Амнезия

Вилланель        Как я оказалась на дне ванны в одежде? Я будто выныриваю из ледяной воды, красная пелена спадает, и я чувствую жжение по всему телу от того, как они меня держали. Люцифер здесь, я приподнимаюсь, чтобы повиснуть на краю, он топчется, скулит и просится ко мне, подхватываю его, не без боли, вернувшись на дно. Посмотрев мне в глаза, он начинает лизать моё лицо, наверняка солёное от слёз, а после ложится мне на грудь, подложив лапы под свою мордочку. Он чувствует мою боль? Он пришёл сюда помочь?        Это была не я, это была она, то самое зло, вызывающее страх у Евы, та я, которую она хочет дожечь до конца в моей памяти. Я способна на убийство, я знаю, как его совершить, знаю, как отнять жизнь, и мои руки, должно быть, делали это ни раз. И эти трое знают об этом. Я убила бы Юсуфа, будь он один, без сожаления, без вопросов к себе, это должно пугать меня, но нет. Сейчас я боюсь лишь одного, быть выкинутой из жизни Евы. Пока они держали меня, а я выворачивала руки, хотя сил на это у меня не было, она пыталась со мной говорить, пыталась остановить. Когда я вырвалась, она замолчала, она напугалась, что я сделаю что-то с ней, они все расступились, и я побежала в дом. Я закрыла дверь, так осторожно, что зазвенела люстра, я прогремела шагами по лестнице, и я выбрала это место. Тесное, тихое, сжимающее меня, так я вновь стану цельной.        Она пришла не сразу, полчаса, час, больше? Села на пол, положила руку на борт ванной, и подбородок на неё. В уголках губ и глазах затаилась тревога, она легла тенью на всё её лицо.       — Ты не одна, — тихо, сказала она, подразумевая компанию Люцифера, а не поддерживающую фразу, что могла бы означать её понимание моего поступка.        Люцифер лежал на мне с закрытыми глазами, но его уши дрогнули от голоса Евы, он слушает, как и я. Мне так хочется, чтобы Ева говорила со мной.       — Юсуф собрал свои вещи и уехал.       — Так лучше для него, — ответила я.       — Я даже не изменяла тебе с ним, и в мыслях не держала, а ты чуть не убила его.       — Я знаю, что ты не изменяешь мне, не физически. В это я верю. Но он получал те части тебя, которых у меня нет.       — Тебе не нужны эти части.       — Нужны.       — У тебя есть вся я.       — Неужели?       — Его вина в том, что в твоей новой реальности он знает меня дольше и лучше? Что мы можем говорить о прошлом? Что он знает ту тебя, и презирает тебя за это? И ты хочешь, чтобы у тебя это было? Мы опять говорим о том, что ты хочешь вернуть память? Тебе не страшно? То, как ты напала на Юсуфа, тебя питало прошлое, ты вспомнила, как больно тебе делала Анна тем, что была счастлива с Максом? И ты увидела нас, решила окутать свои воспоминания своими парадоксами и выплеснуть это? Как много ты помнишь? Анна передала мне тогда твои слова: ты любишь его только за то, что у него есть пенис. И Анна сказала мне, что, может, ты была права. Ты убила его, чтобы он не мешал тебе и ей, но надругалась над ним именно из-за этих своих слов. А ты помнишь последствия? Она тебя возненавидела и выкинула, она тут же сдала тебя. Центр для малолетних преступников, пять лет Московской тюрьмы, это ты не вспомнила? Это был единственный поступок, за который ты действительно поплатилась, и то, не до конца, тебя вытащил из тюрьмы Константин. Поэтому, ты вспомнила его сначала, как своего отца, он подпитывал твою тьму, выбирая твою сторону, ещё бы ты не чувствовала связь с ним. Я достаточно тебе сказала?       — Я помню, как было холодно зимой в тюрьме.       — Тебе всегда холодно, бездушных мало что греет, — со злостью, сказала она, будто поставила точку в череде своих вопросов и разъяснений, но глаза её заискрились от слёз.       — Забери Люцифера, я наглотаюсь таблеток и включу воду.       — Думаешь, смерть – это выход? Думаешь, без тебя я буду жить? Я почти узнала, какого это. Мне проще простить тебя, в очередной раз. И надеяться на то, что в этот раз ты поймёшь, куда тебя приводит жажда осмысления.       — Когда ты прощаешь что-то мне, себя ты прощаешь?       — Не прощаю. Но и не пытаюсь наказать, с этим прекрасно справится сама жизнь.       — Тогда, прости меня ещё один раз. Я схожу с ума, насколько это возможно, когда ты уже психопат?       — Я отвезу тебя к знакомому психологу, ты даже была у него раньше, он тебя знает.       — Хорошо.       — И в больницу, только на приём к врачу, мы обе покажемся.       — Хорошо.       — Ты извинишься перед Юсуфом, не лично. Напиши письмо, и я передам его завтра, на работе.       — Извини, что хотела отрезать тебе член, потому что ты тёрся им об мою женщину?       — Тебе следует хорошо подумать над текстом извинения.       — Он трогал тебя. Я полна ненависти, прошлого и безумия, но я не слепа, он был слишком близко к тебе.       — Ты исправила это самым жестоким способом.       — Словами не получалось. Когда мне чего-то хочется добиться, я не могу от этого отказаться, это будет моим любой ценой, и это не только новая я, знаю, та я, тоже была такой. Ты когда-нибудь отказывалась от чего-то важного?       — Нет, только от своих родителей, работы, брака и друзей. Своего спокойствия, своих желаний, нет, ничего такого, о чём ты говоришь, — прищурившись, она хотела улыбнуться, но не стала.       — Не издевайся надо мной. Это шутка такая?       — Я отказалась от многого, и в основном из-за тебя.       — Мне это не свойственно.       — Да, ты эгоистка, я тебе уже не раз об этом говорила.       — Это излечимо?       — В тебе бывают просветы. Мне хочется верить в то, что, по отношению ко мне, ты будешь менее эгоистична, но ты так часто подводишь.       — Ты заслуживаешь кого-то, кто будет твоим спокойствием и уютом, кого-то, кем ты будешь восхищаться, это не я. Знаю, ты хочешь убежать, но держишься как скала, потому что знаешь, что за всеми моими недостатками есть любовь. Мне тебя всегда мало, ты моя, ты моё всё. Мне больно, когда тебе больно. И я не хочу, чтобы ты боялась меня.       — Тогда, не давай мне повода тебя бояться. Юсуф поехал к друзьям, напьётся, и, я надеюсь, забудет об этом нападении, Пэм поехала с ним, хотя не хотела оставлять меня наедине с тобой, но я убедила их двоих, что мне ты не навредишь. Выбирайся отсюда, как ты оказалась здесь?       — Это место показалось мне безопасным.       — Без воды, вполне, — оценила она, — Болит? — пальцы слегка нажали на нижнюю часть скул.       — Немного, — вздохнула я.       — Никакого нам доброго утра, пошли, я приготовлю тебе завтрак.        Мои глаза никак не могут привыкнуть к яркому солнцу, что заливает кухню через окна, мои цвета и мировосприятие с утра были совсем другими. Я на своём любимом месте, отсюда всё видно. Торопливость, но при этом строгий порядок действий Евы, меня успокаивает. Она наливает кипяток в прозрачный чайник, затем выплёскивает его, немного травы из одной банки, немного лепестков из другой, чайные листья, и всё это набухает на глазах, когда Ева добавляет воды. Сегодня её волосы забраны в хвост, вероятно, чтобы не мешались при работе в саду. Ей действительно всё это нравится? Люцифер трётся у её ног, выпрашивает угощение, когда дело доходит до яичницы, ему перепадает кусочек карбоната. Дёргаю по лепестку с завядших цветов, что нам дала соседка. Я не видела раньше на Еве эту джинсовую рубашку. Слегка навыпуск, с брюками, и тонким ремешком, смотрится заманчиво. Такие большие карманы сзади, хочется запустить в них свои ладони и…       — Прекрати, — просит Ева, я ошибочно думаю, что она читает мои мысли, и просит погасить градус пошлости, а потом оказывается, что она о цветах, которые я дёргаю.       — Завяли.       — Так не разводи бардак.        Я собрала лепестки в ладонь и поднялась, чтобы выбросить. Чуть больше слюны от запаха, и ноющий живот, я так голодна, и не только в еде дело. Но Ева кажется неприступной, после всего, что я натворила. Мы встречаемся взглядами, её тяжёлый, она сегодня плакала из-за меня.       — Постой, — просит она, достаёт что-то из морозилки, и, приблизившись ко мне, прикладывает пакет горошка к моей челюсти, — Вот, подержи, может, будет чуть лучше выглядеть. Как я повезу тебя в больницу с таким лицом?        Опять я её разочаровываю. Накрываю её руку своей, прижимая сильнее к своему лицу, целую в напряжённое сухожилие, она выскальзывает из моего захвата и теперь я сама прижимаю пакет к лицу.       — Так и быть, я не скажу им, что подвергаюсь домашнему насилию, — улыбаюсь я.       — Потому что ему подвергаюсь я?       — Ева, я ничего такого с тобой не делаю.       — Правда?       — Я была чуть груба, ты стонала.       — Мы обе подумали о той ночи.       — Тебя напугал сквирт, или то, что я могу быть мужчиной с тобой? Не нравятся игрушки?       — Дело не в этом, а в том, что тебя не было со мной.       — Почему мы об этом говорим сейчас?       — Потому что тебе смешно говорить о насилии.       — Иногда, мне хочется тебя схватить, а не обнять, Ева. Не поцеловать мягко и нежно, а оставить засос, укусить, услышать стон! Хочется смотреть, как ты цепляешься за что-то своими пальцами, как вены вздуваются под твоей кожей, как ты краснеешь, как на глазах наворачиваются слёзы. Меня такое возбуждает, это что-то новое для тебя? Если ты боишься моей страсти и моего желания обладать тобой, стоит бежать? Но ты здесь, готовишь мне завтрак, после того, как я чуть не отрезала член твоему бывшему. Признай, Ева, ты уже потекла.        Сказать всё это — было смело, я ожидала пощёчины, и клянусь, её руки дрогнули от желания, зарядить мне, но я получаю поцелуй, она сжимает мои губы своими, и я отбрасываю горошек в сторону. От поцелуя во мне всё дрожит, а она даже не дала мне проникнуть языком, что очень раззадоривает, моя рука уже на её шее, пульс ударяется в пальцы, она обхватывает двумя руками мою задницу и сжимает. Чёрт, это я хотела сделать, смотрю ей в глаза, прервав поцелуй.       — Будь немного грубой.       — Ева, ты такая непостоянная, — упрекаю я, и идеи сами набрасываются на меня.        Отвлекая её поцелуями в шею, в место за ушком, от которого её ноги дрожат, и в припухшие губы, я расстёгиваю на ней ремень. Завожу её руки за спину, и наваливаюсь всем телом на неё, прижав к гарнитуру. Она покусывает кожу на моей шее и зализывает языком, я не сдерживаю стон, от того, как стреляет между ног. Кожаный ремень затягивается на её запястьях.       — Не туго? — пылко, спрашиваю я, в её ухо, и тут же его облизываю.       — Выключи, — стонет она, и я не понимаю о чём она, продолжая тереться об неё своей грудью, как же она меня завела! — Плита, Оксана!        Выключив конфорку, потратив на это целых две секунды, я возвращаюсь к жаркому телу в моём плену. Её руки связаны, и я дерзко спускаю с неё брюки вместе с бельём. Расстегнув рубашку, я открываю себе вид на грудь, она без лифа, как по-домашнему. Её стройное тело напряжено и чрезвычайно чувствительно к любым моим прикосновениям, и я нетерпелива. Вожу по нему руками, покрываю поцелуями, я уже близко и не хочу оттягивать. Мои пальцы плавно входят между влажных половых губ, она сжимается, привстав на цыпочках, я даю ей привыкнуть, и со стоном она опадает. Ей нужны мои губы, и мы целуемся, грубо проникая и выталкивая друг друга. Я смотрю ей в глаза, облизывая свои горящие губы, когда ускоряюсь пальцами, я с ней, я тут, и я не допускаю лишних мыслей.       — Ты чертовски сексуальна, — делаю комплимент я, и влажно целую её губы вновь, — Ты горячая и тесная, — ей нравятся такие поцелуи, она может успевать хватать воздух ртом.       — Ещё.       — Ты такая сладкая, и полностью моя, слышишь? — язык проходит по кромке её губ, и мы вместе дышим одним воздухом, — Прости.        Знаю, это не очень приятно, но мне нужно поменять руку, растираю своё предплечье, поймав на себе обеспокоенный взгляд.       — Всё хорошо, я сейчас, вернёмся к тому, на чём остановились, кажется, — я растягиваю слова, покрывая свои пальцы её соком, — Было так?        Ева вздрагивает, вновь тянется вверх, я вижу по ключицам, как напряглись её руки, но не смогли вырваться из плена, в ней теперь три пальца, и она их приветствует, стонет, скулит, но принимает. Это совсем не так, как было. Ева падает головой мне на плечо, я пробую двигаться, и зубы прикусывают мою кожу.       — Больно? Мне остановиться?       — Нет, хорошо, мне хорошо.       — Только попробуй потом сказать, что я с тобой груба.        Кажется, она усмехается. К сожалению, её хватает ненадолго, мы наслаждаемся сладким финалом и страстным поцелуем. Нам необходимо постоять в объятиях, пока её сердцебиение приходит в норму, пока дрожь не отпускает её тело. Я так счастлива, что это случилось так быстро после того, что я натворила. Я хочу быть хорошей, быть лучшей сейчас, всё исправить. Я очень нежна, когда поворачиваю её спиной к себе, и, выдернув пару салфеток, осторожно прикасаясь ими между её ног. Меня заводит то, как связаны её руки, и я поглаживаю их, оттягиваю ворот рубашки и целую её в затылок.       — Продолжим потом, — предлагает она, вероятно, ощущая, что не сможет вынести ещё одного оргазма.       — Я просто нежна с тобой, я не трону там.        Хотя, нагнуть её сейчас так просто, просто потяни связанные руки вверх, и она сама ляжет на столешницу грудью. Развязываю её руки, целую запястья.       — Это было не больно?       — Нет, всё в порядке, — успокаивает она меня.       — Можно мне завтрак?        Мою руки, пока она натягивает брюки, заправляет в них рубашку, но не бросается подавать мне завтрак. Задумчиво смотрит в окно, разглаживая полотенце перед собой, я просто даю ей время, тихо приземлившись на стул. Мои собственные руки трясутся от недавнего напряжения, и на губах всё ещё ощущается присутствие её губ, они пульсируют, трогаю их языком. Ева двигается медленно, на тарелке мой завтрак, ещё пиалка с хлопьями, люблю их есть теперь без молока. Свежезаваренный чай, на мою просьбу добавить больше сахара, она неодобрительно опрокидывает ещё пару ложек.       — Необычный вкус у чая.       — Это Чабрец, хорошее успокоительное средство и антидепрессант.       — Тебе следовало мне дать его сегодня пораньше.       — Очень смешно. Люцифер притих, пойду, проверю.        Я подумала, что это повод уйти, а потом услышала, как Ева на него ругается, он что-то погрыз, за что сейчас получал, не одна я веду себя в этом доме отвратительно. Чтобы не злить Еву, мою за собой посуду, но сковородку оставляю ей.        Оказывается, у меня больше нет смарт-часов Монблан, а вторую пару я подарила Юсуфу. Он остался и с членом, и при часах. При этом я стараюсь не думать о том, что уже завтра Ева поедет на работу и проведёт с ним весь день, тогда как у меня есть только испорченное сегодня. Ну, хорошо, мы его немного исправили на кухне, и, возможно, дальше будет только лучше, но никто не отменял осадок сегодняшнего утра. Ева по-прежнему смотрит на меня так, будто я в любой момент начну ходить на руках. Так и хочется ей сказать: расслабься, на сегодня было достаточно потрясений. Люцифер осознаёт свою вину и прячется в свой лежак, я чувствую себя так же, хочу спрятаться и, может, заснуть? Ева опережает моë желание пойти наверх, своим предложением:       — Пойдём гулять?       — Гулять?       — Да, как в прошлый раз, до церкви. Как обычные, нормальные люди в свой выходной.        Ева обещает, что мы не будем заходить в церковь, я закрепляю поводок на ошейнике Люцифера, и мы выходим на улицу. Сегодня теплее, чем во все предыдущие дни, что я помню, но Ева всё равно накидывает куртку поверх рубашки, я остаюсь в джемпере, но закатываю рукава. Люцифер тащит меня вперёд и это причиняет боль.       — Может, отпустим его? Не думаю, что он убежит, просто станет нарезать круги вокруг нас.       — Он ещё не знает никаких команд, как ты его позовешь к себе если что?       — Эмм, буду свистеть?       — Нет, я не хочу рисковать, давай поводок мне.       — Ты так же и ко мне относишься.       — Я даже не собираюсь скрывать этого. Ты именно тот человек, которого нужно сдерживать.       — Я не буду этому противиться, держи, насколько сил хватит, держи.        Ева взяла меня за руку и мягко сжала, Люцифер убежал вперёд, насколько позволяла длина поводка. Он нюхал всё подряд, каждый столб, каждую травинку, камешек, его будто только что выкинули на эту планету и он в диком восторге. Он похож на меня, я тоже здесь новичок. Вся жизнь почти с нуля, кто-то отдал бы всë за такой шанс. Мне следует чаще задумываться о том, что прошлое только звучит привлекательно, а на самом деле просто травит моë новое начало. Мой вопрос о работе неожиданно открывает в Еве поток несущейся информации, меня успокаивает тембр еë голоса, он проникает мне под кожу, и еë тёплая рука так приятно ощущается в моей руке. Мы следим за Люцифером и идём в ногу, я смотрю куда угодно, только не на приближающуюся церковь.        Нам навстречу бежит девушка, в майке, шортах и высоких кроссовках. Её тёмный хвост болтается из стороны в сторону, в ушах наушники, гаджет закреплён на руке, при этом она держит поводок и за ней бежит небольшая собачка, без понятия, что за порода. Она остановилась перед нами, но продолжила двигаться на месте.       — Привет, соседи, — выдернув наушники, она мило улыбнулась, еë большие карие глаза по очереди оценили нас, были в ней и другие плюсы, но я постаралась всё же не отвлекаться от глаз.       — Привет, — стушевалась Ева, отпустив мою руку, — Эмм, наш дом в конце улицы.       — Да, я знаю, тут все о вас знают. Пока ещё делают ставки, вы сбежавшая влюблённая парочка, фрилансеры, подруги, или, вот последний вариант сразу можно вычеркнуть.       — Да? Что за вариант? — поинтересовалась я.       — Что вы родственники. Мама с дочкой, всё такое.       — Всё такое, — злобно, подчеркнула я, проникнув в карман куртки Евы, я хотела погреть руку, но наткнулась на что-то бархатное, по форме как маленькая коробочка.       — Забавно, нет, мы пара, — заявила Ева, что очень смело с её стороны, и выдернула мою руку из кармана.       — Прекрасная пара, с малышом, кажется, он хочет подружиться с Бруно.       — Люцифер. Мы его только взяли и пока не приступили к воспитанию. Люци, фу!       — Люцифер? Оригинально! Пусть резвятся, это безопасно. Я живу напротив церкви, заходите как-нибудь на чай, здесь все религиозные фанатики, и если вы далеко от этой темы, я бы пообщалась.       — Отлично, было бы здорово с кем-то здесь поближе познакомиться.       — Ты одна? — спросила я.       — Нет, с Бруно, — улыбнулась она, подмигнув.        Вот черт, теперь я действительно опустила глаза и встретилась с её тяжело вздымающейся грудью.       — Побегу, чтобы не сбить ритм. Присоединяйтесь в следующий раз, тут отличный квартал для пробежки.       — Подумаем.       — Как насчёт имён?       — Точно, прости, я Ева, это Оксана.       — Оксана? Никогда не слышала! Красивые имена. Я Нора. Отличного дня!        Мы синхронно кивнули, провожая еë взглядами, Люцифер готов был отправиться на пробежку вместе с ними, но Ева потянула за поводок.       — Понравилась тебе? — опередила я, вопрос Евы.       — Да. Молодая, красивая, энергичная, атеистка.       — Уйдёшь от меня к ней?       — Осторожно, Оксана, ещё осторожнее, со своей ревностью.       — Боишься?       — После случившегося утром, да.       — Знаешь, мне тоже она понравилась, такие большие глаза! Сразу захотелось чая.       — У нас есть чай дома.       — Ревность и раньше портила наши отношения?       — Ты совсем не разбиралась в этом чувстве, ты вредила тем, кто был близок со мной.       — Это много людей?       — Это достаточно людей.       — Вероятно, я просто не знала, как показать тебе то, что я чувствую к тебе. Если не ревнуешь, значит, человек тебе безразличен, не так ли?       — Ревность бывает разная, твоя, слишком слепа и жестока.       — Ревность может заводить и привносить в отношения что-то новое.       — Ревность это плохо, Оксана, и лучше, чтобы между нами еë не было. Знаю, когда душа молода, ей хочется больше адреналина, такой любви, где всë на максимуме, пылкая борьба за внимание, ссоры до слез в попытке понять друг друга, а затем сладкое перемирие. Вихрь из чувств и эмоций, эйфория, и та самая ревность. Вгрызаться в то, что, как ты считаешь, должно принадлежать только тебе. Кажется, что никакой другой любви и быть не может, а если отнять у тебя эту, то ты попросту умрёшь, так вот… Приходит время, когда понимаешь, любовь не должна причинять боль, не должна рвать душу, не должна отравлять ревностью и заставлять убивать что-то в себе, принося в жертву. Не должно быть импульсивности, крайностей, мыслей о желании завладеть. Ты слушаешь? Любовь не должна быть трагичной.       — Ты словно просишь любить тебя меньше.       — Нет, вовсе нет. Но ты должна любить… Осторожнее, понимаешь? В тебе бушует много всего, но не обязательно это выпускать, нужно контролировать себя. Нужно стараться думать не только за себя, но и за меня, ставить себя на моё место. Сегодня утром ты не подумала о том, как мне будет страшно, как я напугаюсь тебя, твоего поведения, как я вздрогну, и в моей груди что-то кольнёт от того, как ты получишь удар. Сколько слез у меня будет, когда я буду уговаривать тебя успокоиться. Ты не думала, Оксана.       — Хочу домой.       — Подожди, я не ругаю тебя, не высказываю, просто пытаюсь донести мысль о том, что нас двое, что никто тебя нарочно не обижает, что всю боль ты привносишь в наши отношения сама.       — Я такое дерьмо, Ева!       — Так, ну началось. Может, воспользуешься моим советом прямо сейчас? Я делюсь с тобой, а ты замыкаешься, оскорбляешь себя и хочешь, чтобы я замолчала, потому что я права?       — Я не могу красиво и надёжно, у меня всё уродливо и трагично!       — Давай исправим это вместе. Хочешь?       — Хочу не жить с мыслью, что ты вот-вот сбежишь от меня.       — Боюсь, это невозможно. Я не сбегу. Я не смогу. Но если это будет наше общее решение. Разойтись…       — Что? Нет, Ева, я о таком никогда не попрошу!       — Всë так стремительно меняется.       — А мы останемся, — я поставила точку в этом разговоре, сама мысль о том, что мы можем быть не вместе, доводит до головокружения и тошноты.        Мы возвращаемся домой, Ева занимается камином, я оставляю еë, понимаю, что она хочет подумать и побыть отдельно от меня. Почувствовав свободу от меня, она вернулась на улицу, натянула перчатки и продолжила заниматься садом. Люцифер бегал вокруг неë, никого лишнего, такая картина меня устраивала. Промаявшись без дела, я накупила онлайн всего, как мне показалось, необходимого нам. Ведь Ева не будет меня ругать за то, что я хочу дозатор для мыла или набор полотенец, хочу мягкие тапочки и профессиональные ножи для кухни. С письмом Юсуфу ничего не получилось, ненавижу его. Камин отапливал дом, в стенах что-то бесконечно потрескивало. Я оценила содержимое холодильника, интересно, я готовила? Могла сделать что-то для себя? Для Евы? Когда кухня превращается в неконтролируемый хаос, а баклажаны подгорают, я начинаю сомневаться. Возможно, с мясом я обращаюсь лучше. Наточенный нож скользит по вырезке, я должна поджарить её в десертном вине Мадейра, грибах и сливках. Всё по рецепту из интернета, стараюсь подражать Еве. Еë точности и лёгкости. Три зубчика чеснока, лук, слëзы такие искусственные, впервые не от боли.       — Не могу поверить своим глазам! — восклицает Ева, и я окончательно убеждаюсь, что кухня и я это не то чтобы редкость, такого союза вообще никогда не существовало.       — Это будет поздний ланч, или ужин.       — Тебе помочь?       — Нет, я хочу всё сделать сама.       — Что это? — взяв лопатку, Ева поскребла ей содержимое сковороды.       — Когда-то это были баклажаны. Ничего, я сделаю другой гарнир.       — Хорошо, не буду мешать, можно мне понаблюдать?       — Находишь это сексуальным?       — Это определённо доставит мне удовольствие.       — Только без комментариев.       — Буду помалкивать.       — Мне жарко, поможешь снять джемпер?        Наклониться, вытянуть руки, ждать, когда она аккуратно стянет его с меня, что-то по-прежнему причиняет мне сильную боль. С Евой справиться легче, но, возможно, моя майка плохо скрывает шрамы, и она замирает. Я буквально ощущаю спиной её напряжение.       — Ева?       — Да. Прости, сейчас.        Закинув джемпер на плечо, Ева поправляет на мне майку, повторно заправляет еë в штаны, возится со мной, как с ребёнком. Я знаю, что ей это нравится, и не возмущаюсь.       — При готовке следует забирать волосы назад.       — Ева… Ну, мы же условились!       — Последнее замечание. Давай, я соберу твои волосы в хвост.        Её пальцы вместо расчёски, аккуратнее у места со шрамом, волосы полностью его скрывают, только Ева знает, что он там, запасная резинка с её запястья, небольшой пучок, нежное прикосновение губ к плечу. Я продолжаю готовить, и это достаточно сложно, когда она смотрит. Знаю, она хочет сделать мне десятки замечаний, но молчит, что она видит? Как я пытаюсь не спалить мясо? Как завожу несколько лопаток и ложек, и всё равно теряю их в процессе? Я в вечном поиске всего, соли, муки, перца, во что налить сливки, как отмерить вообще эти миллилитры? Могу ли я отвлечься на чистку картофеля? Руки будут грязные, это делают в воде? Сколько мне лет и почему я не умею всего этого? Думала, мышечная память ко мне вернётся, но нет, я просто не знаю, как держать картофель, чтобы он не выскальзывал. Бешусь, всё кидаю, делаю шаг назад от беспорядка. Ева встаёт, я ощущаю, как она плавно подходит ко мне со спины.       — У тебя всё отлично получается. Всё под контролем. Давай, убавим газ, — она тянется моей рукой к панели, — Поднимем крышку одной рукой, но не уберём, сделаем, как бы щит, на случай, если в нас что-то полетит, придерживай еë рядом со сковородой. Все твои лопатки и ложки с правой стороны, ты кидала их сюда, а затем бросила полотенце, и они потерялись из виду. Бери деревянную.        Мы вместе помешиваем, она управляет моей рукой.       — Я поняла, — тихо, отзываюсь я.       — Хорошо, кладём лопатку, берём вино, сколько написано в рецепте?       — Триста миллилитров.       — Это примерно чуть больше половины стакана, наливаем и накрываем крышкой, пусть потомится.       — Всë верно? — переспрашиваю я, добавив вино.       — Да, идём дальше, чистка картофеля, это легко, ты это умеешь, не поверю, что тебя не заставляли чистить её в России. Смотри, необязательно делать это ножом, есть специальная картофелечистка, — Ева выдвигает ящик, о котором я даже не знала и там столько всего удобного, даже то, что может подавить чеснок, а я пыталась его мелко резать.        Она управляет моими руками, и это заводит, я думаю о сексе, о том, как было бы сладко опробовать это на телах. Пусть управляет моей рукой, и я буду ласкать там, где она захочет, с той скоростью и нажимом, какой предложит она.       — Ева, я тут подумала.       — Я знаю, о чём ты подумала. Мы здесь занимаемся серьёзными вещами, сосредоточься.        Приходится закусить губу и терпеть, еë волосы, щекочущие мои плечи, её горячее дыхание, еë руки, жилистые, с венами, невероятно завораживающие, еë контроль пленяет, она дёргает за ниточки во мне, почему я так слаба перед этой женщиной? Дело ведь не только в любви. Шести картофелин достаточно, толчок в мои бёдра, чтобы дотянуться до крана. Она моет наши руки, затем вытирает полотенцем.       — Следует убавить огонь, добавить сливки и потушить ещё три минуты.       — Ты знаешь всё и без рецептов.       — Ты тоже знаешь, можно много чего приготовить чисто интуитивно. Необязательно следовать правилам.       — Тебе нравятся правила.       — Это способ управлять тобой. Не перелей сливки, половины будет достаточно. И, поставь картофель на огонь.       — Я хотела всё сделать сама, а ты помолчать.       — Прости, если тебе будет приятнее, я поднялась из-за желания прикоснуться к тебе, а не помочь с готовкой.       — Ты пришла на помощь, потому что я опустила руки.       — Ты бы собралась и всё доделала.       — Нужно покормить Люцифера.       — Хорошо, что ты об этом помнишь. Я схожу за ним.       — Ты оставила его на улице?       — Он резвился с бабочками, я привязала его к крыльцу.       — Хорошо, приведи этого здоровяка, наверное, он нагулял аппетит.        Мне нравится это чувство, когда Ева мной довольна. Для этого нужно трудиться, но результат того стоит, её мягкий взгляд, еë приятный шлепок по заднице, одобрение, ласка. Люцифер кружится вокруг своей миски, забавное зрелище, хвост мечется в разные стороны.       — Возьмешься навести порядок? Предстоит перемыть много посуды, в том числе и утреннюю сковороду, что ты оставила мне.       — Надеюсь, меня ждёт бонус за всё это.       — Нет, ты исправляешь то, что натворила утром.       — Вряд ли я могу исправить это ужином и мытьём посуды, ты мне этого не забудешь.       — Не забуду чего? — приподняв брови, Ева притворно удивляется, улыбаясь.       — Хорошая шутка.       — Я поднимусь наверх, нужно запустить стирку, и сменить нашу постель.       — Ты видела, я купила новое постельное бельё.       — Чёрный шёлк? Ты не представляешь насколько это в твоём стиле. Не забудь посолить картофель, как сварится, слей воду, разомни и добавь остатки сливок.       — Я справлюсь.       — Не скучай. Посуду нужно будет протереть.        Как же меня всё это бесит, но я терплю, можно просто заказать ужин, и не тратить на всё это часы! В следующий раз, когда я захочу быть хорошей, мы узнаем, где здесь ближайший ресторан. Я хочу надеть на неё дорогое платье, и привести в приличное заведение, после которого не мне, не ей, не придётся мыть посуду! Я натираю тарелки, и вспоминаю о том, что нащупала в кармане Евы, могло ли это быть кольцо? Почему она носит его в куртке? Она думает над предложением? Я уже могла его как-то заполучить, но не заслужила? Всё испортила? Мне кажется, Ева разочаровывается во мне несколько раз за день, и я не знаю, как это изменить. Больше молчать? Это могло бы помочь, как и наличие посудомоечной машины.        Ева так и не спустилась вниз помочь мне, я всё закончила сама и поднялась наверх. Застав Еву в очень интересной позе, я вошла в спальню, она боролась с пододеяльником, новые, шёлковые наволочки уже блестели на подушках.       — Оно великолепно, — сказала я, и моя ладонь прошлась по шёлку.       — Какие тёмные дела ты замышляешь на нём делать? — рассмеялась Ева, и я не удержалась, схватив её за лодыжку и потянув.        Ева упала и тут же развернулась, а я, забралась на неё сверху. Морщинки вокруг её глаз сделались чуть резче, смех прекратился, горло подрагивает у самых ключиц, словно, у неё от меня дух захватило. Водопад волос привычно спадающих на её плечи, сейчас слились воедино с чёрным шёлком простыней. Она распустила их сразу после того, как ушла от меня сюда? Я ничего с ней не делаю, и будто делаю всё, что только можно, словно наша память что-то делает за нас. Ведь, я вспоминаю моменты, когда она была со мной нежна, все её поцелуи и ласку, все её приятные слова, дрожащее восхищение, и она, думает о чём-то подобном, её глаза сверкают.       — Ты меня сильно? — неосознанно, моё лицо напрягается на этом вопросе, и Ева смотрит на мои сведённые брови, а затем вновь в глаза.       — Да, — выдыхает она.       — Я тебя сильнее.        Воздух потяжелел, подступающая боль намекнула, что я не могу опираться на свои руки так долго, я кладу голову на её плечо, и расслабляюсь.       — Кажется, я устала.       — Хочешь принять душ перед ужином?       — С тобой? Ты обо мне позаботишься?       — Я очень аккуратно помою твою спину, только, без секса, хорошо?       — Ты и я, голые, в душе, после таких простыней, и без секса?       — Оставим силы на вечер.       — Уже вечер.       — У нас ещё ужин впереди.        Я соглашаюсь, попробовать стоит. Подумаешь, не думать о сексе, я каждый день стараюсь не думать об этой ужасной ванной комнате, а ещё, стиральная машина стоит здесь же! И пока она натужно крутит бельё, мы раздеваемся, почему-то Еве неловко, так и хочется наброситься на неё с поцелуями, чтобы избавить её от этого. Может, из-за того, что я на неё пялюсь, она так себя и чувствует? Опускаю глаза, пропускаю её вперёд. Мне трудно договориться с этой сантехникой, чтобы она выдавала приятную для тела воду, у Евы много терпения, она всё настраивает и зовёт меня. Подставив грудь тёплым струям воды, я прикрыла глаза, наслаждаясь результатом стараний Евы. Она словно замок сейфа взламывала, покручивая смеситель. Мочалка, миндальный мусс для тела, я выставляю напоказ все свои шрамы. Ева видит моё тело, как поле боя, я словно вернулась с какой-то войны, контуженная, без памяти, и без понятия, за что проливала кровь. Ей больно, всякий раз оставаясь наедине с моими ранами, Ева падает в пропасть, тишина с её стороны, мне остаётся слушать шум воды и работу стиральной машины. Напряжение сводит лопатки, я выставляю руки вперёд, чтобы держать себя.       — Эй, расслабься, — просит она, и уводит мочалку вниз, между ягодиц.       — Сама расслабься, — рычу я.       — Что-то не так? — обеспокоенно, спрашивает она, и я просто мотаю головой.        Никакого секса, а сама, сводит меня с ума своими прикосновениями, горячий сгусток желания выделяется между моих ног, и я опускаю руку, чтобы смыть его.       — О, не волнуйся, я помою там.       — Я сама.       — Тогда, запрокинь голову, я помою твои волосы.        Аромат шампуня заводит меня ещё сильнее — абстрактный, сложный, напоминает дорогой парфюм. Что-то цветочно-амбровое, волнующее, с пудрово-ирисовым подтоном и цветами тиаре. Это меня не только заводит, но и злит, не помнить нашу любовь, но помнить запахи, зачем они мне? Как глупо. Едва Ева смывает шампунь с моих волос, я разворачиваюсь, беру её за плечи и ставлю под воду. Она напряжена не меньше меня, но, закрыв глаза, позволяет мне действовать, и пока не отвернулась, я всматриваюсь в её лицо. Провожу нежно большими пальцами рук по её векам, под глазами к переносице, по носу к его кончику, по крыльям носа к ярко выраженному желобку, от него к разомкнутым, пухлым губам. Запрятав глубоко в себя ядро желания, заставив его биться об органы, я отворачиваю от себя Еву. Она считает меня непоследовательной, несдержанной, а я весь день пытаюсь доказать, что могу быть лучше. Её старый шрам короче нового, они выглядят так, словно кто-то ведёт подсчёт её жизней на спине. Мои губы определённо хотят касаться чувствительной кожи вокруг средоточия боли. Вновь мусс, и вновь аромат шампуня, мои руки также не нарушают личных границ.       — Извини, что подвергаю нас ненужному испытанию, — плечи Евы опустились, словно она сдалась, тело плавно повернулось ко мне.       — О чём ты?       — Очевидно же, что нам сложно терпеть.       — Просто, когда-нибудь, ты доиграешься, моё терпение лопнет, и я возьму тебя грубо.       — О нет, не нужно доводить до такого.       — Не нужно? — ухмыляюсь я, — Тогда, иди сюда.        Я подхватываю её бедро и тяну на себя, прижимаю её тело к кафелю, приподнимаю своё бедро и опускаю на него её центр. Даже во влажной среде, я могу различить влажность от её мокрого местечка, горячего и ноющего.       — Поелозь на мне, Ева.       — О чёрт, — стонет она, двигаясь на моём бедре, вжимаясь в него своими скользкими от сока половыми губами.       — Хочу твои губы, — требую я, и получаю поцелуй, с надрывом, на пике возбуждения.        Мы трахаемся так свободно и развязно, но почему-то тихо, хотя сегодня впервые можем кричать на весь дом! Трения уже недостаточно, я опускаю ногу, губы срываются в путешествие по её телу. Люблю делать её соски красными и чувствительными, она стонет — сладкая песня.       — Сыграем в игру «найди волшебную горошину»?       — Да, пожалуйста!       — Чем будем искать? Пальцами или ртом?       — Пальцы, потому что… — она задыхается, бедняжка, я даю ей время, — Хочу твои губы беспрерывно.        Одобряю, и целую её в губы. Пальцы начинают игру, пробуют всё вокруг, прощупывают внутри. Когда я большим пальцем надавливаю на находку, а указательный и средний ввожу чуть глубже второй фаланги, она сдаётся, вздрагивает и дёргается, сжимая меня внутри, словно в тиски. Это происходит бесшумно, только стиральная машина на отжиме гремит, как сердце Евы в груди. Но её дыхание, оно остановилось, пока она была на пике ощущений, а затем мощный порыв освобождения, свобода моим пальцам и звукам из её горла, я помогаю кончить, ощутить все этапы наслаждения. В этой игре я победитель.        Отношения с ней это контраст. Только что я отменно трахнула её в душе, была лучшим любовником, гуру удовольствия, а теперь… Она вытирает меня полотенцем как ребёнка, щекочет, долго возится с волосами, целует в кончик носа, освободив от полотенца. Втирает в мою кожу детское масло, наносит мазь на шрамы.       — Это очень мило, Ева, — отмечаю я, — Можно я принесу страпон, нагну тебя на стиралку, и пока она отжимает бельё, отожму тебя?       — Но, я хотела попробовать то, что ты приготовила, — смеётся она, пряча за улыбкой своё смущение.       — Ты часто думаешь обо мне, как о ребёнке?       — Давай одеваться, а то замёрзнем.       — Ответишь?        Ева начинает обтирать себя и собираться.       — Забота о тебе лечит что-то и во мне самой. Иногда я думаю о тебе как о ребёнке, в этом нет ничего плохого, ведь, иногда ты им и являешься. Ты вспомнила уже достаточно, чтобы понять, что детство у тебя отняли. Сложная семья, никто тобой не занимался, вряд ли, ты чувствовала их любовь, поэтому черствела с детства, в приюте найти это чувство было невозможно. Затем колония, а после, ты попала в новый, жестокий мир. Как бы ты не взрослела, как бы не старалась казаться взрослой, ты всегда была в поисках развлечений и одобрения. Глубоко в тебе жил и живёт ребёнок, которому недодали любви, заботы и внимания. Может, поэтому ты влюбилась в меня тогда? Мне единственной было дело до тебя, никто не изучал тебя так, как я, никто в упор тебя не видел, поэтому ты творила, что хотела. Будь уверена, ты ребёнок, когда просишь пожалеть тебя, когда идёшь ко мне с болью, когда прижимаешься ко мне ночью, когда ревнуешь к другим, просишь почитать книгу или ещё сладкого, когда скупаешь всякую ерунду, или капризничаешь. И я хочу сохранить в тебе этого ребёнка, потому что только с ним мой контакт налажен. Он нуждается во мне, и я рядом.       — Сейчас я ребёнок, потому что сама бы до этого не додумалась.       — Прекрасно, для этого есть я.       — Самая твоя пронзительная речь без трусиков, — хихикнула я.       — Да, в них звучало бы серьёзнее.       — Если ты так боишься сталкиваться со всем остальным во мне, общайся с ребёнком.       — Эй, не надо, не перекручивай мои слова! Со всем остальным в тебе я тоже пытаюсь разобраться, мне непросто.       — Обещаю тебе помогать.       — Отлично, пойдём ужинать, заодно посмотрим, что натворил Люцифер, пока мы отвлеклись.        Ева разрешает ужинать у камина, я зажигаю купленные ароматические свечи, сажусь по-турецки, всё на подносе, чтобы не запачкать ковёр, Ева возвращается с кухни с двумя бокалами, одинаково наполненными вином цвета крови, неужели, мне уже можно? Я тяну руку, и Ева улыбается.       — Что-то не так? — спрашиваю я, прищурившись.       — Да, не опьяней.        В доме только мы, ужин при свечах, за день я довела Еву один раз до слёз, и дважды до оргазма, пытаюсь стереть это утро как могу. Что может быть лучше пламя в камине, тепла от него, от её взгляда на меня, и глотка…       — Ева! Это что, вишнёвый сок?        Её это смешит, а я расстроена, я хотела вина! Хочу опьянеть и взять её на этом ковре в третий раз за день! Отнимаю у неё бокал, и она смеётся ещё сильнее, в нём тоже вишнёвый сок. Отворачиваюсь к камину, я очень голодна, и делаю вид, что ужин это всё, что меня сейчас волнует.       — Это смешно, но немного жестоко с моей стороны, прости.       — Я не против твоего хорошего настроения.       — Что-то незаметно.       — Достали ограничения. Хочется самой снимать джемпер, понимаешь?       — Выбери одежду свободнее.       — Не понимаешь.       — Понимаю. Тебе хочется активности, но она тяжело тебе даётся.       — Именно! Ты уже на работу устроилась, а я что? Буду сидеть в доме, в котором даже сделать ничего не могу?       — Позанимайся с Пэм.       — Может, она тоже побоится сюда вернуться, как и Юсуф.       — Я звонила ей, вроде, всё нормально, они сейчас в клубе.       — Я тоже в клуб хочу.       — Ни за что тебя не пущу.       — Тогда, мне должно быть весело здесь.       — Займёмся, чем захочешь после ужина, кстати, очень вкусно, спасибо.       — Ты знаешь, чего я хочу, Ева.       — То, что ты нашла в своей непродолжительной игре, очень хочет отдохнуть.       — Ты про свой…       — Именно. Но, если хочешь, я буду доминировать, а ты побудешь пассивом.        Ева хвалит мой ужин, но пусть не надеется, я за плиту больше не встану. Мы говорим о ерунде, но, как это обычно бывает, надолго нас не хватает. Люцифер засыпает в своей лежанке, умаявшись за день и сытно поужинав, Ева относит тарелки на кухню, шумит там, не думая быстро возвращаться. Я ложусь на живот, поглаживая ворс ковра, смотрю на огонь, уже скучаю, я могу так уснуть.       — Ева! Ну, ты долго?       — Что-то срочное? — спрашивает она, вернувшись.       — Да, я соскучилась.       — За пять минут?       — Целых пять минут! Вообще-то завтра ты оставишь меня здесь одну!       — Полезно, подумаешь над тем, что сделала сегодня.       — Да я уже! Я подумала. Не стоит бросаться на людей, не стоит пугать тебя своим поведением. Не стоит ревновать.       — Можно мне взять твою игрушку?       — Что? Ева! Ты серьёзно?       — Я тоже хочу попробовать, мне интересно, как это.       — Накажешь меня немного? Будешь жёстче со мной?       — Могу попробовать.       — Тогда, он в прикроватной тумбочке. Там же и смазка.       — Оставайся на месте, я скоро буду, ещё нужно повесить сушиться бельё.        Это нормально возбудиться ещё до того, как всë началось? Как же это здорово быть дома одним! Ева не позвала меня в спальню, это означает, что она тоже хочет расширить возможности, на кухне было сладко. Еë шаги на лестнице, её так долго не было!       — Я заждалась.       — Прости, изучала твои приобретения, в секс-шопе была распродажа?       — Я не могла определиться.       — Неужели? Зачем нам нужен стеклянный перчик?       — Ты принесла его?       — О, не смотри, не смущай меня.       — Хочешь быть за моей спиной?       — Можно? Отличная поза, а ещë, меня очень возбуждают твои штаны, заправленные в носки.       — Что! Тут у нас слишком холодно! Я сохраняю тепло.       — Да, ну, к сожалению, мой план подразумевает тебя без штанов.       — Ты можешь оставить носки?       — Я тебя сейчас согрею, ты захочешь снять с себя всë.       — Ты делаешь это для меня, или тебе действительно интересно как это происходит?       — Вряд ли я почувствую себя мужчиной, но это точно наделит меня властью, и поможет понять, какого это. Ты нервничаешь?       — Скорее, хочется занять твоë место. Мне понравилось вставлять в тебя, управлять процессом, доводить тебя до стонов.       — Не спойлери!       — Он уже на тебе?       — Да, я надела его в спальне.       — Он больше, чем у Юсуфа?       — Зачем ты хочешь это знать?       — Скажи.       — Больше. Но, это же не имеет огромного значения, важно, как ты умеешь пользоваться этим прибором. Большой он или маленький…       — А он умел?        Ева затихла, но потянула штаны с меня, как же приятно остаться без трусов, она возится и оставляет на мне носки, мило.       — Хочу подложить под тебя подушку.       — Я не против. Смелее, Ева, ты можешь не спрашивать, делай.       — Мы занимались сексом без каких-либо чувств, это как терапия, снятие напряжения. В тот период тебя не было в моей жизни, и я пыталась начать что-то новое, не отпуская прошлое, — Ева задирает на мне толстовку, и начинает поглаживать поясницу, уходить вниз к ягодицам и вновь подниматься.       — А где я была?       — Служила Богу.       — Бред.       — Нет, правда. Ты же вспомнила песни, когда мы были в церкви. Я видела фото, о тебе хорошо отзывались на сайте, добрые дела, путь искупления. Ты хотела пройти крещение! Даже приглашала меня.       — Ты пришла?       — Нет, я в это не поверила.       — Ты не поверила в меня?       — Мы ушли от темы секса.       — Хорошо, расскажи мне.       — Юсуф был как мой муж, стабильный, универсальный, я знала, что с ним нужно делать, и меня всё устраивало. Это не какие-то потрясающие оргазмы, ничего такого, просто, приятно и необходимо. Один раз с тобой, как десятки раз с ним.       — Что? Ты трахалась с ним десятки раз?       — Работа часто запирала нас одних в фургоне.       — Ты думала обо мне?       — Помню, ты прислала мне открытку приглашение, там было твоё фото. Я порвала и выкинула, но тебя так просто из головы не прогнать, был отличный секс. А ещë, ты приходила ко мне в отель, в белой сорочке, с крестиком на груди, невинными глазами, распущенными волосами, ты была ангелом, только вот, я знала, что всё это блеф. С того дня я вообще не могла выкинуть тебя из головы во время секса.       — Отлично, я была твоей влажной фантазией.       — Так было с момента нашего знакомства. И не думай, что у тебя было иначе.       — О, да, ты говорила, что мы признавались друг другу в мастурбации.       — Разведёшь ноги? Я хочу уже приступить. Мне следует показать тебе, что сейчас все мои мысли забиты только тобой.       — Никакого Юсуфа?       — Он в прошлом.       — Что вы с ним пробовали?       — Традиционный секс, немного поцелуев.       — Языком?       — Нет.       — А ты ему?       — Ты сейчас пойдёшь спать!       — Последний вопрос. Анальный секс?       — Для этого разве не нужны отношения, доверие, время и подготовка?       — Он казался мне горячим и Альфой, тем, кто будет крутить тебя в постели, пока не испробует всё.       — Это о тебе.       — Когда мои раны перестанут меня донимать, я такое с тобой сделаю!       — А пока, моя очередь.        Звук молнии пробегает дрожью по моему позвоночнику. Первый поцелуй падает на самое мягкое место, я приподнимаю бёдра, и получаю укус. Она хочет поиграть со мной, чтобы я терпела? Эти поцелуи, нежные, и опасные, за расслаблением и негой, следует дрожь и напряжение. Еë ладони поглаживают мои ягодицы, я плавлюсь как восковая свеча у меня перед глазами. Она растекается, и я начинаю течь. Ева разводит мои половинки, я предвкушаю смелое движение языка на моей влажной щëлке, внутри всë поджимается, и она меня поражает. Схватив ртом воздух, я застонала! К лицу прилила кровь, сердце забарабанило. Она случайно это сделала? Еë язык вновь там, в месте, что между нами пока что было под запретом.       — Ева, — вырывается из меня, между пальцев сжат ворс ковра, мне действительно больше не нужна одежда, я горю.        Ева так уверенно ласкает меня там, эти новые ощущения меня убьют? Почему не я первая! Я даже не подумала об этом! Я сдерживаю себя вплоть до побелевших костяшек пальцев. Это пронизывает, я не могу лежать спокойно, но и мешать ей не решаюсь, я изнасилую еë после такого! Мне хочется гореть в страсти! Еë язык влажный, жёсткий, такой, что я чувствую только его, и пальцы, что раскрывают меня. Она скользит вниз, широким жестом слизывает набежавший сок, и вновь вверх, в меня толкаются пальцы, она скользит языком до копчика и прикусывает кожу, погружая пальцы глубоко в меня. Я крикнула, и зашлась стонами от еë толчков. Она что-то говорит, но кровь стучит в моих ушах так, что я ничего не слышу. Пальцы резко покидают меня, и я сжимаюсь, она поворачивает меня, мы возимся, избавляясь от одежды. Она нависает надо мной и вместе с поцелуем в губы, пальцами направляет страпон в меня. Я закидываю ноги на еë поясницу, она совершает поступательные движения, тоже не может дышать, прерывает поцелуй, который был достаточно цепким.       — Ева… Ева!       — Нравится?       — Я готова… Кончить.       — Эй, нет, рано.        Движения замедляются, и это наоборот доводит меня до финала, я трясусь, впервые прижимаюсь к её телу своей раной слишком сильно. Боль и наслаждение, я сбита с толку, как всё случилось так быстро?       — Не выходи, ещë!       — Уверена? Эй, мы можем не торопиться, — словно успокаивает она, убрав с лица мои взмокшие на нём пряди волос.       — Сказала она, уделав меня за пару минут.       — Детка, ты сегодня только отдавала, конечно, ты была на пределе. Как насчёт того, чтобы пойти по нарастающей? Тебе приятно?       — То, что ты сделала языком…       — Мы обсуждать не будем.       — Ты секс, Ева.       — Ты раскрепощаешь меня, мне кажется, с тобой я готова на что угодно!       — Даже на убийство? — посмеялась я.        Ева не оценила шутку, и, уткнувшись в изгиб моей шеи, стала наращивать движения. Кто тут говорил о присутствии во время секса? Она оставила меня одну?       — Ева, посмотри на меня.        Своей просьбой я изменила ход игры, и вновь оказалась перевёрнутой. За моей спиной она смелее.        Я не помню, как мы добрались до спальни, но помню ощущение холодных шёлковых простыней. Что-то разбудило меня глубокой ночью, и я думаю об этом. Тревожная тишина, Ева даже дышит бесшумно, я не двигаюсь, чтобы не нарушить её сон. Единственное, что меняется в комнате это фосфорная, минутная стрелка на будильнике. Люцифер спит у нас в ногах, я вижу тёмный клубочек. Полежав в темноте и тишине, я начинаю слышать наоборот, слишком много всего, треск дома, удары возле дома, какие-то странные звуки, один пугает меня сильнее всего, словно, кто-то внизу открыл дверь.       — Ева? — я забралась под одеяло, уткнувшись ей в живот.       — Что такое? — ничего не понимая, пробормотала она сквозь сон.       — В доме кто-то есть.