antebellum

октябрь 1944 года

      Многие ученые, философы и интеллектуалы на протяжении всей истории человечества расходились во мнениях, но если задать им вопрос про войну, все они дадут одинаковый ответ.       Война — это худшее, что было создано человеком.       Сикария Эдвардс была согласна с этим мнением.       В нынешнем году и маггловский, и магический мир раздирала на части война, затронувшая и мирных жителей, и боевиков, и политиков.       Жизнь в разгар глобального конфликта была неописуемой. Куда бы человек ни шел и что бы он ни делал, он всегда осознавал, что его окружает. Если человек хоть на мгновение отворачивался от разрушений, невидимая рука хватала его за лицо и заставляла открыть глаза на смерть и мучения. Война заставляла людей наблюдать за тем, как оскверняются их общины.       Мировая война была подобна сосуду человеческого тела, атакующему самого себя. Руки отрезали ноги, а зубы вгрызались в плоть, до которой могли дотянуться, когда люди убивали друг друга. Ногти царапали и царапали, пока кожа и мышцы не отрывались от хрящей, но как бы глубоко они ни были содраны, они никогда не доходили до костей. Война всегда оставляла в живых достаточно людей, чтобы конфликт не угас. Это был бесконечный цикл войны, накалённого мира, напряжения. А затем снова войны с теми, кто не погиб в предыдущих сражениях.       И хоть выжившие были, кровь все равно проливалась.       Очень много крови.       Даже когда смерть была гуманной, в воздухе витал запах крови. Она капала с кончиков пальцев на измученную землю, которая откладывала отдых, чтобы подумать и найти новый способ убить себя. Ярко-красный цвет мелькал перед веками, когда люди беспокойно спали, думая о кошмарах, мучивших их днем. От них не было спасения.       Как смеют люди бояться монстра, которого они создали? Война и так была достаточно ужасным изобретением, но быть настолько безрассудным, чтобы отдать ее в руки больных, злобных людей.       Человечество продолжало совершать серьезные ошибки.       Война, как в прямом, так и в переносном смысле, выбивала жизнь из людей, цивилизаций и обществ.       Обычный человек не мог отвлекаться. Людям пришлось научиться справляться с тревогой, постоянно ожидая, что вот-вот упадет бомба. Люди справлялись с паранойей различными способами, но Сикария считала, что никто не вправе судить. Следующее злодеяние было неизбежно, но осознание того, что оно рано или поздно произойдет, никого не утешало.       Однако были избранные представители международной аристократии, которые были достаточно привилегированны, чтобы их не затронула идущая война. Они были достаточно богаты и влиятельны, чтобы заниматься своими делами и не заявлять о своей преданности той или иной стороне. Для них это были лишь статьи в газетах, потому что для них ничего не изменилось бы, независимо от того, кто победил.       Сикария мечтала стать одной из них. Ведь ненависть, которую она испытывала к ним, была основана на чистой зависти.       Это не значит, что Сикария была равнодушна к боли угнетенных. Она была в ужасе от состояния мира и испытывала горькую обиду на волшебников за то, что они не вмешиваются в маггловские войны. Немецкие военные уже проиграли войну, но люди все еще умирали, потому что никто не мог собраться с силами и нанести последний удар, чтобы сокрушить остатки режима. Маггловская война могла бы закончиться в считанные часы, если бы волшебники спустились с небес на землю и помогли тем, кто нуждался в помощи, вместо того чтобы играть в изоляцию.       Волшебники, какими бы могущественными они ни были, все равно оставались людьми, а значит — были трусами и не умели принимать решения. Магические существа столетиями прятались за первыми страницами Статуса о секретности, даже когда мир только выиграл от разделения власти.       Магическая война была немного сложнее. Гриндельвальд и его армии продолжали расти по мере того, как его желание захватить магический мир охватывало весь земной шар.       Там, где державы Оси угасали, преследователи Гриндельвальда были живы. Магические правительства начали потеть, поскольку авроры падали как мухи, им требовались новые рекруты и как можно больше ресурсов. Они принимали законы, чтобы сократить количество тренировок авроров, утверждая, что все это делается во имя ускорения подготовки. Они избавились от законов, запрещавших сотрудникам правоохранительных органов использовать Темную магию и отменили межведомственные правила, лишь бы новости об этом не попали в прессу. Они даже начали призывать на службу студентов, окончивших Ильверморни всего несколько дней назад.       Магическая пропаганда пестрила в газетах объявлениями о вступлении в магические войска и о том, что они «герои, которые нужны магическому миру прямо сейчас».       Не каждый был создан для того, чтобы стать героем. Индивидуальность во время войны заставляла чувствовать себя бесполезным и незначительным, но это не относилось к так называемым «героям».       Сикария ни в коем случае не считала себя героем. Она не была создана для этого.       Однако ее индивидуальные усилия позволили добиться значительного прогресса. Войны выигрывались не с помощью дуэлей и полей сражений, а тайными ходами и шпионажем.       Она была хороша в этих вещах — и это не было случайностью. Вся ее жизнь вела к одному.       Она ненавидела это. Слишком большое давление — чувствовать, что твои действия могут повлиять на миллионы жизней. Некоторые наслаждались возможностью влиять на стольких людей, но Сикарии казалось, что война постоянно сдавливает ее, как питон, обвившийся вокруг легких.       На самом деле, она не могла придумать ничего такого, чего бы она не отдала, чтобы избавиться от этой жизни под перекрестным огнем. Она была готова на все, чтобы родиться заново с серебряной ложкой во рту, не заботясь ни о Гриндельвальде, ни о Гитлере, ни об Альянсе, ни о державах Оси.       Эти люди могли жить свободно, зная, что ничто не имеет значения. Она жаждала этой свободы.       Вся ее жизнь прошла в войне. Она не знала ничего другого, кроме нее. В каком-то смысле Сикария чувствовала себя счастливой: она не могла представить себе боль тех, кто прожил жизнь вне этого. Были люди, которые помнили, что такое мир, и были вынуждены жить каждый день, наблюдая, как мир, который они когда-то любили, все дальше и дальше погружается во тьму и разврат.       Было больнее быть оптимистом, молиться о том, что все станет лучше, в то время как все становилось только хуже? Или было больнее, когда в памяти оставались только воспоминания о самом низком уровне, на котором когда-либо находилось человечество — где не было света в конце туннеля?       Это была вина человечества. Они создали войну, они должны страдать от последствий, верно?       Даже если погибнут невинные?       Даже если виновные живы?       Выживать было бы гораздо выгоднее, если бы Сикарию ждало что-то на другой стороне.       Но, увы, это было лишь фантазией.       Ее жизнь была необратимо связана с исходом войны. Как однажды сказал Платон, «только мертвые видели конец войны», но с каждым днем Сикария начинала задумываться, не является ли самоубийство более предпочтительным вариантом. Такая жизнь была неустойчивой; люди были созданы не для того, чтобы выдерживать такой стресс, тем более в восемнадцать лет. Люди сходили с ума от подобных вещей — власть сводила людей с ума.       Сикария заставила себя не зацикливаться на такой бессмысленной ерунде, как обмен жизнями с кем-то другим. Потому что это невыносимо — жить в постоянном желании невозможного.       Вместо этого она была реалисткой. Она заставила себя вернуться к настоящему.       — Итак, для ясности, вы не думаете, что появление американской ведьмы в британской школе вызовет интерес? — удивленно спросила Сикария. Глупцы из МАКУСА всегда были немного дерзкими, но никогда не были настолько идиотами. Возможно, дело было в безнадежности — в конце концов, отчаянные времена требуют отчаянных мер, а она никогда не видела такого отчаяния, как сейчас, нарисованного на газетах и на лицах всех, мимо кого она проходила по коридорам штаб-квартиры МАКУСА. — Не говоря уже о том, что сейчас середина года. Это подозрительно.       Все полагали, что после того, как североамериканские страны присоединятся к войне, бушующей в Европе, их объединенной мощи будет достаточно, чтобы свергнуть союз Гриндельвальда.       Как глупо. Это было заблуждение, сильно замаскированное под оптимизм.       Спустя десятилетия казалось, что война уже не закончится, а международный альянс продолжал нести потери. Число жертв росло все выше и выше, и многие смотрели только на вехи, а не на ежедневные сводки.       Сначала их было всего сто.       Потом пятьсот.       Потом тысяча.       Две тысячи.       И вдруг — пятнадцать тысяч человек в мгновение ока.       Моральный дух был низок, и ситуация становилась все ужаснее.       Некоторые люди, а именно те, кто сидел перед ней, любили притворяться, что это патовая ситуация, но это было не так. Они проигрывали и все это знали, независимо от того, сколько пресс-конференций и широко разрекламированных арестов попало на первые полосы газет.       Прокурор, сидящий прямо перед ней, только что перевернул страницу ее повестки дня.       — Неважно, интересуются ли вами люди. Возможно, этот интерес поможет вам завоевать доверие.       Сикария уставилась на нее и подумала, не эта ли женщина придумала тот полубезумный план, к которому ее принуждают.       Она сидела в холодном кресле в комнате, похожей на атриум, которая вдруг показалась ей очень маленькой. Она находилась на сорок третьем этаже штаб-квартиры Магического конгресса Соединенных Штатов Америки. В комнате находилось всего двенадцать человек, и Сикария чувствовала на себе их оценивающие взгляды. Атмосфера была темной, и из неизвестного источника где-то над ними сиял слегка голубоватый свет. Во многом тусклый свет и мрачная атмосфера соответствовали моральному состоянию: удрученному и пессимистичному. Ее место находилось в центре комнаты.       Она оцепенела от мерзкого ощущения, что ее используют. С каждым разом, нарушая международный закон, она все меньше чувствовала себя проституткой (хотя деньги ничего не меняли — если бы ее не принуждали к этому, никакие деньги в мире не смогли бы заставить ее захотеть выполнять эту работу). В первый раз ей пришлось преодолеть сильный страх. Но два долгих года, в течение которых другие люди контролируют каждый твой шаг, могут нанести вред психике, особенно если это никогда не имело никаких последствий. Чувство вины, которое она испытывала, теперь почти полностью исчезло.       До тех пор, пока она приносила результаты, им было все равно, что она делала, ведь они делали все это для своей совести.       — Вы, должно быть, шутите. Это просто абсурд, — сказала она, пробегая взглядом по их глазам в поисках одного, которым можно было бы воспользоваться. Если бы ей удалось найти кого-нибудь с видимой слабостью в выражении лица, она могла бы использовать все, что могла бы о них узнать. Большинство из них выглядели довольно раздраженными, но именно этого она и ожидала. Конечно, она пыталась досадить им, чтобы они ее уволили, но когда она поняла, что они будут держать ее на привязи, что бы она ни делала, она решила сделать так, чтобы для них это был такой же ад, как и для нее. Страдания любят компанию.       — Достаточно, агент, — сказал член совета. Как обычно, толпа взрослых, которым приходилось нянчиться с восемнадцатилетней девочкой, собиралась по очереди отчитывать ее. Возможно, это было заслуженно, но от этого не становилось менее раздражающим. — В этом задании нет никакой опасности, так на что вы жалуетесь?       Он усмехнулся, глядя на нее сверху вниз. Она скрестила ноги и улыбнулась ему.       — Для начала, это пустая трата времени. МАКУСА уже высказал свою позицию относительно выхода из войны. Нет смысла продолжать несанкционированные расследования на другом континенте, если предполагается, что мы покончим со всем этим. Может ли группа подростков знать о делах членов их семей с Гриндельвальдом? Я удивлюсь, если смогу получить хоть что-нибудь от Розье, а ведь Винда Розье сама руководит половиной проклятой операции. Я уверена, что это будет увлекательно — закончить ту же самую работу, которую я закончила много лет назад, а затем немедленно вернуться сюда, как только вы поймете, что это бесполезно. — когда она перечисляла свои жалобы, последовал ряд насмешек и небольших замечаний типа «наглая девчонка», к которым она уже привыкла. Несколько человек ахнули от ее ругательств, что было не принято ни для ее возраста, ни для ее пола в эпоху, в которой она жила. — Я что-то пропустила?       Ей было особенно горько от того, что ее отправляли на другой континент: прошел всего месяц с тех пор, как она вернулась с очередной миссии в Испании, и она вполне довольствовалась выполнением мелких поручений в Нью-Йорке и других районах трех штатов. Теперь ее отправляли в Великобританию, которая была одним из эпицентров войны, на целый учебный год.       На задании в Испании она убила двух человек. Конечно, они собирались убить ее, если бы она не убила их первой, но это не было таким уж утешением, каким его представляли. Она все равно отняла еще одну человеческую жизнь и это уже не составляло для нее труда. Таким образом, она совершила огромное количество убийств — правда, она не знала сколько именно. Психиатр сказал ей перестать считать, и на этот раз она сделала, как ей сказали.       Что касается нынешней миссии, то они никак не могли выкрутиться, чтобы все выглядело законно.       Она даже не стала рассуждать об использования незаконных допросов невиновных несовершеннолетних, чтобы внести их в какой-то список террористов. Она была уверена, что они прекрасно знают ее мнение об их тактике. Они нарушали международное законодательство в любое другое время, и ничто не заставило их внезапно изменить свое мнение. Почему это задание должно быть другим?       — Ну, это не совсем зависит от тебя, не так ли? Но ради удовольствия, я тебя развлеку, — сказал другой мужчина с правого края комнаты. Она перевела взгляд на него и осмотрела его, анализируя, как ее учили. Он выглядел немного не к месту, был на несколько лет старше Сикарии, но на десятилетия моложе других ведьм и волшебников. Он выглядел гораздо интереснее — и гораздо менее бюрократично, чем старые, морщинистые мужчины, с которыми она привыкла иметь дело. Он был одет в темно-синий костюм, который хорошо дополнял его смуглую кожу. Его глаза, казалось, искрились от восторга при виде ее выходок.       — Наконец-то, — подумала она. — Кто-то может сказать что-то интересное, — она выглядела забавной, как и он, слегка откинувшись на спинку кресла.       — МАКУСА заявил, что намерен выйти из войны, но ни Британия, ни союзные государства, ни Международная Конфедерация не планировали этого делать. Это заявление было сделано только для того, чтобы ослабить видимую угрозу от МАКУСА, поскольку мы продолжаем работать в тени. Вы, конечно, знаете, как трудно заниматься шпионажем, если все тебя ищут. Что касается вашего второго возражения, вы не можете быть настолько глупы, чтобы думать, что почти взрослые люди не заметят, как их семьи представляют их жизнь, когда они выйдут из школы. Их шаблоны и традиции делают их довольно предсказуемыми, и я думаю, что вы должны быть достаточно хитры, чтобы охотиться на молодых людей, даже если вы одна из них.       Он говорил с ней свысока, но что-то в этом было неискренним. Едкий тон не доходил до его глаз. Интригующе.       — И как, по-вашему, я должна получать от них информацию? — она проигнорировала его опровержение на свой первый вопрос. Он был прав, а она не могла придумать опровержение достаточно быстро. Никто не удосужился рассказать ей о секретных стратегиях высшего руководства МАКУСA — она полагалась на сплетни из вторых рук, чтобы узнать о стратегии агентства.       — Подружитесь с ними, а затем допросите, — прокурор сказал так, как будто это была самая простая вещь в мире.       — Ну, очевидно, что я не из самых приятных людей. Как мне с ними подружиться?       — В учебном году несколько месяцев.       Темнокожий мужчина справа слабо улыбнулся, но, похоже, никто не был заинтересован. Сикария закатила глаза, а они продолжали смотреть на нее. Когда никто не ответил, она продолжила: — Отлично. Это будет мой первый план и я бы хотела получить разрешение на использование легилименции и веритасерума. И забвения, если потребуется.       Глаза группы переместились к женщине в зеленом брючном костюме. Все в ее присутствии говорило о власти. Ответственная. Все под контролем. Было похоже на то, что она переигрывает. Аура, исходившая от нее, была ничем иным, как диктаторской до такой степени, что в ней чувствовалась неуверенность. Сикария не могла вспомнить, говорила ли эта женщина вообще во время встречи. Ее взгляд также переместился на нее. Она узнала ее лицо, но не могла вспомнить имя.       Не поднимая глаз от бумаг, на которых она писала, женщина только один раз кивнула головой. — Разрешение получено.       — Прекрасно. Итак, говоря прямо, вы хотите, чтобы я проникла в Хогвартс, подружилась со всеми чистокровными и детьми сторонников Гриндельвальда и выяснила, кто из их семей планирует стать частью его армии?       — Да. Также крайне важно, чтобы ваше прикрытие не было раскрыто. Мы не можем рисковать тем, что кто-то узнает, что МАКУСА посылает шпионов в Европу после того, как они заявили о своем желании выйти из войны, — Сикария вздрогнула. Она ненавидела, когда на нее вешали ярлык шпиона.       — И вы ничего не чувствуете на своей совести, когда заносите подростков в международные списки? — попыталась спросить она.       Никто не ответил, как будто считая вопрос риторическим.       — Неважно, — подумала она. —То, чего они не знают, им не повредит, — она не собиралась никого вносить в списки наблюдения: это были подростки и они были невиновны.       Ну, они пока были невиновны. Она не собиралась пытаться преследовать кого-то, кто не сделал ничего плохого.       Она закатила глаза. Ее попытки переубедить их со временем становились все слабее; они не собирались менять свое мнение. Она была для них всего лишь инструментом, и они не ожидали, что она будет так настойчиво напоминать им на каждом шагу, что их действия незаконны. Она получала садистское удовольствие, наблюдая, как они корчатся, когда она указывала на моральные ошибки в их действиях. Видеть чувство вины в их глазах было приятно, так как оно рассеивало ее собственное.       Она вернулась к своему заданию. Ей все еще казалось немного глупым посылать американскую ведьму. Она явно будет выделяться на фоне британских волшебников. Неужели нет молодых британских ведьм, которые могли бы справиться с этой работой? Сикария прикусила язык от этой мысли.       — А что будет, если меня поймают? — она усмехнулась. До этого ее ловили всего несколько раз, но люди, обнаружившие ее, были давно мертвы или забыты. Первый из них был четвертым человеком, которого она убила еще тогда, когда ей было всего шестнадцать лет.       — Этот человек будет немедленно предан забвению или удален. Независимо от этого, вы немедленно вернетесь в Нью-Йорк, — сказала прокурор. Она забыла упомянуть, что, скорее всего, ее посадят на несколько лет и будут настаивать на том, что она вела подрывную деятельность.       Небольшая группа теоретиков заговора в коридорах МАКУСА считала, что ее родители были предателями, убитыми Гриндельвальдом за то, что они не были достаточно полезными двойными агентами. Часть этих тупиц считала, что она тоже предательница, а другая часть думала, что она работает с МАКУСА, чтобы исправить ошибки своих родителей. В такие времена, как сейчас, все слишком легко бросаются словами «предатель» и «измена», что очень не нравилось Сикарии.       Большая часть МАКУСА считали, что ее родители — это лучшее, что произошло со времён аппарации. Эти люди постоянно собирались вокруг нее, хлопали ее по плечу и говорили, что ее родители гордились бы ею. Она сдерживала желание сказать им, что ей все равно, гордятся ли они ею, и что последней ее мыслью по отношению к ним будет надежда, что они гниют в аду. Многие люди вокруг нее пытались стать ее псевдо-родителями, но все терпели неудачу и сдавались, ворча, что она — незрелое, неблагодарное отродье.       Вспоминая их похороны, можно сказать, что на них присутствовало больше должностных лиц МАКУСА, чем членов семьи. Она плакала, но не от грусти. Она не могла быть счастливее от того, что их больше нет, но это все равно была перемена. Ее мать и отец были единственными постоянными людьми в ее жизни, а теперь, когда их не стало, что ей делать? Это было, мягко говоря, ошеломляюще.       По большей части, никто в МАКУСА не знал ее личности. На специальных оперативных агентов были наложены защитные чары, так что люди с недостаточным уровнем допуска, не могли вспомнить ее имя или внешность, как бы они ни старались. Это означало, что в случае предательства в отделе будет список имен возможных предателей.       — Есть ли у меня помощники в школе? — она устала. Она просто хотела выбраться из этого ужасного куска титана, который архитекторы имели наглость назвать стулом.       — Да. Полагаю, вы слышали об Альбусе Дамблдоре? — Сикария фыркнула. Конечно, она слышала об Альбусе Дамблдоре. Кто вообще не слышал о нём? Когда война для союзных государств, сражающихся за верность, пошла на убыль, во всех коридорах ее отдела можно было слышать только кислое, преувеличенное бормотание о том, что Дамблдор может закончить эту войну в любой момент, когда захочет. Она сомневалась, что это правда: если бы это было так, то зачем бы он её затягивал? У нее сложилось впечатление, что Дамблдор был довольно скрытен в своих делах.       В голове Сикарии возник еще один вопрос. Почему ей поручили такого важного помощника? Неужели у Альбуса Дамблдора нет более важных дел, чем учить подростков и сопровождать агента МАКУСА?       Она кивнула вместо того, чтобы задавать вопросы. Она поняла, что давно не делала ничего капризного, поэтому решила прочитать им лекцию о политике, которую они, вероятно, написали.       — Да. Но он не работает на руководящие органы. Если должностные лица вступают в доверие и сговор с неаффилированными лицами, это нарушение Статуса 12.3.       — Он получил специальное разрешение от главы Департамента магического правопорядка и директора магической безопасности. — ее прервала женщина в зеленом брючном костюме.       Во время заседаний Сикария отказывалась смотреть на бейджики людей, сидящих рядом. Это было ее внутренний вызов. Она отказывалась называть их имена, чтобы не очеловечивать их, а потом не могла заставить себя чувствовать себя виноватой за то, что так неустанно их не уважает. Она была несчастна из-за МАКУСА, и она собиралась сделать так, чтобы они это почувствовали. Неважно, что эти люди не были теми, кто заманил ее в ловушку и заставил работать на них, все лица слились в одно огромное чудовище под названием «правительственный чиновник». Лишь несколько работников привлекли ее внимание, но, по большей части она держалась в стороне и имела секретаршу, которая чаще всего с ней разговаривала. Ее передавали от куратора к куратору, поскольку это были люди, которые наблюдали за ее заданиями, но кроме этого, она не стремилась подружиться со своими коллегами.       Впервые за несколько месяцев ее глаза скользнули по бейджикам. Эйлин Вота. Она повернулась, чтобы взглянуть на бейджик чернокожего мужчины справа. Барри Кэмпбелл.       Сикария замолчала, ожидая разрешения на уход. У нее были еще вопросы, но они могли подождать, пока официальные бумаги не будут отправлены в ее квартиру (они приказали ей, что она должна жить менее чем в трех милях от штаб-квартиры). Она задавалась вопросом, почему они держат ее у себя, ведь она такая обуза. Возможно, они были кучкой садистов, которым было приятно видеть ее страдания, даже если это означало, что они тоже будут страдать. В глубине души она знала истинную причину. На свободе она была гораздо полезнее для них, чем в Азкабане. Они держали ее в узде с помощью нерушимой клятвы и угрозы Азкабана, но ей сходила с рук изрядная доля дерзости, потому что она знала, что нужна им.       — Вам понятно задание?       Она раздраженно кивнула.       — Пусть в протоколе будет указано, что агент утвердительно кивнула головой... — прокурор продолжила свою бюрократическую тарабарщину. В конце этих встреч всегда звучали одни и те же слова, которые она слышала и запоминала снова и снова. На этот раз она не обратила на это внимания.       Прокурор наконец объявил заседание закрытым, и Сикария встала так быстро, что кровь слишком быстро прилила к голове. Прежде чем она успела выбежать из комнаты, кто-то окликнул ее по имени, когда она была уже на полпути к выходу. Она подумала о том, чтобы убежать, но несколько секунд мучений ничего не дали бы в конечном итоге.       — Мисс Эдвардс! — сказал Барри Кэмпбелл, догоняя ее. Он протянул руку, и она неохотно взяла ее. — Я много слышал о вас.       От кого?       — Я удивлена, — выражение ее лица было бесстрастным.       — Во-первых, я хочу извиниться за свою грубость. Мне сказали, что я буду выглядеть неуместно, если не буду наказывать вас.       — Забавно, — подумала она, но не рассмеялась. Выражение ее лица не изменилось.       Он подождал несколько секунд, чтобы она ответила, но когда она не ответила, он прочистил горло и продолжил.       — Да, я просто хотел вас предупредить. — его британский акцент звучал гораздо отчетливее, когда он находился рядом с ней. — Альбус — очень умный, очень сильный волшебник, но иногда его методы могут быть немного... странными. Он хороший человек, но я уверен, что он не собирается помогать тебе только ради МАКУСА. Он всегда видел картину в целом.       Что бы это ни значило.       Несколько секунд она обдумывала его слова. Она смутно знала о репутации Дамблдора, но не так много о нем как о человеке. Существовал широкий спектр мнений о нем: очень разные ответы в зависимости от того, с кем вы разговаривали.       — Вы знаете его?       Он кивнул. — Несомненно.       — Значит, меня будет использовать другой человек? — язвительно сказала Сикария.       — Похоже на то, — сказал он, хотя она вовсе не ожидала, что он ответит. Его лицо было несколько извиняющимся. Это был один из редких случаев, когда кто-то здесь проявлял к ней хоть какое-то сочувствие, не считая фальшивой скорби, когда умерли ее родители. — Когда вы придете завтра, чтобы встретиться с ним, я буду здесь, чтобы представить вас.       — Отлично. Я могу идти? — она поняла, что была слишком любезна. Она не могла допустить, чтобы фасад, который она создала, рухнул из-за того, что кто-то проявил к ней малейшую доброту.       В этом отношении человечество было странным. Сикария не знала ни любви, ни дружбы, ни близости в подростковом возрасте, поэтому каждый раз, когда кто-то проявлял к ней малейшее, самое незначительное тепло, она рассыпалась. Она должна была быть невосприимчива к привязанности, но вместо этого она была исключительно уязвима к ней. Отчасти именно это позволило ей так легко добиться того, чтобы ни с кем не сближаться. Благодаря своей резкости и едкости, никому не было нужды задерживаться в ее присутствии. Ей хотелось, чтобы кто-то заботился о ней, но она не могла себе этого позволить — по крайней мере, не в этой жизни.       — Еще кое-что, — сказал он. Мужчина быстро огляделся по сторонам, затем он слегка наклонился и тихо произнес. — Я знаю, что эта миссия кажется несерьезной, но она вполне может помочь искалечить прибывающих в армию Гриндельвальда людей. У меня к вам небольшая просьба — без протокола.       Он подождал и посмотрел ей в глаза. Она не ответила, призывая его продолжить. Возможно, ей стоит отнестись к его просьбе более серьезно, его глаза, казалось, выражали эмоции, которые она не могла уловить на лицах других работников МАКУСА. Она задалась вопросом, был ли он вообще из МАКУСА, или это был какой-то джентльмен из британского министерства, приехавший проконсультироваться. Может быть, британцы тоже совершают военные преступления? Эта мысль утешила ее.       — Система связи и коммуникации его последователей действительно поставила в тупик все международные советы. Если сможете, постарайтесь выяснить, какую систему связи использует альянс. Если есть что-то определенное, что мы можем использовать для их идентификации, нам будет гораздо легче получить ордера и обвинительные заключения, — закончил он.       — Если другие международные волшебники, с гораздо большим опытом, чем у меня, пытались это сделать, то почему вы думаете, что я каким-то чудом смогу добиться успеха? — спросила она, недоумевая, почему это такой секрет.       Неважно, неважно, лишь бы я могла уйти.       Он торжественно улыбнулся ей. — Альбус верит, что все встанет на свои места. Обстоятельства могут сложиться в твою пользу.       — Я буду иметь это в виду.       Кэмпбелл пожал ей руку, прежде чем позволить ей покинуть его присутствие. Она помчалась в Департамент магического транспорта, чтобы добраться до места назначения. Войдя в свою небольшую квартиру (ровно в трех милях от МАКУСА, находясь ровно настолько далеко, насколько позволял суд), она вздохнула и прислонилась к стене. Она уткнулась ладонями в глаза, пока не увидела звезды, а затем убрала руки, чтобы почувствовать давление.       — Еще одна долбаная миссия, — подумала она, и ей захотелось пнуть надгробие своих родителей за то, что они вовлекли ее в правительство. Она лишь в гневе пнула спинку кровати.       — Черт, — крикнула она, почувствовав, как на ее бедре загорелась эмблема МАКУСА, означавшая, что ей нужно вернуться в офис. Некоторая разновидность талисмана вызвала болезненные ощущения в углублении ее бедра, сигнализируя о том, что ее вызывают обратно в штаб-квартиру. Она ушла всего минуту назад, а ее уже зачем-то вызвали обратно. Она снова пнула спинку кровати.       Она оторвала взгляд от деревянного пола и посмотрела на волшебный календарь на стене. Он отсчитывал годы, месяцы, дни, минуты и секунды до ее освобождения. Свобода от МАКУСА, свобода от войны, свобода идти, куда захочет, свобода получать свое наследство. Оставалось около года и трех месяцев.       Она стонала и ворчала, но, тем не менее, снова аппарировала из комнаты.       Сикария никогда не оглянется назад, когда все закончится. Она убежит и оставит все позади. Ей нечего было терять.       Пока что.