Перед рассветом: Феникс, поглотивший Звезду

      Ночь в Мондштадте в тот день была на редкость беспокойная. Через весь город кавалерийский отряд во главе со своим капитаном спешили в лазарет, везя раненных. Обеспокоенные горожане выглядывали из окон, сёстры монастыря спешно собирались, без лишних слов понимая, что сегодня ночью им будет не до сна в тёплых постелях.       Дилюк мчался по скользкой мостовой, в плечо вжималась голова Гая, безвольно трясущегося в его седле позади, глаза заливал холодный пот. За стуком сердца было не слышно грохота копыт целого отряда. На площади перед лазаретом лекари уже подготовили носилки — благо ястреб Дилюка вовремя донёс весть до дома и к их приезду дежурные лазареты были готовы. Он не помнил как слез с лошади, как спустил Гая, как сёстры перехватили его с рук и уложили на носилки. Юноша издал лишь сдавленный стон, но слышать, что он жив, было огромным облегчением. На негнущихся ногах Дилюк принялся помогать уцелевшим рыцарям спускать раненных с лошадей.       Кого-то привезли уже бездыханным.       — …люк! Дилюк! — резкий голос Варки вырвал его из транса.       — Ты ранен?!       Дилюк в оцепенении поднял взгляд на магистра ордена в полном обмундировании. Варка смотрел на него не с ожидаемым гневом и разочарованием, а с беспокойством и тревогой.       — Дилюк!       — П-простите… — сорвалось с языка, а мир перед глазами внезапно сузился до бледного лица напротив. — Я… это всё моя вина.       Он не услышал, что сказал Варка, видел только, как двигался его рот, прежде чем мир перед глазами канул во тьму.

***

      Резкая боль в голове вернула в сознание. Распахнув глаза, он уставился на потолок из тёмного дерева и тут же его узнал. Дом. Он был дома.       Воспоминания вспыхнули в голове болезненно-ярким калейдоскопом. Люди, перекрывшие его отряду дорогу на старом мосту. Мужчина, взмахнувший вилами перед его лошадью, женщина, что чуть не попала под ноги испуганному коню. Дилюку пришлось увести лошадь в сторону, и затем кто-то начал швыряться камнями. Хаос на мосту грозил обернуться неравным сражением между вооружёнными рыцарями и простыми, но озлобленными людьми. Одна из лошадей с пронзительным ржанием встала на дыбы, другая принялась лягаться. Люди продолжали пытаться вытеснить их с моста. А потом оглушительный треск дерева, испуганные выкрики и ледяная вода.       Его люди! Как они?!       Дилюк вскочил с кровати, и тут же его настиг приступ головокружения. К горлу подкатила тошнота. Покачнувшись, он опёрся о стену, чтобы не упасть. Дрожащей рукой коснувшись раздираемой болью головы, он коснулся шершавой ткани, опоясывающей лоб и затылок. Бинт.       За окном всё ещё было темно. На юноше была лишь его ночная сорочка. Сколько же он был без сознания?       Поборов тошноту, Дилюк медленно побрёл к двери, опираясь о стену. Пол под ногами предательски уходил из-под ног. Выйдя в коридор, он никого не увидел. Лампы не горели, лишь тонкая полоска света на полу из-под двери кабинета его отца служила источником освещения. Дилюк побрёл к ней, как мотылёк на пламя.       — Эрох грозился судом, Крепус.       Дилюк замер. Услышать голос магистра ордена посреди ночи в кабинете отца было последним из его ожиданий. Содержание разговора добралось до его спутанного сознания с задержкой.       — Пусть. Я с удовольствием посмотрю на то, как он повесит обрушение моста на капитана кавалерии. Мой сын сделал всё от него зависящее.       — Для его возраста — да.       — На что ты намекаешь?       — Крепус, погибло двое рыцарей из отряда и один гражданский, больше десяти человек ранено или покалечено. Мы потеряли четырёх лошадей кавалерии.       У Дилюка закружилась голова. Всё это — реальность. Под его командованием погибли люди и лошади кавалерии, он допустил смерть гражданского.       — И вы хотите выставить виноватым моего сына?       — Я — нет.       — Значит — донеси это до Эроха. Дилюк пытался остановить мятеж. Что, по-твоему, он должен был сделать? Напасть на простых людей? Прогнать их с моста силой? Его зажали с двух сторон. Эти глупцы сами завели себя и его в ловушку. Мой сын, истекая кровью, пытался спасать людей, упавших в реку, доставал лошадей и умудрился не допустить ещё больше смертей.       — Это по его приказу отряд поднялся на мост, когда очевидно было, что это риск. Он капитан, и люди последовали за ним. Он пытался вести себя как рыцарь, Крепус, я этого не отрицаю, но капитан должен смотреть шире, чем того требует рыцарский кодекс. И он знал бы об этом, будь у него больше опыта. Мятеж — это не то, с чем может справиться шестнадцатилетний юноша.       Слова Варки были словно клинок, проворачивающий внутренности у Дилюка в животе.       — Он прекрасно показывал себя на этой должности эти два года.       — Безусловно. Но рыцари недовольны. Не все, но многие. Их доверие подорвано.       — Мне нет до этого дела. Он их капитан и они будут следовать за ним.       — Подумай о нём… ты не видел его взгляд, когда он вернулся в город.       И тут Дилюк с похолодевшим сердцем понял, что больше не может просто подслушивать. Он занёс руку, чтобы постучать и самостоятельно отстоять свою честь и признать вину перед отцом и магистром. Но тут Варка едва слышно произнес, вынуждая его застыть:       — Я дал тебе слово и я не нарушу его. По крайней мере, пока закон позволяет. Но, старый друг, я говорил тогда и скажу сейчас: Дилюк слишком юн. До капитана нужно дослужить долгие годы, чтобы набраться опыта. Его опыт как рядового рыцаря был короток и стремителен, и несмотря на все его таланты, все опытные рыцари видят, как тяжело ему порой тянуть на себе это бремя.       — Мой сын стоит целого отряда рыцарей. И если я считаю, что ему что-то по силам, значит так оно и есть.       — Но ты никогда не был рыцарем, Крепус.       Дилюк не видел, но явственно представил, как лицо отца превращается в каменную маску. В животе сжался узел. Только что Варка признал, что не считает его достойным быть капитаном. Руки дрожали. Мир под ногами рассыпался в труху.       Он не стучал. Он надавил на ручку онемевшей ладонью и чуть не ввалился в кабинет отца. Варка резко обернулся, и на его уставшем лице мелькнуло удивление, тут же исказившееся виноватым выражением. Кажется, он мгновенно понял, что Дилюк услышал достаточно. Взгляд медленно нашел отца.       — Как ты себя чувствуешь, Дилюк? — низкий голос звучал спокойно, но под глазами залегли глубокие тени, чётче подчёркивая морщины. — Не мог бы ты нас оставить ненадолго? У нас с господином магистром серьёзный разговор.       — Отец, — хрипло прошелестел голос Дилюка, удививший его самого. Следующие слова казались настолько дикими, что с трудом складывались в предложение. Боясь, что обращенное к отцу, оно будет звучать как обвинение, юноша вновь взглянул на Варку, и спросил иное: — Магистр Варка, Вы не считаете меня достойным должности?       Варка скосил взгляд на Крепуса, но не поймав ответного, лишь тяжело вздохнул и покачал головой. Последняя надежда, что он всё не так понял, рассыпалась в следующее мгновение.       — Дилюк, ты достойнейший рыцарь своего и, пожалуй, ещё нескольких поколений до тебя. И я горд, что такой человек служит в нашем Ордене. Но твои личностные качества — это ещё не всё. Опыт и мудрость, наработанные с годами, очень важные преимущества любого капитана.       Крепус хранил гробовое молчание. Дилюку потребовалось несколько раз сглотнуть вязкую слюну, чтобы смочить рот, и пересохший язык его наконец послушался.       — И я не имею этих преимуществ. — Варка выдержал его взгляд, молча с ним соглашаясь. — Тогда… тогда почему Вы меня назначили?       Варка открыл и закрыл рот. Дилюк редко видел его настолько выбитым из колеи — их бесцеремонный магистр ордена впервые на его памяти не находил ответа. Он вновь посмотрел на Крепуса; тот наконец подал признаки жизни — разочарованно прикрыл глаза и коснулся пальцами переносицы.       — Это очень сложный вопрос. Давай обсудим позже, когда тебе станет лучше? Обещаю, тебя не отстранят с должности…       Догадка, зревшая в сердце с чудовищной скоростью, уже распирала грудь мрачной уверенностью.       — Отец… — Дилюк перебил Варку и сделал нетвёрдый шаг вперёд к письменному столу, за которым сидел Крепус. — Ты… купил мне должность?       Высказанная вслух, она обожгла его словно кипятком и прокатилась по телу волной жара. Отец поднял на него тяжёлый взгляд.       — В каком-то смысле, — сухо ответил он, — можно сказать и так.       Дилюку показалось, что он сейчас снова потеряет сознание. Сердце отчаянно тарабанило о рёбра.       — Деньги ни при чём, — вмешался Варка. — У нас с твоим отцом был уговор…       — Достаточно, — прервал Крепус и наконец встал со своего кресла, — это не имеет значения. Ты бы занял эту должность в любом случае, я лишь ускорил твоё назначение. Выбрось ненужные мысли из головы.       Только годы рыцарской выучки позволили Дилюку сохранять спину ровной, несмотря на малодушное желание осесть на пол, поддавшись немеющим ногам.       — Я так не могу, — едва слышно прошелестел он. — Не могу. Отец, почему… магистр Варка, как Вы могли…       Крепус смерил его ледяным взглядом. В последние годы он на него так не смотрел. С тех самых пор как Дилюк стал капитаном, отец практически никогда его не отчитывал.       — Ты ставишь под сомнение моё решение?       Дилюк силой духа удержался от того, чтобы вжать голову в плечи. Всё, чему его учили, всё, на чём он был воспитан, восстало против одной мысли о том, что самое большое достижение в его жизни не более чем обман. Стыд, горечь, боль, обида душили его, впиваясь в шею шипастыми лозами; глаза горели, а в носу защипало.       — Да, отец. Это бесчестно. Это позор. Как ты мог? Из-за меня погибли люди. Если бы я не был капитаном…       — Дилюк! — отец ударил ладонью по столу. — Прекращай. Соберись. Возвращайся к себе в комнату. Мы потом поговорим.       — О чём? — безжизненно пробормотал Дилюк. Запал, мгновенно вспыхнув, тут же испарился, оставив за собой пустоту. — Тут не о чем говорить, отец.       Дилюк развернулся и, покачиваясь, направился к выходу. В груди пульсировала тупая боль.       — Магистр Варка, — не оборачиваясь, выдавил из себя он, — я подам прошение об отставке. Простите, что подверг людей смертельной опасности.       — Дилюк! — гаркнул отец, но гонимый подступаемыми слезами, Дилюк вышел из кабинета и, держась за стену, вернулся в комнату, заперев дверь.       Несмотря на усталость и тяжесть во всём теле, он так и не смог заснуть этой ночью.       На утро он покинул особняк, не встретив отца; Дилюк не был уверен, что сможет посмотреть ему в глаза. При одной мысли о том, что тот сделал, его начинало тошнить. Оседлав Массандру, юноша направился в орден. Он не надел форму, волосы его были распущены и ветер их изрядно растрепал к тому времени, как он оказался у главных дверей штаба. Без привычной одежды Дилюк входил в здание, ощущая себя голым и посрамлённым. Караульные поприветствовали его, отдав честь, словно не обращая внимания на его недостойный вид, и Дилюк едва удержался от того, чтобы одёрнуть их. Звание капитана теперь казалось ему насмешкой.       В кабинете он составил краткое прошение об отставке. Всю ночь голову раздирали противоречивые мысли: признать ли ужасный проступок отца перед всем орденом, как того велит честь рыцаря, или же ограничиться пространной формулировкой и похоронить этот ужасный позор вместе с ним. Опасения, что это может пошатнуть положение отца и его бизнес и омрачит репутацию магистра, перевесили собственный моральный компас.       «В конце концов, я ведь сын своего отца», — мрачно подумал Дилюк, выводя резкие буквы на бумаге.       Постучав в дверь кабинета магистра лишь из вежливости, он вошёл внутрь, не дожидаясь позволения войти. Ему хотелось поскорее со всем покончить и покинуть стены, давившие на его совесть.       — Дилюк, я пока немного занят, — в кабинете Варки, раскинувшись на диване, сидел Эрох, бросивший на него привычный презрительный взгляд.       — Я просто зашёл отдать вам это, магистр, — Дилюк положил свой значок поверх листа бумаги, наполовину заполненным текстом.       Было крайне неприятно чувствовать на себе взгляд Эроха, мгновенно осознавшего происходящее и явно пребывающего в неописуемом восторге.       — Дилюк… — помрачнел Варка, поднимая на него тяжёлый взгляд, — давай сначала обсудим.       — Здесь нечего обсуждать. Я всё решил.       Попрощавшись, он развернулся на каблуках и вышел за дверь. Стоило ему покинуть орден, показная собранность и хладнокровие слетели с него, словно шелуха. На конюшне Дилюк позволил себе уткнуться лицом в светлую шерсть Массандры, взволнованно фыркнувшей на него, и повиснув на шее любимой кобылы, зайтись в беззвучных рыданиях.       Он больше не капитан. Больше не рыцарь.       Он никогда по-настоящему им не был.       В особняк Дилюк вернулся не сразу. Несмотря на отставку, он не мог не навестить рыцарей в лазарете — они были его подчинёнными и из-за него они пострадали.       — Капитан! — завидев его, Гай попытался приподняться со своей койки. Торс его был плотно забинтован, а на голове красовалась повязка, идентичная той, что была у Дилюка. — Вы ранены?       — Лежи, Гай, — выдавил Дилюк сквозь зубы, — я в порядке. По сравнению с вами.       На неестественно бледном лице рыцаря, смотрящего на него с наивным беспокойством, отчётливо выделялись многочисленные веснушки, которых раньше Дилюк не замечал.       — Ребята сказали, что это Вы вытащили меня из воды, — пробормотал он, комкая в руках одеяло. — Я обязан Вам жизнью, капитан.       Дилюк не смог бы сказать, что он больше не капитан. Эти слова смолой сцепили его челюсти, не давая выдавить из себя ни слова.       — Врачи говорят, что через недельку меня отпустят домой. — неловко прокашлявшись, сменил тему Гай. — Я не хочу, чтобы отец волновался и бросал работу из-за меня. Не могли бы Вы передать ему, что я в порядке и что не нужно меня навещать?       Дилюк не стал говорить, что Таннер может не хотеть его слушать. Ведь из-за него его сын пострадал. Он просто кивнул.       — Поправляйся, Гай.       Но прежде, чем он развернулся, Гай вновь заговорил:       — Пожалуйста, не вините себя, — тихо сказал он, — мы не считаем, что Вы в чём-то виноваты. Любой из нас поступил бы так же. Кто же знал, что мост не выдержит? А инспектор Эрох как всегда слишком много болтает.       Сейчас Дилюк как никогда ясно ощутил свой возраст. Он непростительно молод. Ведь Гай был на пару лет старше, а остальные рыцари под его командованием и подавно. Они чувствовали его молодость, даже если признавали его главенство над ними и шли за ним эти два года, поверили в него и в решение магистра. Они были хорошими рыцарями. Слишком легкомысленными, возможно, раз позволяли какому-то мальчишке командовать собой. Но не Дилюку их упрекать. Чем он от них отличается, если до сегодняшней ночи считал себя достойным этой должности, ни на мгновение не усомнившись, что его выбрали заслуженно? Высокомерный, самоуверенный золотой мальчик. Так за глаза его называл Эрох. Оказывается, он был прав.       Едва передвигая ноги, Дилюк обошёл весь отряд рыцарей, чтобы принести свои извинения лично каждому. Его слова были встречены уверениями, что его ни в чём не винят, пусть Дилюку и сложно было в это поверить, памятуя о словах Варки. К его облегчению, все раненые были в сознании и не получили травм, несовместимых с жизнью. В лазарете не было только тех, кто каким-то чудом не пострадал, и тех, кто погиб.       Как ему искупить свою вину? Если Эрох доведёт дело до суда и его действительно обвинят… Дилюк покачал головой своим мыслям. Он в любом случае не способен ни на что повлиять.       Проезжая мимо голубятни, Дилюк с упавшим сердцем подумал о Кэйе. Ещё вчера все его мысли занимала скорая поездка в Каэнри’ах на именины принца. В последнем письме Кэйя даже не пытался скрыть, как сильно ждёт его в столице. Дилюк не был там несколько лет и сам с предвкушением думал о своём визите в этот восхитительный город, оставивший столь глубокое впечатление в его душе. Но теперь вся радость от предстоящего визита померкла и превратилась в страх и стыд от мысли о том, какими новостями ему придётся делиться. Может ли он доверить правду о своём назначении на должность капитана лучшему другу? Если разделить это знание с кем-то близким, перестанет ли оно гнить в нём остатками его разрушенной карьеры? Или же он встретит осуждение и непонимание, несомненно заслуженное? Что, если от такого бесчестья корона Каэнри’ах откажется от дальнейшего тесного сотрудничества с винокурней «Рассвет», владелец которой купил столь высокую должность, чтобы потешить собственное самолюбие?       У него не было ответов на эти вопросы. Нетерпение вытеснила тревога, и ожидание встречи с принцем было перечеркнуто стыдом.       Порог дома Дилюк пересёк уже на закате, погружённый в мрачные мысли. В гостиной, глядя на разожжённый в камине огонь, сидел его отец. Впервые, кажется, за всю жизнь при виде него Дилюк испытал злость. Не желая ни о чём говорить он, холодно поздоровавшись, устремился к лестнице, собираясь снова закрыться в комнате до утра.       — Где ты был? — тихо спросил Крепус, не поднимая взгляда от стакана с янтарной жидкостью. Дилюк сразу понял, что отец пьян.       Он хотел промолчать. Но за одну ночь тяжело искоренить старые привычки.       — Ездил в штаб и в лазарет, — голос предательски дрогнул.       — Зачем?       Дилюк всегда боялся разочаровать отца. Даже в мелочах. Если он и шалил в детстве, то до последнего пытался скрыть это от него, а повзрослев, старался не допускать ни единой осечки, чтобы не приходилось врать. В погоне за идеальностью он допустил лишь один секрет, который мог нарушить его образ в глазах Крепуса. Его чувства к Кэйе. Он знал, что отец собирается его женить, и боялся дня, когда придётся открыто воспротивиться этому намерению.       Сейчас он не испытывал страха. Тот остался лишь хрупким отголоском, терявшимся на фоне стучащего в висках оглушительного разочарования.       — Я подал прошение об отставке.       В воцарившейся тишине стук стакана о стол оглушил, словно выстрел из ружья. Отец молча поднялся с кресла. Несмотря на то, что мужчина был пьян, походка его была уверенной, а взгляд — ясным. Дилюк старался не бежать от пронзавшего до костей страха.       — Ты заберёшь его. — приказал Крепус. — С Варкой я всё решу.       — Нет.       Отец остановился перед ним. Дилюк уступал в росте всего на полголовы, но ощутил себя ребёнком под его давлением.       — Ты будешь капитаном кавалерии, Дилюк. Твоё звание — не игрушка, которую выбросить, как только ты с ней наигрался.       Жгучая ярость, поднявшаяся в нём от этих слов, испугала даже его самого.       — Тогда почему ты купил её мне, как игрушку? — сквозь зубы выдавил из себя Дилюк, сжимая кулаки.       На виске Крепуса вздулась жилка.       — Не говори того, о чём не знаешь, — одним взглядом он заставил Дилюка прикусить язык и удержаться от дальнейших обвинений. — Я сам разберусь со всем. Вернёшься к работе как вылечишь травмы. На этом всё.       — Я отказываюсь от купленной должности.       Едва он договорил, щёку ошпарило оглушительным хлопком, а голова резко дёрнулась в сторону.       Злость лопнула, словно воздушный шар, и Дилюк ошарашенно поднял взгляд на отца. Крепус впервые его ударил. Он стоял напротив, тяжело дыша, но лицо его не выдавало ни единой эмоции.       — Не вынуждай меня, Дилюк, — тихо предупредил он, — идти на крайние меры.       Чувствуя привкус соли и металла на языке, Дилюк, запнувшись, ответил столь же тихо:       — Эрох был свидетелем. Чтобы вернуть меня на должность, придётся иметь дело с ним. И если он спросит, я скажу ему всё, что знаю.       Они оба знали, что последний человек, которому стоит об этом знать — это Эрох. Его неприязнь к Дилюку, особенно после его чудовищного провала как капитана едва ли можно было перекрыть деньгами за молчание.       — Не посмеешь.       Дилюк почувствовал, как щиплет глаза. Как бы он не злился на отца и не считал себя правым, обида и боль, стыд и вина раздирали его изнутри. Он идёт против человека, ради одобрения которого был готов на любые трудности. Любящий сын хотел кинуться ему на плечи и разрыдаться, прося прощения. Молодой рыцарь, чья честь была запятнана, не мог этого позволить.       — Ты воспитал меня честным человеком, отец. Я не могу идти против своей природы.       Крепус молчал. В его нечитаемом взгляде не было ни единого проблеска вины. Дилюк поднялся наверх и заперся в своей комнате; больше он не искал разговора с отцом, и это было взаимно. Жгучая боль от удара по щеке чувствовалась скорее эмоционально, чем физически. И даже когда плоть перестала болеть, его душа ныла от несправедливости и обиды. Его ударили не за проступок или бесчестье. Он провинился лишь тем, что поступал по совести, как того велит честь рыцаря. То, за что отец всегда его хвалил, обернулось тем, что его оскорбило. Дилюк впервые позволил себе признать, что плохо знает собственного отца, пусть всю жизнь и лез из кожи вон, чтобы ему угодить.       После ссоры он не видел Крепуса несколько дней, избегая его у себя в комнате или на прогулке с Массандрой за городом, вплоть до дня перед отъездом в Каэнри’ах.       Когда тем утром он спросил Аделинду, почему его вещи всё ещё не собраны, она, потупив взгляд в пол, тихо сообщила ему приказ Крепуса. Шокированный, Дилюк тут же направился в кабинет отца.       — Что значит я остаюсь в Мондштадте?!       Крепус даже не поднял взгляда от бумаг, которые читал.       — Ты будешь вместо меня заниматься делами винокурни.       — Но принц Кэйа пригласил меня лично!       — Я принесу принцу извинения за тебя. Или же можешь написать ему их в письме и я его передам, — Крепус равнодушно макнул перо в чернильницу и поставил свою подпись. — Теперь ты наследуешь наше семейное дело и у тебя нет свободного времени, чтобы путешествовать.       Дилюк не верил своим ушам — холодный, безразличный тон, словно обращённый не к сыну, а к назойливому подчиненному.       — Но почему сейчас… Я займусь этим когда вернусь.       — Хочешь пренебречь своими обязанностями наследника? Разве честь для тебя не важнее всего?       Перед ним словно был чужой человек, а Дилюк не мог найти слов. Он хотел ослушаться отца; он мог дождаться, пока тот уедет, а затем собрать вещи и сбежать на следующем корабле в Каэнри’ах. Просто потому, что запреты отца теперь его не остановят. Но что он будет делать потом? Разве он недостаточно опозорен в своих же глазах? Он подвёл рыцарей, а своим побегом наверняка подведёт работников винокурни, у которых должен будет учиться. Отец загнал его в ловушку, а он сам защёлкнул на ней замок из собственных принципов.       На этом их разговор был окончен. Продолжать спорить — значит доказать отцу, что его понятие о чести можно было отринуть ради собственных интересов. Ведь Крепус был прав. Теперь Дилюку остаётся только наследовать дело Рагнвиндров как полноценному виноделу. Раньше эти обязанности были отодвинуты ради капитанской должности, теперь же ему придётся учиться фамильному делу в полном объёме.       Дилюк никогда не был бунтующим сыном. Видимо, это просто не в его характере.       Он не написал письмо Кэйе, чтобы отправить через отца. При попытке составить хоть одно предложение сердце болезненно сжималось в груди от горького осознания, что он не увидит его в лучшем случае всю зиму, а в худшем — до самого лета.       Дилюк не проводил отца даже до порога. Они не попрощались, и ссора в кабинете была последним их разговором. Раньше Крепус не позволил бы такого проявления неучтивости, но, кажется, за эти несколько дней перемена произошла не только в Дилюке. Все слуги чувствовали напряжение между отцом и сыном, сами стали тише и настороженнее обычного. И после отъезда Крепуса ничего не изменилось.       Очень скоро Дилюк обосновался на винокурне. В городе было слишком много знакомых, к разговорам с которыми он не был готов, да и учиться виноделию было сподручнее на производстве. Прибыв в поместье, ему будто стало легче дышать.       Дилюку не нужно было напоминать об уроках — он всегда приходил вовремя, послушно изучал многочисленные бумаги и проводил много времени в виноградниках и погребах в компании подчинённых Крепуса. В детстве он не мог дождаться момента, когда ему позволят дегустировать вина и выдавать им свою оценку, но впервые пригубив в тайне от Крепуса его бокал с вином, он быстро разочаровался. Ничего более горького и кислого одновременно он не пробовал, и сейчас ничего не изменилось. Дилюк пытался научиться определять качество вина, игнорируя собственные вкусовые ощущения и стараясь не слишком морщиться, дабы не оскорблять чувства своих наставников.       Стоило занятиям окончиться, Дилюк отправлялся поездить с Массандрой, его единственным другом, до самой ночи. Он сам чистил её, кормил лакомствами и выводил пастись на луг. Теперь у него нашлось время и для Мидаса, молодого жеребца с резвым нравом, которого он хотел обучать самостоятельно, забирая работу у главы их конюшни. Он занимал свою голову всем чем угодно, лишь бы не тонуть в мрачной апатии. И так проходил один день за другим.       Дни замершей меланхолии оказались внезапно прерваны. На винокурню приехал посыльный от Эроха со срочным донесением. Дилюка требовали явиться в штаб, чтобы сообщить новости лично.       Снедаемый плохими предчувствиями, Дилюк покинул винокурню и въехал в черту города. Что от него нужно Эроху? Посыльный, сопровождавший Дилюка, отвечал ему, что не знал подробностей. Связано ли это с его отставкой? Или же в отсутствие Варки Эрох решил отправить его под трибунал? У Дилюка не было ни малейшего предположения, что может быть нужно от него сейчас, когда он более не является рыцарем.       В Ордо Фавониус его, ожидаемо, встречали любопытно-встревоженные взгляды. Бывшие подчинённые приветствовали молчаливыми кивками головы, но не пытались завести разговор. Дилюк почувствовал укол вины, что позорно сбежал от них после того, как подвёл и не дал никакого объяснения, оставив довольствоваться скупым прошением об отставке. Как он и думал, смотреть им в глаза с прежним достоинством оказалось невыносимо.       Кабинет Эроха располагался на третьем этаже. Посыльный постучал в дверь и уведомил о прибытии Мастера Дилюка Рагнвиндра; отсутствие капитанского звания в стенах штаба резануло слух. Дилюк сглотнул вязкую слюну и вошёл в кабинет к небрежно оперевшемуся о стол Эроху.       Тот, вопреки привычной напыщенной язвительности, встретил его с крайне мрачным видом.       — Мне доложили, что Вы хотите меня видеть, инспектор.       Вместо слов Эрох протянул ему лист бумаги. Дилюк сразу же узнал герб и орнамент Каэнри’ах в заглавии письма. Взгляд бегал по строчкам, так и норовя перепрыгнуть через одну. С каждым словом узел в животе тяжелел, скручиваясь всё туже. Дочитав до имени своего отца, Дилюк замер. Не дыша, он перечитал всё заново. Смысл словно упрямо не хотел укладываться в голове.       — Что это значит?..       Эрох громко вздохнул.       — Сам же видишь. Твой отец обвинён в убийстве королевы и брошен в тюрьму.