Мне нужно готовить ужин.       — И ты не спросишь, что я хочу на ужин?       — Спрошу, что ты хочешь на ужин?       — Тебя, Ева. Тебя и только тебя, — повторила она, привстав на локте, только чтобы дотянуться губами до моих бёдер.       — Чёрт, это совсем не входило в мои планы, — фальшиво, раздражаюсь я, потому что её губы на внутренней стороне бёдер, это волнующе, это до дрожи в голосе.       — Давай, забирайся, — уверенно, настаивает она, потянув меня на себя.       — Только будь со мной нежной.       — Я приложу максимум усилий, давай, смелее, Ева, — она улыбается и от этой улыбки, от уголков её глаз, разбегаются смешливые лучики.        Не кончить на неё сразу помогает рубашка, накрывшая её лицо. Это супер неловко до первого контакта, после него я не могу думать ни о чём другом, как только о её горячем дыхании, между моих ног. И я хватаюсь за спинку кровати, опускаясь чуть ниже, прямо на её мягкие, влажные губы. И эти губы целуют меня, чувствуется прохлада от коротких, влажных поцелуев, а после, это чистое, ничем не разбавленное удовольствие. Она моë воплощение порока.        Это не заняло много времени, к сожалению? Я зажала край рубашки между ног, промокнув влажный беспорядок. Вилланель пыталась оставить меня в постели, но ужин! Спустившись вниз в приподнятом настроении, я распланировала ужин. Наказала Пэм разогреть мясо в духовке, сама взялась за гарнир, неожиданно, под рукой появилась Вилланель.       — Чем могу помочь?        Я задумалась, и она, вероятно, подумала, что я ничего ей не доверю, еë плечи опустились, и она готова была развернуться и уйти.       — Помой овощи, если сможешь сделать салат, будет прекрасно.       — Да, шеф. Вилланель        Быть полезной хоть в чём-то — моя новая цель. Я не чувствую вины за свой вчерашний поступок, но вижу, как Ева к этому отнеслась, и понимаю, что сплоховала, задела, тронула больное, очень еë расстроила. Весь день она делает вид, что вчера ничего не случилось, что мы не ругались, что я не сбегала из дома, и всë же, это есть даже в еë взгляде. Она бросает его на меня, и в нëм отчётливый посыл: пожалуйста, без глупостей. Она ждёт от меня подвоха, выходку, срыв, каприз, всë самое отрицательное. Я даже вздохнуть не могу чуть громче, чтобы она так не посмотрела на меня. Особенно это видно при нём. Юсуф приходит на кухню с Люцифером на руках, подходит к Еве и прикладывает его лапы к еë спине. Изображая массаж, я сжимаю нож в руке, и это не скрывается от Евы, она смотрит на меня именно так. Мне хочется продолжить его улыбку ножом, до ушей ему пойдёт?       — Что у нас на ужин? — мягко, спрашивает он.        А ты не видишь? Почему бы не спросить это у Пэм? Нет, он хочет говорить с ней, забирать еë внимание на себя, а она никогда не отказывает, и вот они уже мило воркуют, а я режу огурцы. Я думаю о том, чтобы нож соскочил, порезать себя и Ева переключится на меня, но боль… Я уже не могу терпеть это, я устала. Новая идея будет получше и без крови, я заканчиваю с огурцом и даю дольку Еве, она ест с моих рук, видел? Ты так не сможешь! Я придвигаюсь к ней ближе, прижавшись своим бедром к еë бедру, мне достаётся поцелуй в щёку.       — Как резать помидоры? Дольки, кружки, кубики?       — Если нож острый, то последний вариант, в холодильнике есть фета, получается вкусно, заправку я сделаю.       — Хорошо, шеф, — шепчу я, на еë ухо, она улыбается краем губ, и Юсуф отходит, под предлогом, что пора покормить Люцифера.        К сожалению, его миска здесь же. Юсуф открывает баночку и выкладывает лакомство, бросив взгляд на Еву, точнее, на её вид снизу, он издевается надо мной?       — Люцифер обожает эти консервы с индейкой, надо купить побольше. Кто следующий поедет за едой?       — Я могу, — пожимает плечами Ева, поворачивается к нему, — Мы, — поправляет себя она.       — Отлично, купите побольше, только обратите внимание, для щенков, и нужны миски поглубже, он всë разбрасывает.        Они реально говорят о собаке? И покупках? Этим милым домашним тоном женатиков?       — О, нужно почистить ему яичко, я сварила на всю неделю.        Ева отходит от меня к холодильнику, но у неë что-то шипит на плите, и она обращается ко мне:       — Почисти, пожалуйста, и ему можно только желток.        Ева помешивает овощи, пахнет изумительно, я решила кинуть белок в салат и отвлеклась на его нарезку, когда Ева взяла желток и отошла от плиты. Теперь они говорят о его рационе, когда будут вводить мясо, рыбу, какую кашу ему сварить, они разбираются в этом? Откуда? Когда эти двое успели завести себе ребёнка? И кто теперь я в этом доме? Я ревную Еву к собаке? Мне нужно сделать Люцифера своим, я сама разберусь во всём, что ему нужно и буду за ним следить, должно быть, это понравится Еве. Пусть Юсуф не строит из себя героя, посмотри на низ еë рубашки, он ещë влажный, и ты даже не знаешь, почему. Я обнимаю Еву сзади, и разворачиваю к плите.       — Я этим займусь, желток перекатывается в мою ладонь, и я опускаюсь на колени рядом с Люцифером, — Смотри какая вкусняшка, хочешь?        Ему это на один зубок, я тереблю его уши.       — Дай ему поесть спокойно, — делает замечание Юсуф, мои желваки сжимаются со всей силы, лучше бы ему молчать.       — Почему бы тебе не оставить при себе свои грёбаные советы?       — Оксана! — прикрикнула Ева.        На меня, а не на него! Я вылетела с кухни. Они накрыли стол без меня, на кухне, а не возле камина, и я осталась сидеть здесь одна, давясь злобой и обидой, пока Ева не пришла позвать меня к ужину.       — Пойдём за стол.       — Что-то аппетита нет.       — Не начинай, прошу.       — Я поем, когда он уйдёт.       — А если это займёт время? Будешь сидеть тут и злиться? Идём, сядешь возле меня.        Люцифер вбежал следом за ней и напал на меня, я сидела на полу, очень удобная цель.       — Ах ты, мелкий, поиграть хочешь? Где твоя кость? Неси кость!        Щенок метнулся к своей лежанке, туда Ева положила все его игрушки.       — Эй, не начинай с ним играть, я же тебя позвала за стол.       — Ну, а я не пойду.       — Тогда, я обижусь. Приходи, и помой руки.        Она развернулась и ушла, Люцифер положил кость рядом со мной.       — Давай поиграем.        Но играть мне что-то не позволяло, расстраивать Еву я не хотела, хотя уже это сделала своей грубостью, но я долго терпела! Ей пришлось доделать салат за меня, и я не увидела, как она готовит заправку, и кто здесь идиотка? Я мою руки и иду к столу, все уже начали и это так паршиво, я чувствую себя лишней. Ева заботится обо мне, накладывает, пододвигает, спрашивает про сок.       — Я хочу пить вино, вместе со всеми.       — Ты ещё на таблетках.       — Ты тоже, но позволяешь себя выпивать за ужином.       — Мои таблетки слабее.       — Я свои вообще могу не пить.       — Плохая идея, — отмечает Пэм, — По курсу ещё месяц, по твоему состоянию даже дольше.       — И что будет, если их не пить?       — Точно не лучше. Не нарушай приём, несложно ведь.       — Проехали, не хочу обсуждать это.       — А мы как раз хотели это сделать, — говорит Ева, очень осторожно, боится?       — Мы? Я поговорю об этом потом с Пэм.       — Это касается поездки в больницу.       — Нет.       — Послушай для начала.       — Не поеду я никуда! — мой кулак приземлился на стол всех напугав.       — Да, похоже, поговорить об этом действительно лучше потом.       — Зачем мне в больницу? Мне лучше.       — А кровь из носа, а мигрени?       — Это пустяки. Пэм, да?       — Следует провериться, и плановый осмотр обязателен, а ты пропустила уже два.       — А Ева?       — И она пропустила.       — Не поеду.       — В чем прикол твоего упрямства? — встрял Юсуф.       — Не зли её, — предупредила Ева.       — О, ничего, пусть вставит слово, ему жизненно необходимо учувствовать во всём. Как же без его мнения!       — Я задал вопрос.       — Я не хочу видеть те стены, и ощущать прикосновение к себе чужих людей, не хочу раздеваться перед ними и слышать их тяжёлый вздох. О, бедняжка, что же жизнь с тобой сделала… Если бы ты был так же обезображен, может, ты бы понял меня!       — Тебе же нет дела до чужого мнения, пусть говорят и думают что хотят, тебе от них нужна только медицинская помощь. Они могут сменить лекарства, чтобы убрать побочку, они могут прописать мазь, чтобы раны не чесались, могут посоветовать то, что поможет регенерировать кожу.       — Эти шрамы никуда не исчезнут, Юсуф, они навсегда впечатались в моё тело. И я даже не знаю, кто это сделал со мной!       — Окей, давайте вернёмся к ужину, — вступилась Ева, конечно же, за него.       — Ты же хотела об этом говорить, все вы!        Ева схватила меня за руку, когда я решила подняться.       — Не сбегай. Мы поговорим о чём-то другом. Сиди и ешь, пожалуйста.        После ужина мы перемещаемся в гостиную, я успокоилась, но молчала. Подёргав Еву, я попросила еë помочь с новым ковром. В итоге участвовали все, мы свернули старый, и Люцифер вышагивал по нему, спрыгивал и забирался вновь. Новый ковёр идеально подошёл, Ева накидала на него подушек и мы разместились поудобнее, чтобы посмотреть канал на ютубе о строительстве. Это было скучно, до момента, когда я подумала о том, что могу смотреть на что-то другое, например, на шикарные волосы Евы. Я зарылась в них лицом, вдохнула любимый запах, и накрутила на свой палец одну прядь. Она сама тронула меня, мягко провела рукой по бедру, черт, это завело. В отличие от неë, мне не досталось никакой разрядки, и мысль о сексе и ночи плясала языками пламени в моей голове. Я переместилась, чтобы оказаться у еë ног. Как она отреагирует на массаж? Пэм смущённо улыбается, Юсуф задержал взгляд, наблюдая за тем, как я мягко разминаю еë ступню. Кажется, ей это нравится, она расслабляется и доверяет мне свои ножки. Мои пальцы часто забираются под резинки на спортивных штанах, я хочу больше контакта с ней.        Мужик с мощными усами, рассказывал о необходимости подготовить поверхность к покраске, Ева смотрит на то, куда следует валик, или на эти специально выставленные на показ мышцы, я пощекотала еë ступню и она дёрнулась, но не посмотрела на меня. Во мне проснулось озорство, я зажала еë ногу между своими коленями и пощекотала ещё раз, теперь дернуться она уже не могла и взвизгнула, наконец-то обратив на меня внимание. Приподнявшись, она обнимает меня за плечи и тянет на себя, я прижимаюсь щекой к еë груди, мы приземляемся на подушку, я полностью лежу на ней, и боюсь причинить боль, но она, кажется, об этом позаботилась, ей комфортно, и рука плавно поглаживает меня по низу спины. Теперь я тоже смотрю в монитор, но чувствую, что нам обеим уже не интересен процесс. После поглаживания она пальцами изучает вязаные косички на «моëм» джемпере. Еë губы целуют меня в макушку, я так согрета теплом этого дома и еë энергией, что передаётся мне, и я так избалована вниманием. Я приставучая? Требовательная? Отвратительный комок боли, прилипший к подошве. Мне даже не хочется просить прощения, это вскоре не будет производить на Еву никакого эффекта. Пустые слова, если я заново совершаю ту же оплошность. Я определённо имею избыток времени на мысли, которые весьма скудные в силу отсутствия во мне львиной доли воспоминаний, поэтому так сложно справиться с сумбурными, новыми мыслями, от чего плавятся мозги. Я хочу, чтобы Ева не двигалась подо мной, хочу обнимать еë весь вечер, вдыхаю любимый аромат еë тела и получаю дозу заботы.       — Ева, у меня так стучит, — признаюсь я, тихим шёпотом.        Пэм передёргивает фразы строителя, и это забавно, это вызывает не только улыбку, но и смех в голос у Евы, и еë грудь подпрыгивает, она меня слышала вообще? Я настырно нависаю над ней.       — Да-да, сейчас пойдём, — успокаивает она, выходит, точно слышала.       — Куда пойдёте? А решить, куда будем ставить будку?       — Почему нельзя нанять знающих людей? — спросила я, и все уставились на меня.       — Это деньги, не малые, — отвечает Пэм.       — И что? У нас полно денег!       — Никто не хочет трогать твои деньги, — комментирует Юсуф.       — Да? Сегодня мы неплохо погуляли на них по универмагу!       — Допустим. Но лучше их не трогать.       — Что с ними не так? Я их заработала, верно? Хочу и трачу. Мы можем снести этот дом и поставить новый!       — Ева не этого хочет.       — А ты, значит, знаешь, чего хочет моя женщина?       — Окей, чувствую, мы опять на минном поле, — встряла Ева, поднимая себя и меня с пола.       — Она хочет обычной жизни и постепенно всего добиться сама. Ей не нужны грязные деньги, чтобы создать уют. Ты такая неблагодарная.       — Юсуф, не нужно.       — Пусть. Пусть оскорбляет, всё равно виноватой останусь я!       — Вы оба хороши, идём наверх.       — Эти деньги не грязные, они мои. И я буду их тратить, как захочу. И я могу увести отсюда Еву.       — А она этого захочет?       — Да!       — Уверена?       — Да!       — Юсуф, хватит её раззадоривать. Вы спорите ни о чëм.       — Ты не против тратить её деньги?       — Против, но нам нужно от чего-то отталкиваться!       — Ты как всегда, Поластри, оправдываешь все её действия, всегда на её стороне!       — Ей не нужно это слышать.       — Защищаешь еë, а она тебя не жалеет!        Ева потянула меня за руку, хотя я готова была ему глаза выцарапать. Мы поднимаемся наверх, и я чувствую, что победила, что забрала еë и она на моей стороне, но Ева пропускает меня в спальню со словами:       — Мне следует поговорить с ним.       — Что? Нет! Он первый начал, он груб со мной, и не ему решать, что лучше для нас.       — Но, он во многом прав.       — Если ты пойдёшь к нему, то спи внизу, поняла?        Ева и её гордость, этого я не учла, и она уходит. Я плачу в подушку до головной боли пока они разговаривают или что-то ещë. Проходит время, и я не могу уснуть. Слышу как Пэм и Юсуф уже поднялись в свои комнаты, а Ева так и не пришла. Обняв подушку, я выхожу из спальни. Внизу темно, но свет камина очень ярок, меня выдают скрипучие ступеньки, Люцифер бежит ко мне и топчит мои ноги.       — Люци, тихо!        Встав у дивана, я жму подушку к себе и смотрю на Еву.       — Слушаю тебя, — строго, говорит она.       — Вернись в нашу постель, я без тебя не усну.       — Это твои условия.       — Я просто не хотела тебя к нему пускать. Ева, вернись.       — Я обижена на тебя.        С таким я мириться не стала, и забралась на диван, она будет отталкивать меня? Станет сопротивляться?       — Я сделаю для тебя, что угодно. Языком, губами, пальцами, я могу сходить за страпоном, я всю тебя оближу, только, пойдём в постель, пожалуйста.       — Я устала и хочу спать.       — Я всё испортила. Опять.       — Ты не следишь за языком. Ничего, научишься.       — Может, ты меня накажешь?       — Я не стану насильно тебя исправлять. Иди сюда, — она протягивает руки, приподняв плед, я с радостью ложусь рядом с ней, Люцифер запрыгивает на диван, — О, и ты иди, конечно, это же очень вместительный диван.        Люцифер лизнул Еву в щеку, и она поморщилась, обнимая его, я лизнула вторую щеку, и Ева рассмеялась.       — Это какой-то способ донести свою любовь? Обмен слюнями?       — Думаешь, Люцифер нас любит?       — Конечно, он же наш пëс! Подрастёт и станет защитником, с ним мы будем в безопасности в любой точке планеты.       — Мы здесь не останемся?       — Пройдёт какое-то время, и мы захотим увидеть что-то ещё, не так ли? Знаешь, ты хотела жить на Аляске, как тебе идея с зимними каникулами?       — Холода и здесь хватает.       — Мы купим стильные комбинезоны.       — И термобельë?       — Придётся. Я ещё не видела снег с тобой, я ещё очень-очень много чего не видела и не делала с тобой. Теперь, я всё чаще думаю о том, что этот ещё один шанс не должен провалиться.       — Я всё порчу, не хочу, но так выходит.       — Нам всем нужно приложить усилия. И, я хочу верить в то, что нас очень сильно что-то скрепляет.       — Можно уже в спальню?       — Хорошо, пойдёмте, подъём!

***

       Я просыпаюсь одна, но я точно знаю, что эту ночь мы провели вместе. Вчерашний вечер стоит неприятным комом в горле. Одеваюсь, и слышу голоса на улице, до конца натянув джемпер, я выглядываю в окно. Ева наклонилась и делает что-то в земле, Люцифер носится рядом, а Юсуф…       — Да ты издеваешься, — грубый русский вырвался из меня, — Козëл, какой же ты урод!        Ударив по наличнику, я не ощутила от этого боль, вся боль была внутри. Они оба держат меня за дуру? Чуть что, и не права я? Какого хрена тогда он смотрит на её задницу, следит за наклонами, почёсывает свою бороду! Люцифер пробегает по обработанной земле, и Ева его ругает, слышно даже отсюда. Юсуф подхватывает его, и они смеются, они счастливы? Я помню это чувство, пикник, где-то в России с Анной и…       — Макс. Его звали Макс. Точно.        Это был пикник, они были такими счастливыми, а я такой лишней. Я нужна была только в тени, в тайне, подальше от посторонних глаз, в её квартире, когда его не было, тогда еë ничто не останавливало. Трахать ребёнка, какой же сволочью она была, или я провоцировала? Макс, это имя было мне так же ненавистно как Юсуф. Они забирают то, что я люблю. Что-то неприятное выбрасывает волна воспоминаний, кровь и крики.

Макс, у тебя такой вялый член, от чего Анна так без ума?

       Я отшатнулась от окна, свет словно обжёг мои роговицы, слезы Анны, крики Анны. Я что, убила его? Внутри что-то сгущается, кровь медленно ползёт по телу и травит, я вновь делаю шаг к окну, и вижу, как Юсуф обнимает Еву сзади. Моë терпение срывается с обрыва. Я сбегаю по лестнице, распахиваю входную дверь, всё вокруг тёмное и пульсирует.       — Оксана, нет! — крикнула на меня Ева.        Я не могу себя остановить, я сбиваю Юсуфа с ног, не знаю, откуда во мне столько сил? Я бью его по лицу, Ева кричит, кровь, Макс, крик Анны, и ты закончишь так же дружок. Он отбивается, один удар в челюсть и темнота сменяется красной вспышкой. Я хватаюсь за секатор, что валялся на земле. Люцифер лает, на меня, это от меня нужно защищаться? Разве? Это он! Он враг в этом доме! Он отнимает еë у меня, как змей вползая между нами. Ева просит остановиться, мне следует снять с него штаны или просто воткнуть секатор в пах? Сзади наваливается что-то тяжёлое, моя спина сковывается болью, шрамы будто разошлись и вновь истекают кровью.       — Нет! Пусти меня! Я убью его! Я убийца! Я знаю! Я убила Макса! И его убью! Пусти меня!        Меня повалили на землю, сзади Пэм, Юсуф держит мои ноги, Ева над моим лицом, она плачет, она напугана.       — Прошу тебя, тише, успокойся.       — Мы не хотим тебе навредить, — говорит Пэм, а сама сжимает сильнее.        Я рычу, но никому не причиняю боли, я хочу высвободить всю силу из себя и остаться ни с чем, лёжа на траве.