Первый и последний раз

      Мы приземлились в Испании, и, только выйдя из самолёта, я почувствовал, что тут гораздо жарче, чем дома. Поселились в небольшом отеле, недалеко от аэропорта, но довольно далеко до центра, что, конечно, минус, но думаю нетрудно представить цены в отелях в центре.       Зайдя в номер, я положил ключ на тумбочку и огляделся. От тишины, царившей здесь, почему-то хотелось улыбаться. Это была комната в светлых кремовых цветах, с двумя кроватями с коричневым постельным бельём, небольшим столом в углу и дверью в вполне приличную ванную. Я положил чемодан на пол возле кровати, дальней от ванной, присел на корточки и открыл его. Было бесполезно раскладывать вещи, ведь в каждой из стран мы проведём всего пару-тройку дней, поэтому все вещи первой необходимости лежали в моём рюкзаке, который я поставил рядом, а из чемодана и так можно было взять.       Кирель робко прошёл в комнату и сел на соседней кровати, располагавшейся в паре метров от моей, и всё не отпускал чемодан, а держал его рукой за ручку, хотя даже свою сумку он отпустил, и она просто стояла на полу. Он оглядывался, рассматривая комнату, и всё ещё выглядел напряжённым и испуганным. Не знаю, как у него, а у меня в голове до сих пор кружилась мысль: «А реально ли это всё вообще?». Появлялась какая-то огромная радость от того, что я в другой стране, что я путешествую, но тут же мозг кричал: «Я что реально это сделал?!». Странные чувства.       Я поднялся на ноги, хлопнул себя по бёдрам и сказал:       — Уже почти вечер… Пойдём куда-нибудь или уже не сегодня?       — Я хочу поесть, — сконфуженно ответил Кирель, скорее всего думая сейчас о деньгах. Он смотрел на свой чемодан, потом наконец положил его и открыл, сперва переместил документы из сумки с баллоном, затем достал тот странный аппарат и поставил на тумбочку.       — Это… — я указал кивком на аппарат, так и не придумав, как сформулировать вопрос.       — Переносной аппарат ИВЛ для сна, — ответил Кирель, рассеянно на него смотря. Больше он ничего не сказал, включил аппарат в розетку и тоже поднялся на ноги.       Мы пошли в небольшое кафе недалеко от отеля, дошли пешком примерно за 7-10 минут. Мы держались отстранённо, мне всё ещё хотелось снова взять его за руку, но было неудобно, а по его лицу вообще сложно было понять, что он думает. Он шёл, смотря под ноги пустым задумчивым взглядом. Передвигался довольно большими шагами, одной рукой катил сумку, держа за ручку, а другая утопала в рукаве. Торчали лишь пальцы, придерживающие рукава за края. Сообразив, что я пялюсь на него уже где-то с минуту, я поспешил отвести взгляд.       Мы подошли к небольшому двухэтажному домику в стиле бунгало с террасой. Кирель захотел сесть на улице, и мы заняли столик у забора, с видом на город, а если точнее — на множество небольших белых домиков, подсвечиваемых уличными фонарями, и красивые высокие здания вдалеке, похожие на соборы или что-то вроде того. Приятная девушка с чёрным хвостиком и в официантской форме принесла нам меню, улыбнулась и отошла, давая время на выбор. Цены были невысокие. В начале были какие-то классические блюда, для туристов, не любящих экзотику и иностранные кухни, а уже после шли национальные испанские блюда. Внутри всё снова затрепетало от осознания того, где я нахожусь. В кафе тихонько играла испанская музыка без слов, создающая атмосферу. Я огляделся и вдохнул поглубже, но потом мне почему-то стало неловко перед Кирелем, хотя он даже не обратил на это внимания, продолжая читать меню.       Мы заказали необычное блюдо из риса. Официантка сказала, что оно является главным национальным блюдом Испании. Вроде было вкусно, и Кирель тоже так сказал, но мне не давало покоя его настроение. Я думал, он будет восторгаться всем, что видит, ведь исполняется его мечта, а он почти не смотрел по сторонам, а всё сутулился и глядел под ноги или к себе в тарелку.       Допивая чай, я сказал:       — Ты видел вид? Эти домики такие красивые, ещё и с подсветкой.       — Да, — коротко ответил он, повернув голову. Он переминал пальцы, всматриваясь в даль, но когда нам принесли счёт, он встрепенулся и напрягся.       — Сколько там вышло?       — Не очень много, — успокоил его я, но он потянулся через стол и выхватил счёт у меня из рук, глянув в низ чека, на итоговую цену, поник и посмотрел на меня так, будто я лгал, но ведь там действительно было не особо много.       — Ты переживаешь из-за денег? — тихо спросил я. Он кивнул так, словно это движение головы стоило ему больших усилий, вернул мне чек и вжался в спинку стула, вновь смотря на свои пальцы. Он несколько секунд собирался с мыслями, а потом также тихо ответил:       — Мне неудобно, и я не могу насладиться поездкой, потому что всё время думаю об этом.       — У меня есть идея… Она дурацкая, наверное… — я перевёл дух, — Но, если хочешь, я могу отдать тебе половину денег… Возможно, тебе будет легче, если ты будешь платить сам… Ну, не знаю…       — Можно попробовать, — ответил он. Мы посидели ещё немного, а потом пошли в номер.       Уже в отеле я взял из рюкзака все деньги, что у меня были, отсчитал половину и отдал Кирелю.       Когда мы ложились спать, я краем глаза наблюдал, как он подключает свой аппарат и надевает кислородную маску. Он спал в серых пижамных штанах в клетку и большом чёрном худи. Улегшись на бок, лицом к моей кровати, он свернулся в позу эмбриона и накрылся одеялом по самый нос. Перед тем, как закрыть глаза и уснуть, он глянул на меня в полутёмной комнате, освещаемой только тусклым светильником на моей тумбочке, и кивнул. Его глаза снова были разными, и я не удержался и коротко улыбнулся, после чего тихо спросил:       — Ты не можешь говорить в этой маске? — и он снова кивнул. Тогда я пожелал ему спокойной ночи, и мне показалось, что он немного улыбнулся под маской, после чего закрыл глаза. У меня проснулось вдохновение. Я быстро набросал коротенький стих, и только потом наконец убрал блокнот и погасил свет.       На следующий день мы прямо с утра отправились гулять по уютным улочкам, между небольшими белыми домиками, на которые вчера смотрели с террасы кафе. По стенам некоторых из них вился плющ, а какие-то являлись магазинами или лавочками, и над дверьми висели очень антуражные вывески с обобщёнными изображениями того, что продаётся внутри. Также вокруг сновали компании людей, очень ярко и красиво одетых и говорящих на чистом испанском. Чуть-впереди шли бабушка с дедушкой, крепко держащие друг друга под руки, а навстречу прошла шумная компания из молодых парней и девушек. Это была относительно спокойная улица, но мы шли к автобусной остановке, что находилась на перекрёстке четырёх разных улиц, чтобы доехать до центральной площади Мадрида, Пласа-Майор. В моём кармане был плеер, к которому я подключил маленькие белые проводные наушники, которые мы с Кирелем вставили в уши, по одному наушнику каждому, и слушали мою музыку. У нас уже несколько раз на повторе играла песня «Two Moons», исполнителя BoyWithUke, и я заметил, что Кирель начал качать головой в такт, что не могло не заставить меня улыбнуться. Снова появилось навязчивое желание взять его за руку и держать вечно.       Я немного наклонился к нему и шёпотом спросил:       — Можно я возьму тебя за руку?       Его лицо напряглось, в глазах появился страх, и в этот момент моё дыхание остановилось нахрен. Казалось, только музыка держала меня в сознании те несколько секунд, что он мучил меня молчанием, пока не кивнул. Я выдохнул и аккуратно сплёл свои пальцы с его, заставив его руку чуть-больше показаться из огромного рукава. Он не сжимал пальцы, держа руку более-менее расслабленной, а его уши покраснели, что показалось мне милым. Он смотрел под ноги, немного в сторону от меня, а я не мог убрать с лица идиотскую улыбку, зажимая рот второй рукой, чтобы хоть немного усмирить эмоции.       В автобусе мы тоже держались за руки. Кирель сидел у окна, рассматривая улицы, которые мы проезжали, всё ещё с музыкой в наушниках. Его лицо стало менее угрюмым, а в глазах появился слабый блеск заинтересованности, и я чуть ли не перестал дышать, боясь спугнуть эти искорки. Кстати, он снова надел линзу, так что глаза были карие.       Автобус высадил нас через полчаса, в пяти минутах от большой площади. Дойдя до места, я опешил от масштабов: она была огромной! Но людей было на удивление немного. Пол был выложен серой каменной плиткой с неровными краями. В общем, в масштабе всей площади, это представляло собой некие квадратные узоры из плит разных оттенков серого. Площадь окружало большое красное здание, создавая прямоугольник. В здании находилось множество балконов, а арки на нижних этажах были украшены фонариками, которые, по-видимому, зажигались к вечеру. Появилось желание провести здесь целый день.       По центру находился памятник в виде всадника на лошади, который мы тоже осмотрели. У подножия здания стояли столики с зонтиками, а также на площади были высокие фонари с круглыми скамейками под ними, которые были целиком заняты пожилыми людьми или компаниями подростков. На земле в разных уголках сидели уличные музыканты, наигрывая весёлые испанские мелодии на гитаре, а у памятника расположилась целая группа из трёх парней с длинными волосами, один даже с дредами — он играл на барабанах. Второй был гитаристом, а третий — вокалистом. Они исполняли песни на заказ. Кирель потянул меня к ним, я сложил наушники с плеером в карман, и мы послушали несколько песен.       Но самое главное, что Кирель улыбался. Одними губами, но искренне, а глаза его горели, и он не пританцовывал, а просто завороженно смотрел на музыкантов, сжимая мою руку. Я сам расплывался в улыбке, смотря на него, а он и не замечал моего взгляда. Он, словно ребёнок, неосознанно подавался вперёд, особенно на припевах, затем достал из кармана немного денег и хотел положить, но замер и взглянул на меня. Я очнулся и, сообразив, что он имеет ввиду, быстро закивал и чуть ли не затолкал его к ним. Он робко подошёл и положил деньги в чехол от гитары, лежавший на земле рядом с вокалистом.       — Спасибо! — крикнул парень, и музыканты подняли руки вверх, замахав Кирелю. Он смутился, но глаза его засветились.       Закончив песню, вокалист крикнул на ломанном английском:       — Хочешь сделать заказ?       Я мог слышать, как у него перехватило дыхание. Он сжал руки, немного пошевелив сумкой, которую вёз за собой, и сказал:       — М-м… Transparentsoul?..       Барабанщик эффектно подкинул палочку, которая покрутилась в воздухе и приземлилась чётко ему у в руку, и они заиграли. Кирель стоял, ещё больше улыбаясь и сжимая ручку сумки в руке. Я робко начал сплетать пальцы с его, желая взять его за руку, что находилась ближе ко мне, и он ответил, сжал мою руку, не отвлекаясь от песни и наблюдения за игрой музыкантов. Я не знаю, чем его так привлёк сам процесс, но заметил, что он смотрит на движения барабанщика.       Они закончили играть, и Кирель, отпустив мою руку, положил им ещё немного денег. Парни снова радостно вскричали, подняв руки, и барабанщик встал, подошёл к нему с палочкой и, достав из кармана чёрный маркер, открыл колпачок зубами и на таком же ломанном английском спросил:       — Как тебя зовут?       — К-Кирель, — немного заикнувшись от волнения, ответил он. Барабанщик написал его имя маркером на деревянной палочке прописными буквами, расписался и отдал её ему. Я ещё никогда не видел в его глазах столько удивления, сменяющегося радостью.       — А-а… — не сообразив, как сформулировать мысль, он указал подбородком на барабанную установку, и парень, закрыв и убрав маркер, достал из гигантского кармана на широких штанах запасную палочку, подмигнул ему и сел назад. Небольшая публика, собравшаяся вокруг группы, зааплодировала, и Кирель смущённо сжался, схватил меня за руку и стремительно ушёл из толпы. Музыканты начали играть новую песню, и люди отвлеклись на неё.       Отойдя на несколько шагов, он расцепил наши руки и повернулся, улыбаясь и переводя дыхание. Он держал палочку кулаком, прижимая к груди, и смотрел куда-то в пустоту, затем посмотрел на меня и спросил:       — Ты видел?       — Да, — я не мог избавиться от улыбки с самого начала. Мне так захотелось его обнять, но я боялся снова сбить его настроение. Кирель рассматривал палочку и подпись на ней, каждый раз прижимая её к груди, будто боясь потерять. Затем он моргнул, улыбка исчезла, и он стал усиленно вдыхать и выдыхать, держать рукой за грудную клетку. Я заволновался.       — Ч-что? Что? Тебе нужно сесть?       — Нет, — сдавленно ответил он, — Всё нормально. Сейчас только… Отдышусь немного…       Мы постояли несколько минут, пока он переводил дыхание. Потом он последний раз вздохнул, так глубоко, как позволяли больные лёгкие, положил палочку в сумку, каким-то образом поместив её с краю вместе с баллоном, и освободившейся рукой взялся за мою. Я расплылся в идиотской улыбке и снова, слегка отвернувшись, закрыл рот свободной рукой от переизбытка эмоций.       Мы бродили по площади и по окрестным улицам весь оставшийся день, разговаривая о всякой ерунде. Почему-то именно эти разговоры о ерунде и запомнились мне больше всего. Я узнал о нём некоторые детали вроде любимого цвета… Правда, даже на самые безобидные вопросы о себе он отвечал как-то неохотно и сдавленно. Вечером мы вернулись в номер, собрали вещи и пошли на туристический автобус, который должен был отвезти нас в следующий пункт назначения.       К обеду следующего дня мы приехали во Францию. Кирель не хотел засыпать без ИВЛ, поэтому очень вымотался. Я тоже не собирался спать, но потом всё же задремал, а он не стал меня будить. Он слушал музыку на моём плеере, и, когда мы вышли, первым делом аккуратно размялся и смущённо отдал мне плеер и наушники.       Забрав наши чемоданы, я прочитал название отеля, написанное на здании, и мы вошли внутрь. Номер не представлял ничего особенного: обстановка в обычных отельных цветах, две кровати и тумбочка между ними с лампой. У стены напротив кроватей стоял диван и низкий кофейный столик перед ним, в прихожей был большой зеркальный шкаф, дальняя от двери стена представляла собой два панорамных окна со шторами, а сразу налево из прихожей — вход в ванную. Кирель чувствовал себя немного увереннее, сразу подключил ИВЛ и посмотрел на меня, открывшего чемодан около кровати.       — Ты не против, если я немного посплю?       — Конечно! — ответил я, — Извини, что я всё-таки уснул в автобусе.       — Ничего, — он не посмотрел на меня, но немного улыбнулся, вызвав у меня очередную бурю радости внутри. Он снял трубочки, надел маску и лёг в кровать, даже не переодеваясь. Он действительно выглядел уставшим, лишь вынул линзу одним движением, проморгался и закрыл глаза.       Он спал несколько часов. Я успел сходить в магазин и сидел на диване, наискосок от его кровати, наблюдая за тем, как он спит. Я пытался слушать музыку или ещё что-то, но в итоге уже час или больше сидел, вслушиваясь в мерное гудение аппарата ИВЛ, и смотрел на Киреля. Его сон был беспокойным: он часто морщился или хмурился, а иногда бывало, что у него слегка дёрнется рука или нога. Такое иногда бывает, когда уже почти уснул, и тут внезапно что-то дёргается само по себе, и ты резко просыпаешься. Но он ни разу не проснулся, и только часа через четыре сна его глаза потихоньку задёргались, и он их открыл. Я растерялся. Не очень хотелось, чтобы он узнал, что я несколько часов просто смотрел на его лицо в маске. Но он ничего не заметил. Сел на кровати, выключил аппарат, снял маску и надел трубочки, лежавшие рядом, заправив их за уши, а потом расправил волосы пальцами. Поколдовал что-то в баллоне, чтобы кислород пошёл, вздохнул и посмотрел на меня. Я сказал первое, что пришло в голову:       — Я нам выпечку принёс… В магазин ходил.       — Я бы поел, — тихо сказал он, — Только… сейчас.       Он встал и медленно прошёл в ванную, закрыл дверь. Я достал из пакета булочки, которые купил в пекарне недалеко от отеля, и положил их прямо на пакетики, в которые они были завёрнуты, так как тарелок не было. Вскоре Кирель вышел и сел рядом со мной на диван.       — Я ещё купил чай, две бутылки… Не знаю, извини, если ты такой не любишь, — я достал две пластиковые бутылки холодного зелёного чая с цветастыми этикетками и поставил рядом с булочками, уже заполнившими комнату своим ароматом. Кирель откусил небольшой кусочек и слабо улыбнулся.       — Вкусно, — тихо сказал он. Я вообще заметил, что он почти всегда очень тихо разговаривает.       Улыбка растеклась по моему лицу от его слов. Точнее, одного слова, но этого, чёрт возьми, хватило. Я тоже начал есть свою булочку, а Кирель открыл и отпил немного чая, но про него ничего не сказал.       — А твой… этот… аппарат ИВЛ, он делает то же самое, что и трубочки? — спросил я, просто из желания поговорить о чём-нибудь.       — Кхм, — он помолчал немного, дожёвывая кусочек булки, — Не совсем.       Я понял, что продолжать он не планирует, и спросил:       — А как тогда?       — Ну… — он замялся на секунду, сжал губы, потом продолжил, — Канюля просто пода…       — Канюля? — переспросил я, подняв брови от удивления.       — Так эти трубочки называются, — пояснил он, понизив голос. Мне показалось, моё переспрашивание его смутило, — Так вот, она просто подаёт воздух, облегчая мне дыхание… Это как дополнительный кислород, потому что в моих лёгких столько дерьма, что если я буду дышать сам, мне просто не хватит. А ИВЛ обеспечивает вентиляцию лёгких. Это уже скорее чтобы ночью дыхательные пути не зажались, потому что такое бывает, но это не из-за рака даже…       — А из-за чего?       Он посмотрел на меня. От того, что он не стал надевать линзу, у меня снова поползла улыбка, но я её сдержал. Разговор-то не весёлый.       — Зачем тебе вообще в это вникать? — угрюмо спросил он.       — Просто хотел узнать о тебе побольше, — сказал я. М-да, явно выбрал не лучшую тему.       — А ты… — робко начал он, смотря на свою еду, — Кхм… Увлекаешься чем-нибудь?       — Э-э, — я немного опешил. Было страшно говорить про стихи, ведь об этом не знал вообще никто, кроме меня. Но в то же время мне совсем не хотелось врать ему, — Если честно, я пишу стихи, — я немного отвернулся и почесал затылок, а когда повернулся, то увидел заинтересованный взгляд Киреля.       — Это так здорово, — сказал он, и мои брови взлетели вверх от удивления. Когда до меня дошёл смысл его слов, я сдавленно усмехнулся, сдерживая идиотскую улыбку, и почувствовал, что краснею.       — Я в детстве любил рисовать, — продолжил Кирель, разглядывая стол, — А мою мать это бесило. Она считает, что творческие люди не способны заработать ни гроша, и сначала она просто ругала меня. А потом как-то раз я рисовал дома, а она взбесилась и сказала, что если ещё раз заметит меня за этим занятием, воткнёт мне карандаш в руку. Мне было… около пяти лет, и я до сих пор очень отчётливо помню тот момент, — он замолчал, задумался на несколько секунд, а потом сделал несколько глотков чая.       — Оу, — только и смог произнести я. Меня как минимум удивило, что он внезапно решил рассказать что-то подобное, ведь до этого избегал вопросов о себе. Я решил ответить откровенностью на откровенность, — Моей маме всегда было всё равно, чем я занимаюсь. Для неё имеют значение только развлечения, она ходит по барам и клубам и приводит домой разных мужчин. Причём… совсем разных, от накачанного стриптизёра до стрёмного деда какого-нибудь. Не понимаю, чем она руководствуется при выборе. Правда, иногда я просыпался от криков, потому что она выгоняла некоторых. Возможно, она выпивала так много, что просто не помнила, с кем пришла… Но, суть в том, что она вспоминала, что она моя мать, только когда со мной что-то случалось, и то, в основном, только если это было по её вине. Последний раз она обещала, что больше ничего подобного не повторится, когда я сломал руку несколько месяцев назад, а перед нашим отъездом я вышел на кухню утром, а там огромный мужик кофе себе наливает, — я усмехнулся и посмотрел на Киреля. Он не смеялся, а угрюмо и как-то поражённо смотрел на остатки своей булочки.       — Моя мать бывает дома раз в несколько дней, а то и за неделю не объявится, но я понятия не имею, где она бывает после работы. По крайней мере, она никогда никого не приводила, — он тряхнул головой и совсем тихо добавил, — И, надеюсь, этого никогда не случится.       Мы доели. Я неловко теребил свои пальцы, не зная, как продолжить разговор.       — А ты… может, дашь как-нибудь почитать свои стихи? — смущённо спросил Кирель. Но я смутился ещё больше, ведь последние несколько страниц там были про него.       — А-а… — я неловко усмехнулся, — Дам, как-нибудь… — неопределённо ответил я, снова почёсывая свой затылок. Я даже примерно не мог представить его реакцию, если я вдруг дам ему это почитать… Он испугается? Что он подумает? А что я-то думаю вообще?       Я в своих-то чувствах не разобрался, и мне было страшно. Вроде бы, всё ясно, как день, но произнести эти слова даже в своей собственной голове… Невероятно страшно.       — Спасибо, — сказал Кирель, собирая и выбрасывая пакетик и бутылку, — Было вкусно.       Уже почти стемнело. Я посмотрел на Киреля — он, по понятным причинам, выглядел бодрым, а меня вот уже начинало клонить в сон.       — Наверное, бессмысленно сейчас куда-то идти, — сказал я, — Уже темно.       — Наверное, — ответил он, — Ты хочешь спать?       Мои уши вспыхнули.       — Да, если честно.       — Тогда… можно я послушаю музыку на твоём плеере? — смущённо спросил Кирель, отведя глаза вниз.       — Конечно! Можешь его в любое время брать, — на его лице опять проскользнула слабая улыбка, а в моей груди снова что-то вспыхнуло.       На другой день солнце только немного поднялось, а мы уже шли по французским улочкам, направляясь к автобусной остановке. Кирель хотел подняться на Эйфелеву башню, а вечером нам нужно было на самолёт в следующую страну.       Мы держались за руки, из-за чего я улыбался практически постоянно, нежно сжимая его ладонь и тонкие пальцы. Я уже не обращал внимания на мерный звук колёсиков его сумки, хотя поначалу он был мне непривычен. Снова слушали музыку, разделив наушники — он поставил «transpatentsoul» (WILLOW, Travis Barker) на повтор и сказал, что вспоминает тот день, когда уличный барабанщик подарил ему палочку с подписью. Я был непередаваемо рад, что он начинает наслаждаться поездкой.       Мы шли медленно. Сегодня у Киреля были какие-то особенные проблемы с лёгкими. Он сказал, что так бывает, и мне не стоит волноваться, но я буквально мог слышать, как он прилагает усилия, чтобы достаточно глубоко вдохнуть, даже с трубочками.       Через полтора часа или около того, мы были неподалёку от башни. Пройдя ещё немного, мы наконец оказались около неё.       Она огромная. Ни одна съёмка не передаст её размеры в таком величии, какое ощущаешь, стоя прямо под ней. Людей вокруг, несомненно, много, но они сновали туда-сюда по сторонам и лично мне не мешали.       Кирель вынул наушник, и я выключил и свернул плеер с проводами, положив в карман. Не отпуская мою руку, он завороженно смотрел вверх, на башню, и я таял от каждой секунды, что смотрел в его восторженные глаза. Карие, чёрт возьми, глаза.       Он повернулся и посмотрел на меня:       — И мы туда поднимемся? — по-детски спросил он, а потом снова уставился на верхушку башни.       — Да, — я ещё больше заулыбался, посмотрев туда же, куда и он.       Двери красного лифта закрылись за нами, и мы вместе с ещё несколькими людьми стали подниматься. По ногам прошла вибрация от движения механизмов, а сквозь окна было видно, как земля отдаляется, и взгляду постепенно открывается весь Париж. Кирель завороженно выдохнул, уставившись в окно, и немного согнул ноги, упершись рукой в стекло. Чем выше мы поднимались, тем более взволнованным он выглядел, но, видимо, восторг всё-таки был сильнее. Проехав половину пути наверх, он посмотрел на меня, улыбаясь, затем снова восторженно выдохнул и схватил меня за руку, крепко сжав её и вновь устремив взгляд в окно.       Доехав на самый верх, мы вышли на смотровую площадку, и у меня перехватило дыхание. Весь город, красивый, с зелёными и розовыми деревьями и светлыми зданиями, был как на ладони. Свободной рукой я взялся за перила, а вот у Киреля не было свободной руки, и он сжимал мою, будто надеясь удержаться за меня, если вдруг башня начнёт падать. Невольно сбивая дыхание из-за высоты и впечатлений, я медленно повернул голову и перевёл глаза на Киреля. Он взволнованно улыбался и смотрел вниз, на город, тяжело дыша и иногда сжимая губы. Его глаза горели, и мне не захотелось смотреть уже ни на какой вид. С прикусанной губой, кое-как сдерживающей широкую улыбку, я смотрел на него и его глаза, горевшие восторгом.       Он повернулся и посмотрел на меня.       — Ты чего? — с той же улыбкой спросил он, и закусанная губа уже не помогла против идиотской улыбки в зубы. Я отпустил перила и прикрыл рот рукой, отворачиваясь к виду.       — Да ничего, — растерянно кинул я.       — Здесь так красиво, — Кирель тоже повернулся от меня и продолжил рассматривать домики внизу. Сжимая мою руку ещё сильнее, он слегка перегнулся через перила, чтобы посмотреть совсем вниз, но тут же выпрямился и выдохнул.       — Очень высоко, — сказал он и снова посмотрел вдаль.       Мы постояли так ещё несколько минут, а потом я услышал, как он тяжело задышал.       — Всё хорошо? — взволнованно спросил я, поворачиваясь и немного наклоняясь к нему.       — Мне тут… дышать сложнее, — признался он, отпуская свою сумку и прижимая руку к груди, с усилием делая максимально возможный вдох.       — Пойдём спустимся, — предложил я, сжимая его руку и немного потягивая на себя.       — Я нормально, мы можем ещё остаться… Или можешь сам остаться, я спущусь… — начал он, отведя взгляд, но я уверенно потащил его к спуску, так что он едва успел схватить сумку и покатить её за собой.       От Эйфелевой башни мы пошли по улице, в начале которой росли несколько деревьев с нежно-розовыми кронами. Вдоль неширокой дороги с тротуарами с двух сторон стояли светлые низкие домики, ходили люди, говорившие на французском.       — Красивый язык, да? — вдруг брякнул я и немного прокашлялся.       — Да, — ответил Кирель, — Я его учил когда-то.       — Ого, — я повернулся и удивлённо уставился на него, — И ты сейчас понимаешь, что вокруг говорят?       — Слышу знакомые слова, но я совсем недолго его учил, — он не посмотрел на меня, а я отвернулся и стал смотреть под ноги.       — Кстати, как твоё дыхание?       — Здесь внизу лучше.       Я помолчал немного, потом решил продолжить тему:       — Я не учил никакие языки никогда. Однажды пытался, конечно, выучить один. Китайский, в школе были дополнительные уроки… но выдержки у меня не хватило даже на два занятия, я ничего не запоминал и решил, что это не моё.       — А когда… когда ты начал писать стихи? — смущённо спросил Кирель, отведя глаза вниз.       — Классе… в шестом, по-моему, нам задали какое-то задание по литературе, типа написать четверостишие, я попробовал и в итоге написал целый небольшой стих. Помню, мне так понравилось, что слова не просто звучат, а ложатся на какой-то ритм, что потом я написал ещё стих. Я продолжал писать, пока учительница не сказала мне, что пишу я хреново, и что и ритм я не чувствую, и рифмы у меня нет. А потом мы снова стали проходить какого-то поэта, не помню кого, и я решил наплевать на неё и писать дальше. Сейчас, читая свои старые стихи, я вижу огромный прогресс и… это круто.       — Это и правда круто, — кивнул Кирель и замялся. Мне кажется, он хотел сказать ещё что-то, но так и не решился.       Мы прошли улицу и, миновав перекрёсток, вышли на следующую. Не то чтобы у нас был маршрут, но я примерно прикидывал и понимал, что идём мы к автобусной остановке. Шли довольно медленно, чтобы Кирель не задыхался. Мне хотелось о чём-то поговорить, но я не знал, какую тему поднять. Все те, которые возникали в моей голове, в той или иной степени были бы болезненными для Киреля.       Я перебирал мысли и вдруг, не успев толком подумать, сказал:       — А вообще… ну… это так странно и так здорово, что мы оказались на той вечеринке, — какая глупость, господи.       — В каком смысле? — тихо спросил Кирель.       — Ну… Мы оба вроде бы ни с кем не общались и по сути оказались там случайно. Но в итоге мы теперь в Европе, вместе.       Он кивнул, и мне захотелось утопиться от неловкости. Мы вышли на более широкую и оживлённую улицу, где на расстоянии друг от друга сидели уличные музыканты. Один пожилой мужчина играл на скрипке, и Кирель остановился. Он играл какую-то красивую мелодию, чувственную и высокую, переплетающуюся с тревожно-холодной ритмичной музыкой. Мы постояли несколько минут, послушав целиком, и, когда он закончил, напоследок сменив ритм протяжной высокой нотой, завершающей произведение, Кирель положил ему мелочь в чехол на земле, и мы пошли дальше.       — Тебе нравится скрипка? — спросил он, вслушиваясь в затихающую за нашими спинами мелодию.       — Мне нравятся низкие ноты, — растерянно ответил я, — А высокие… по ушам неприятно. Но этот мужчина играет очень хорошо.       — Мне всегда нравилось, — тихо сказал он завороженным голосом, — Именно вот такая музыка, которая за душу берёт. Скрипка, по-моему, лучше всего с этим справляется.       — Наверное, ты прав, — сказал я, а потом добавил:       — Но, тоже, за душу же может взять в совсем разных смыслах. Это может быть глубокая лирическая музыка на скрипке, может быть песня под гитару, которая навеет ностальгию или ещё что, может быть что-то на пианино… А может быть вообще громкий бит на барабанах, который передаст драму там какую-нибудь или типа того.       Кирель подумал немного, затем неуверенно кивнул.       — Я не думал об этом. Но ударные мне не так сильно нравятся. Слишком… преувеличенно, что ли. Тот барабанщик был редким исключением.       Его лицо было серьёзным, он смотрел перед собой, мельком рассматривая здания или некоторых людей вокруг. А мне снова захотелось улыбаться, от того, что разговор вроде как завязался.       — Я когда-то думал научиться играть на гитаре и перекладывать свои стихи на музыку, но так ничего у меня и не получилось. Так она и пылится где-то в моем шкафу, и стихи так и остались стихами. Хотя, мне стихи больше нравятся. Они ритмичные.       — Песни тоже бывают разные, — заметил Кирель, — Музыка тоже может быть протяжной или ритмичной. Тот мужчина со скрипкой вообще сложил это в одну песню и получилось очень здорово. Мне, конечно, больше понравилась часть с протяжными высокими нотами, но он очень красиво сделал переход.       — Особенно в начале, — добавил я, и впервые до меня дошло, что наши мнения совершенно противоположные. Я скосил взгляд на Киреля и, удостоверившись, что он не расстроился или не разозлился из-за этого, тоже успокоился. Почему я вообще решил, что он разозлится?       Мы дошли до остановки, и Кирель встал посреди трутуара. Всю дорогу мы держались за руки, и сейчас он её не отпустил, а, наоборот, сильнее сжал и тихо сказал:       — Давай не поедем пока.       — Ещё погуляем? — он кивнул, — А как у тебя с дыханием? Всё в порядке?       Он ещё раз кивнул, и мы прошли остановку мимо, идя дальше по улице.       В отель мы вернулись только к вечеру, и, закрывая чемодан, я молился, чтобы мы не опоздали на самолёт. Когда мы прибыли в аэропорт, нашу посадку уже объявляли, оставалось только пройти все необходимые контроли.       На самолёт мы уже бежали. Я бежал впереди, держа рюкзак на одном плече перед собой, Кирель держал меня за руку, и когда мы наконец достигли цели, он закашлялся и присел к стене на входе в пассажирскую зону. Борт-проводница, молодая девушка с собранными в пучок волосами, растерянно перевела взгляд с Киреля на меня, присевшего на корточки рядом с ним и положившего руку на его плечо, легонько, чтобы никак не усложнять ему дыхание.       Глянув на проводницу, я сказал:       — Подождите, пожалуйста, я думаю ему станет лучше… сейчас…       Кирель закивал, не прерывая кашля, потом трясущимися руками взял свою сумку и подкрутил что-то на баллоне. После этого ему стало лучше через пару минут, и он смог прерывисто вдохнуть и подняться. Я придерживал его под локти, отметив, что его руки очень худые. Пройдя ту же канитель с документами, мы наконец смогли сесть. У Киреля тряслись руки.       Полёт прошёл без происшествий, мы не разговаривали, но на взлёте и посадке Кирель держал меня за руку, вжимаясь в кресло. Мы прилетели в Италию, поселились в уютной комнатке с темным полом и светлыми стенами с множеством картин, двумя кроватями и круглым тёмным столиком посередине с двумя стульями с подушками. Также была маленькая ванная и окно с занавесками.       Приехали мы поздно, поэтому почти сразу легли спать. Мне нравилось засыпать под мерный гул аппарата ИВЛ. Утром я проснулся довольно поздно, Кирель сидел на своей кровати в наушниках и листал песни в моём плеере. Я улыбнулся.       Переодевшись, мы вышли из отеля, перекусили в кафешке напротив и пошли к метро. Кирель держался за мою руку и смотрел на сообщающиеся вагоны, пока мы ехали, и часто кидал взгляд на названия станций.       Мы приехали в Ватикан. Я очень много читал об этом месте, и мне захотелось повести Киреля в ватиканские сады.       Стоило нам туда войти, как его глаза уже загорелись. Вокруг всё было зелёное, куча деревьев, живые изгороди вдоль дорожек, а по стенам светлых зданий вился плющ. Вдоль некоторых тропинок, не огороженных изгородью, росли маленькие деревья с круглыми кронами, а также стояли симпатичные скамейки из светлого дерева.       Мы зашли в место, более густо засаженное разными деревьями. Люди парами или же небольшими компаниями сидели на траве, чаще на одеялах, принесённых с собой, но иногда и просто на земле. Кирель потянул меня туда и, глянув мне в глаза, аккуратно сел на траву по-турецки, поставив рядом свою сумку.       Я сел напротив, также по-турецки, всё ещё сжимая его руку. Но тут он посмотрел по сторонам, осмотрел деревья и траву, затем забрал свою руку и коснулся пальцами трубочек, смотря на меня.       Я удивлённо вскинул брови, однако затем улыбнулся уголками губ, и Кирель, выправив трубочки из-за ушей, осторожно отдалил их от лица, сжал пальцами и вдохнул.       Его вдох без помощи баллона даже звучал очень кóротко и тяжело. Но в глазах его плясали искорки, а улыбка, хоть и слабая, не спадала с лица, поэтому я улыбнулся во все зубы и даже немного засмеялся.       Он осторожно лёг на спину, вытянул ноги и раскинул руки в стороны, в одной из них держа трубочки, и снова вдохнул, начиная дышать чаще и тяжелее.       — Холодная, — усмехнулся он, смотря в небо, — Иди сюда.       Он положил свободную руку себе на живот, и я лёг радом. Мы смотрели в небо, лёжа на холодной траве. Я прерывисто вздохнул, а потом взял его за руку и погладил по тыльной стороне ладони большим пальцем. Его улыбка дёрнулась, и он сильнее сжал пальцы. Меня это напрягло, но я решил не подавать виду.       Меньше чем через минуту он поднялся и быстро вставил трубочки обратно, подкрутил баллон и вдохнул глубже. Вытянул свою руку из моей, прижал к груди и принялся пытаться отдышаться.       — Всё в порядке? — спросил я.       — Да, — ответил он с улыбкой, — Просто не хватает воздуха без баллона. Но это было так здорово… Тут так вкусно пахнет…       Я вдохнул и, по-моему, впервые заметил, что и правда сильно пахнет лесом и свежескошенной травой. Пение птиц заставляло всё внутри успокоиться, и хотелось просто лежать здесь вечно.       Кирель снова снял трубочки и сделал несколько вдохов, улыбаясь, потом его вдох оборвался, и, скорее всего, отдало болью в груди или что-то вроде того, потому что он дёрнулся и схватился рукой за грудь.       — Чёрт, — тихо выругался он, грустно улыбнувшись и вдыхая кислород, подаваемый трубочками. Он всё прижимал руку к середине груди, а я с улыбкой смотрел в его карие глаза, особенно в тот, что был в линзе, словно надеясь посмотреть сквозь неё или снять её взглядом. На его волосы чуть-темнее моих, небрежно падавшие кончиками на уши, на тонкие трубочки, так красиво дополняющие его милое лицо. На губы…       — Ты чего? — спросил он, переведя взгляд на меня.       — А? — я очнулся, проморгавшись и посмотрев на него уже свежим взглядом.       — Ты так смотришь на меня… Что-то не так?       — Не-ет, ты что! Даже наоборот… — в мыслях я ударил себя ладонью по лбу за то, что последняя фраза была произнесена вслух. Улыбка Киреля снова дрогнула и почти пропала, а взгляд из спокойного, которому я не мог нарадоваться, вновь вернулся в прежний тревожный. Мне захотелось ударить себя в реальности.       — Ну… пойдём, наверное, посмотрим, что тут ещё есть… — предложил он, отведя взгляд и осторожно поднимаясь на ноги. Я тоже поднялся, Кирель отрегулировал подачу кислорода на баллоне, и мы пошли дальше по тропинкам, выложенным небольшими камушками.       Я хотел взять его за свободную руку, но он убрал её в карман толстовки, как бы невзначай, словно просто не заметил мой жест, пока рассматривал деревья. По сердцу больно резануло.       Мы погуляли ещё немного, но я думал только о том, что Кирель больше не захотел держаться за руки. Через полчаса прогулки ему стало совсем сложно дышать, и, когда мы в очередной раз остановились, чтобы он отдышался, я предложил поехать в отель.       Он не держал меня за руку и в метро. Обе руки сунул в карман худи, а сумку держал ногами и задумчиво смотрел в пол. Мы не разговаривали.       В отеле я заказал нам еду с доставкой из кафе напротив, потом зашёл в ванную и, закрыв дверь, повернулся к овальному зеркалу и посмотрел на себя, облокотившись о край раковины прямыми руками. Выдохнув, я умылся, переделал хвостик и вышел. Кирель сидел на краю своей кровати, спиной к двери в ванную, и смотрел вниз. Обойдя кровать, я увидел, что он теребил пальцами трубочки, которые снял с лица, но, увидев, что я вышел, надел их обратно и вздохнул.       Еду принесли примерно через пятнадцать минут. У нас было две порции итальянской пасты в коробочках и чай в бумажных стаканах с крышками, которые обычно подают в кафе, если берёшь напиток с собой. Я поставил еду на маленький круглый столик и сел. Кирель сел напротив и, смущённо улыбнувшись, взял вилку в руку и начал есть маленькими кусочками. Я тоже принялся за еду. Мы снова молчали, пока Кирель, прожевав очередную порцию, не спросил своим тихим смущённым голосом:       — А ты… Эм… Общаешься с кем-нибудь в университете?       — Нет, — ответил я, — Из группы я так и не подружился ни с кем, а из параллели и подавно. У меня и в школе не то чтобы были друзья. Был один друг в начальной школе, но потом его семья переехала и… — я развёл руками, — В общем, вот.       Мы снова замолчали, и я отправил очередную порцию пасты в рот.       — Я хотел, чтобы у меня был друг в школе, — тихо начал Кирель, уткнув взгляд в свою тарелку и ковыряя еду вилкой, — В шестом классе один мальчик согласился со мной общаться. Мы гуляли вместе какое-то время, но потом оказалось, что он и его друзья просто хотели посмеяться надо мной, — он перевёл дыхание. Я внимательно слушал, — Они начали издеваться надо мной из-за разных глаз и худых рук, которые было видно из-под футболки. С тех пор я почти всегда носил закрытую одежду и несколько месяцев откладывал карманные деньги, чтобы купить цветные карие линзы, — он снова вздохнул, поправил трубочки в носу второй рукой, — А потом, в девятом классе, был один… один парень, который… — он помолчал пару секунд, — с которым мне хотелось общаться. И он как-то кинул мне в рюкзак записку, в которой говорилось, чтобы я приходил за школу после уроков. Я пришёл, а он и его компания избили меня и сказали всем в школе, что я пидор, — он впервые за разговор посмотрел на меня. Его взгляд был серьёзным, — Я хочу сказать… — он не выдержал и снова отвёл глаза в сторону, — Ты мне так помогаешь, так относишься и… — он вздохнул, протёр глаза руками и спросил:       — Почему?       Я опешил, всё ещё переваривая его историю. Я понимал, что это лишь малая часть того, как люди с ним поступали, и не знал, что сказать. Я предполагал, к чему он клонит и зачем вообще завёл эту тему. В груди всё кружилось, я слышал собственный пульс в ушах, хотелось закричать от волнения. Я резко вдохнул, привстал со стула, перегнулся через маленький стол и, обхватив ладонями небольшое лицо Киреля, зажмурился и поцеловал его в губы.       Я буквально чувствовал, как он дёрнулся назад, изогнув спину, упёрся руками в стол. Его губы были напряжены, а глаза, как я заметил позже, распахнуты. Своим носом я мог чувствовать трубочки, его волосы щекотали мои пальцы, а губы были небольшими и немного сухими.       Всё это длилось буквально пару секунд, потом Кирель будто вышел из оцепенения, отпрянул от меня, вскочив со стула так, что тот упал на пол, и мне пришлось упепеться руками в стол, иначе я бы рухнул вместе с ним. Я открыл глаза и посмотрел на Киреля. Он был растерян и напуган, и так отпрянул, что его трубочки не хватило и сумка завалилась на бок. Он уставился на меня, выставив напряжённые руки чуть-вперёд, и тяжело дышал.       На ватных ногах я вышел из-за стола и примирительно поднял руки. От волнения начало тошнить.       — Извини, я не подумал… Я не то чтобы вообще успел подумать в тот момент, просто… Ты рассказал, и… Я… Ты не злишься?..       Мои руки тряслись, а дыхание сбилось ко всем чертям. Я смотрел в его глаза, надеясь увидеть там хоть что-то положительное, но пока видел только страх и замешательство.       — Я… — Кирель опустил руки, стал теребить пальцы, отведя взгляд, — Мне страшно, — прошептал он, — Мне страшно тебе верить, — и уже совсем едва слышимо добавил:       — Ну вот, я сказал.       Я медленно подошёл к нему где-то на метр и сказал:       — Я могу… тебя понять. Конечно, такой травли у меня не было, но я тоже терпел издёвки и в школе, и в универе, так что… Просто… В общем, ты мне ещё на вечеринке понравился, и… ты мне нравишься. Вот. Я тоже сказал.       Тишина пронзила комнату. Мы стояли, как истуканы, напротив друг друга, опустив руки чуть ли не по швам. Кирель смотрел в пол, а я на него. Через несколько секунд он прикрыл рот рукой и вытер пальцами приоткрытые губы, как иногда делают при удивлении или растерянности. Постояв так ещё немного, он приподнял дрожащие руки и потянулся ко мне. Медленно, он сначала коснулся кончиками пальцев моей талии, потом потихоньку стал пробираться дальше, и в итоге крепко сжал руки за моей спиной, прижавшись ко мне всем телом. Его щека была на уровне моих ключиц, а я невольно поднял руки, боясь его коснуться. Мои глаза были удивлённо расширены. Он жался ко мне, и я торопливо обнял его в ответ, прижавшись ладонями к его спине, а щекой — к голове. От его волос пахло каким-то непримечательным шампунем, а от одежды — смесью отельного мыла и какого-то явно недорогого дезодоранта, но мне сейчас всё в нём казалось примечательным и прекрасным. Я старался навсегда сохранить этот момент в памяти, старался выцарапать его на мозговой коре. Получается, он доверился мне? Чёрт. Голова кружится. Главное, чтобы не стошнило.       Кирель вытащил одну руку из-под моей, снял трубочки и швырнул их на пол, прижался ко мне щекой и потёрся носом, вдыхая максимально глубоко. Его «максимально глубоко» было, как для обычного человека «совсем мало», но он вдыхал и вдыхал, жмурясь, довольно сильно сжимая руки на моём торсе, пока не закашлялся и ему не пришлось отстраниться, чтобы надеть трубочки. Он ослаб от недостатка кислорода, упал на коленки, надел трубочки и подкрутил баллон. Я сел рядом по-турецки, сцепил руки в замок и заглянул ему в глаза. Они были мокрыми, и я не понял, это из-за того, что у него не хватало кислорода, или он плакал?..       Немного восстановив дыхание, он быстро протёр глаза и взглянул на меня, затем перевёл взгляд на мои руки, рассоединил их и сплёл наши пальцы, сильно сжав. Что когда мы обнимались, что сейчас, я чувствовал, как сильно дрожат его руки. Меня и самого всего трясло, но я старался это как-то сдержать, глубоко вдыхая и выдыхая. Мы смотрели друг на друга ещё несколько секунд, затем почти одновременно отвели глаза и, не знаю как Кирель, но я стал судорожно прокручивать в голове только что произошедшее.       На следующий день с утра мы летели в Швейцарию. Лететь было всего-ничего, час, даже чуть-меньше. Во время взлёта и посадки Кирель снова вжимался в кресло, а я держал его за руку, ближайшую ко мне.       В столице Швейцарии, Берне, было немного прохладно, но в толстовке комфортно. Но мы собирались ехать на автобусе до небольшой альпийской деревни, а там уже холоднее. У меня была куртка в чемодане, но только одна.       Мы поселились в маленьком домике из дерева, с занавешенными окошками, двумя довольно широкими кроватями, креслами с кофейным столиком напротив и маленькой ванной. Домик стоял на горе, среди снега и других таких же домиков, расположенных на расстоянии друг от друга и огороженных низкими деревянными заборчиками. В паре минут ходьбы от «деревни», если это можно так назвать, был подъём на канатной дороге ещё выше в гору, откуда люди катались на лыжах. А с территории деревни было видно, как внизу (куда тоже можно было добраться на канатной дороге) был городок, и если здесь люди ходили в куртках и тёплой обуви, или же вообще в лыжной экипировке, то внизу все были в штанах и футболках, а некоторые «закалённые» даже ходили в шортах.       Мы вошли в домик и, разомкнув руки, разошлись по кроватям, открывая чемоданы. Кирель сразу подключил к розетке ИВЛ, потом сел на кровати, сжав руками одеяло, и со слабой улыбкой посмотрел на меня.       Я прекратил заниматься чемоданом и сел напротив, на свою кровать.       — Здесь пахнет деревом? — тихо спросил он.       — Да, — я улыбнулся.       Кирель коснулся кончиками пальцев трубочек, идущих по щекам к ушам, глянул на меня и снял их. Вдохнул, и в его карих глазах загорелась искорка. Он подышал так немного, рассматривая стены из толстых брёвен, потом кашлянул и надел трубочки обратно. Вздохнув, снова посмотрел на меня.       — Сходим в магазин? — сказал он, — Я бы поел.       Я взял его за руку и потянул к двери. Мы вышли из домика, и я запер его на ключ, который нам дали хозяева, у которых я взял его в аренду. Дойдя до канатной дороги, мы сели в пустую серую кабинку с двумя скамейками напротив и большими окнами. Если лыжники поднимались на гору на обычных лыжных подъёмниках, представлявших собой скамейку со страховкой, то связь с городом поддерживалась с помощью таких вот надёжных закрытых панорамных кабинок.       Мы сели напротив. Двери закрылись, и мы медленно поехали вниз.       — Я хотел спросить… кхм… — опершись локтями о свои коленки, я скрепил пальцы в замок пытался собраться с мыслями, — Кто мы с тобой друг другу?       Кирель удивлённо вскинул брови и отвёл глаза. Он сидел, вцепившись руками в края скамейки, ногой придерживая сумку.       — Я не знаю, — тихо сказал он, — А ты как считаешь?       — Ну… Я думал о том, что было вчера… Я сказал, что ты мне нравишься, — от этих слов до сих пор всё внутри замирало, и я посмотрел в пол, — Ты ничего не ответил. Что ты обо мне думаешь?       Он помолчал немного, потом сказал:       — Я пытаюсь довериться. Ищу подвоха, но не нахожу. Мне… — он перевёл дыхание, — Мне не верится, что я мог просто так кому-то понравиться. Но это… очень приятно, и у меня есть причины… чтобы всё же попытаться довериться, — он покраснел, а я взволнованно заулыбался, снова посмотрев на него.       На языке крутились слова, но мне было до того страшно их произнести, что от волнения начинало тошнить. Кирель тоже молчал, и я понимал, что сам он ни за что не поднимет эту тему, поэтому нужно было решаться.       — Я хочу быть с тобой, — смотря в пол, на выдохе выпалил я, и голова закружилась.       Я чувствовал его взгляд на себе, но смелости хватило только на слова, поэтому, сжимая собственные пальцы до белых костяшек, я буравил взглядом пол. Я даже не заметил, что перестал дышать, замерев на вдохе.       Молчание затянулось, и у меня в глазах начало темнеть. Но спустя несколько секунд Кирель тихо сказал:       — Ты хочешь сказать… — и снова замолк.       — Я хочу спросить, — произнёс я, прерывисто выдохнул, затем вдохнул и сказал:       — Ты будешь моим парнем?       Его молчание ударило по мои ушам, хотелось закричать, только чтобы нарушить тишину. Но я ждал, в конце концов не выдержав и посмотрев на него.       Кирель сидел, сильнее сжимая пальцы на краю скамейки, и смотрел в пол. Он молчал какое-то время, а потом совсем тихо сказал:       — Давай попробуем…       В порыве я вскочил со скамейки, потянул его за руки, чтобы он встал, затем притянул к себе и обнял. Моё дыхание сбилось, но я чуть ли не плакал от счастья, закусывая губу в улыбке. Кирель осторожно обвил свои руки вокруг моего торса, я чувствовал, как он прижимает меня к себе. От того, что мы встали, кабинка немного раскачалась, и мне пришлось крепче поставить ноги, чтобы не потерять равновесие, но я старался полностью сосредоточиться на моменте. Не хотелось отпускать его из объятий.       Но мы приехали, и двери кабинки открылись. Скрепя сердце, я отстранился. Кирель без улыбки глянул на меня, одной рукой взял сумку, а второй мою руку, и мы вышли.       В магазинчике мы накупили разных швейцарских вкусностей, а потом решили погулять по городку. Люди здесь улыбчивые и позитивные, все домики небольшие, а вокруг дорог растёт множество деревьев с молодыми листьями.       Я нёс в свободной руке пакет с продуктами, а Кирель время от времени прерывисто вдыхал, а потом медленно выдыхал. Видимо, дыхание сбивалось, но за прогулку ему ни разу не потребовалось остановиться.       Мы не разговаривали, но мне нравилось это молчание. Как говорится, «человек, с которым можно помолчать по душам», сейчас я видел в Киреле именно такого, и видел, что ему тоже комфортно в такой тишине. Я поглаживал тыльную сторону его ладони своим большим пальцем, и на этот раз он не был против, но, когда он поворачивался, мельком я всё равно мог видеть нотки беспокойства в его глазах. Меня волновало, что он не может до конца мне поверить, но я понимал, что могу исправить это только со временем. Когда я начинал думать о тех, кто превратил его из открытого творческого ребёнка в затравленного, забитого человека, в голову лезли не самые святые мысли. Но я старался всё-таки не думать о тех людях. Может быть им и воздастся, а может и нет, но я приложу все усилия, чтобы Кирель смог мне довериться. И нашёл со мной успокоение и безопасность.       К вечеру мы вернулись в домик. Распаковав то, что купили, мы вкусно поели и поболтали. На улице стемнело, Кирель сходил в ванную, вышел в пижамных штанах и толстовке и лёг на свою кровать, на спину, взял мой плеер и вставил в уши наушники. Я тоже пошёл в душ, и, стоя под горячей водой и слушая стук капель о кожу, я закрыл глаза, пальцами зачесал распущенные волосы назад и задумался. Мы теперь, получается, встречаемся? Я никогда не думал о том, что буду встречаться с парнем. У меня были отношения с девушкой однажды, но они продлились недолго и оставили мне не лучшие воспоминания. Кирель рассказывал про какого-то парня, который поднял его на смех… Интересно, что он чувствует по этому поводу? Мне не хочется набрасываться на него с расспросами и грузить стольким в один день, но… Чёрт.       Я закрыл воду, вытерся и надел штаны и большую футболку. Протёр волосы полотенцем, растрепал их пальцами и, глянув в зеркало, вздохнул и вышел из ванной. Лёг на свою кровать, тоже на спину, и уставился в потолок. Кирель достал наушники.       — Какая у тебя любимая песня? — спросил он, слегка улыбаясь.       — Не знаю… Не думал об этом.       — М, — он кивнул и поджал губы, — У нас дома есть диск с классической музыкой. Сколько себя помню, я слушал её по вечерам. Если слушать её в хорошем настроении, то хочется танцевать. А если в плохом, то ворошит неприятные воспоминания.       — Я хотел спросить, — не подумав, выпалил я, но отступать было уже поздно. Кирель повернул голову ко мне. Он не улыбался, но выражение его лица было довольно спокойным, — А ты… Ты всегда знал, что ты любишь парней?       В его разных глазах заиграл страх. Он посмотрел в потолок и тихо ответил:       — Меня никогда не привлекали девушки. Но надо мной издевались после того случая, и у меня всё внутри содрогается, если представляю, что было бы, если бы моя мать узнала. Но я не могу даже себе признаться. Именно произнести это слово по отношению к себе, — он замолк, а потом коротко вздохнул и понизил голос ещё сильнее, — А ты встречался с кем-то?       — Однажды. У меня была девушка, но мы не продержались и месяца. Это очень плохие воспоминания, — я невольно нахмурился. Кирель снял трубочки, включил ИВЛ и надел кислородную маску, вставил наушники и, включив какую-то песню, задумчиво уставился в потолок.       Я проснулся от странных приглушённых звуков и, открыв глаза, понял, что ещё глубокая ночь. Кровать Киреля была расправлена, его самого не было, как и аппарата ИВЛ, а из ванной доносился сдавленный кашель. Дверь не была заперта, а только прикрыта, но даже не до щелчка.       У меня внутри всё похолодело. Я откинул одеяло, встал с кровати и быстро подошёл к двери. Постоял немного, а потом осторожно постучал костяшкой пальца.       Кирель открыл. Его глаза не выражали ничего, кроме усталости.       — Извини, я тебя разбудил, — сдавленно сказал он, пытаясь сдержать дрожь в голосе, — Я просто закашлялся.       От кашля у него был забит нос и глаза слезились. На тумбе, на которой располагалась раковина, стоял его аппарат, подключенный к розетке, из которой он выдернул фен, висевший рядом на стене. Он держал в руке кислородную маску, сжимая её тонкими пальцами. По-моему, я впервые видел, чтобы рукав его толстовки задрался настолько, чтобы было видно кисть целиком. Я сел на край ванной, не зная, что делать.       Кирель снова закашлялся, и каждый раз, когда лёгкие давали ему секунду, чтобы сделать вдох, он прижимал к лицу маску, вдыхал, а потом склонялся над раковиной, отведя руку с маской подальше, и снова заходился в приступе. Раз в какое-то время он прекращал кашлять секунд на тридцать, сплёвывал мокрóту и пытался перевести дыхание.       В один из таких «перерывов» он повернулся ко мне и хрипло, измученно произнёс:       — Тебе необязательно здесь сидеть, — он шмыгнул заложенным носом, затем выдохнул, приложил маску к лицу, вдохнул, убрал её и продолжил, — Ты можешь идти спать. Со мной всё хорошо, такое… бывает.       Он отвёл глаза, приложил к лицу маску и уставился на раковину. Мне стало больно за него. Я встал, подошёл и обнял его со спины, проведя носом по затылку и зарываясь им в его растрёпанные волосы, затем положил подбородок ему на плечо, но не облокотился, а скорее едва коснулся, чтобы ему было не тяжело.       — Я побуду с тобой, ты не против? — тихо спросил я, посмотрев на него через зеркало. Он тоже поднял глаза, и, как мне показалось, я видел в них благодарность.       Через минуту он снова закашлялся, и мне пришлось отстраниться. Ладонью свободной руки он вжимался в грудь, наверное, из-за кашля было больно. Слава богу, это был последний из приступов, и, сплюнув жидкость, он перевёл дыхание с помощью маски, выпрямился и болезненно поморщился.       Я помог ему перетащить аппарат из ванной к его кровати, поставил на тумбочку и быстро включил в розетку. Кирель сел на кровать, опираясь ослабленной рукой, и приложил маску к лицу. Вдохнув, он убрал её и посмотрел на меня.       — Спасибо, — смущённо сказал он.       Я сел рядом, на его кровать, обнял, не наваливаясь, а снова аккуратно касаясь и несильно прижимая его к себе, а он прижался щекой к моей груди, иногда подсовывая маску под моей рукой и прикладывая к лицу на несколько вдохов. Мы посидели так немного, потом я отстранился. Кирель смотрел мне в глаза. Вид у него был измученный.       — Ложись спать, — сказал я, — Этот кашель тебя, наверное, вымотал.       Он аккуратно лёг на бок, надел маску на лицо, закрепив на затылке, и посмотрел на меня. Я слегка улыбнулся.       — Спокойной ночи.       Я начал вставать с края его кровати, когда моя футболка потянулся назад. Я дёрнулся от неожиданности, развернулся и увидел, что Кирель держит меня за край футболки пальцами. Вторая его рука была укутана в рукав толстовки и сжата, только кончики пальцев торчали. Он смотрел на меня умоляющим взглядом, и почему-то как будто был напуган. Я сел обратно. Кирель смущённо отвёл взгляд и кивнул на место рядом с собой. Кровать была чуть-шире обычной односпальной.       Мои брови взлетели вверх, я проморгался и медленно лёг рядом. Он свернулся в клубочек, подтянув колени к груди, но не сильно, чтобы поза не мешала дышать, и уткнулся лбом в меня, прижав сжатые руки, укутанные в рукава большой толстовки, к груди. Меня распирало от улыбки, я прикусывал губу и переводил дыхание. Осторожно обнял его одной рукой, а вторую положил под голову и прикрыл глаза. Здесь гул ИВЛ был громче, зато с каждым вдохом я чувствовал запах его шампуня и улыбался, как идиот.       Я медленно открыл глаза и проморгался после сна. Кирель лежал напротив, маска не была закреплена, он держал её у лица. Сжал пальцы второй руки на моём рукаве, а сам с лёгкой улыбкой рассматривал меня. Интересно, и давно он так смотрит?       — Доброе утро, — прохрипел я и, на секунду отвернувшись, прокашлялся, — Как ты?       — Хорошо, — он отвёл руку с маской в сторону. От его улыбки и взгляда, которым он на меня смотрел, я тоже заулыбался.       — Ты чего? — прикусив губу, я усмехнулся.       Он поджал губы и отвёл взгляд, а улыбка медленно исчезла.       — А мы… Встречаемся, получается? — он произнёс это слово медленно, будто пробуя на вкус, и вновь поднёс маску.       — Получается, — я кивнул, и моя улыбка тоже пошатнулась. Я начал волноваться.       Но Кирель растоптал мои волнения, когда посмотрел мне в глаза, убрал от лица маску и начал медленно приближаться. Оказавшись совсем близко, он немного приподнял голову, перевёл взгляд на мои губы и также медленно и осторожно прикоснулся к ним своими. Закрыл глаза. Мои брови поползли вверх, но через секунду я тоже опустил веки, обхватил его лицо ладонями и ответил.       Он неуклюже двигал губами, подстраиваясь под мои движения. Мне захотелось улыбнуться, но я побоялся, что он может подумать, будто я над ним смеюсь. Мы целовались совсем недолго, ему быстро стало трудно дышать, он медленно отстранился и прижал маску к лицу. Отдышавшись, отвёл взгляд, убрал маску от лица и тихо сказал:       — Извини, я совсем не умею…       — Ты прекрасный… — вырвалось у меня, и я понял, что сказал, лишь когда сказал. Кирель залился краской, ещё сильнее отведя глаза и снова вдохнув через маску.       Я осторожно взял в свои руки его маску и снова нежно поцеловал. Хотелось делать так вечно.       Но пришлось отстраниться, так как кислорода у него было чудовищно мало. Кирель вдохнул через маску, потом встал с кровати, обошёл её, выключил аппарат и вставил трубочки, подкрутив баллон, потом взял джинсы и тихо сказал:       — Я пойду в душ.       Я кивнул и остался лежать, а он ушёл. Я перевернулся на спину и уставился в потолок, теребя пальцы на одной руке. Внутри было такое приятное чувство от всех этих событий… Всё развивалось так стремительно, что просто вскружило мне голову. С лица не сходила умиротворённая улыбка.       Через десять минут Кирель вышел, и я решил тоже принять душ. Ополоснувшись после сна, я собрал волосы, оделся и вышел. Открыв дверь, я не обнаружил в комнате Киреля. Подойдя к кроватям, задержал взгляд на своём чемодане, в котором не было куртки.       Я догадался. Вышел из домика, и мои ожидания подтвердились: Кирель стоял, укутавшись в мою куртку, в нескольких метрах от нашего двора на смотровой площадке, расчищенной от снега специально, чтобы можно было смотреть вниз на город. Я скрестил руки на груди и вжал голову в плечи, чтобы было не так холодно, и подошёл к нему.       Он повернулся на звук и слегка улыбнулся, увидев, что это я. От этого я заулыбался ещё сильнее, чем до этого.       — Я взял твою куртку… — начал он, но я перебил:       — Ничего, главное не мёрзни. Смотришь на город?       — Да, — тихо ответил он, переведя взгляд на вид, — А ещё, если посмотреть туда, в сторону, можно увидеть целую полосу гор, — он указал пальцем на вытянутой руке в левую сторону, и я увидел ряд гор разного размера с заснеженными вершинами. По сравнению с той высотой, на которую поднимались лыжники, мы находились совсем невысоко. Здесь не чувствовалось никакого давления или чего-то в этом роде (ну, по крайней мере Кирель не жаловался), зато воздух был чистым и свежим. И холодным. Из-за него у меня иногда кружилась голова, когда я только выходил на улицу. Но привыкаешь быстро.       Мы стояли рядом и смотрели на город, окружённый горами. Общаясь с Кирелем, я успел догадаться, что он не тактильный человек. Хотя, может, ему просто мешал страх, но мне поминутно хотелось обнимать и целовать его, а он и за руку-то сам меня редко брал, не то что вот это всё…       Я наблюдал за ним боковым зрением. Он сделал пару маленьких шагов в мою сторону и, оказавшись совсем близко, осторожно и легонько навалился, прижавшись ко мне плечом. Он прерывисто дышал, и я поспешил обнять его ближайшей рукой за плечи. Мы постояли ещё немного, а потом он тихо сказал:       — Ты… не против, если я сегодня никуда не пойду? Мне дышать совсем трудно…       — Конечно, — ответил я, и волна беспокойства прокатилась внутри, — Я могу чем-то помочь?       — Не думаю, — он перевёл дыхание, — Ты можешь пойти куда-нибудь, если хочешь…       — Я останусь, — я сильнее сжал руку на его плече и почувствовал, как Кирель взял меня за край толстовки.       Мы ещё постояли, потом он прерывисто вздохнул и сказал, что пойдёт домой. Я пошёл за ним.       Войдя, он аккуратно сложил куртку и положил обратно в мой чемодан, стоявший на полу открытым, потом подошёл к своей тумбочке, присел, включил ИВЛ, снял трубочки и жадно вдохнул через маску. Я сел рядом с ним на полу и тихо спросил:       — Совсем плохо?       — Так бывает, — отозвался он, на секунду убирая маску от лица, но его неприкрытый страх заставлял волны беспокойства в моей груди увеличиваться. Он сел на пол, согнув ноги в коленях, оперся спиной о кровать, и одна его рука устало опустилась на коленку, а второй он прижимал маску к лицу и, закрывая глаза, старался вдохнуть поглубже. Я сел в таком же положении рядом и дрожащей рукой погладил его по ноге. Он распахнул глаза, как только я прикоснулся, ошарашенно посмотрел на мою руку, а потом на меня. Я не знал, что сказать, но и руку убирать тоже не хотел. Мы смотрели друг на друга в полной тишине, пока Кирель не отвёл взгляд, посмотрев перед собой. Послышался его вдох, усиливаемый кислородной маской.       Я смотрел на его кеды, но боковым зрением наблюдал за ним самим. Меня убивала его реакция на любые мои прикосновения. С другой стороны, я старался войти в положение, и, как бы там ни было, я не собирался ни в коем случае его осуждать.       Его вдохи и выдохи стали довольно мерными, и я начал было погружаться в задумчивость, но тут очередной вдох оборвался на половине, Кирель дёрнулся и схватился за грудь, неловко поднялся, схватил аппарат, выдернул из розетки и стремительно скрылся в ванной. Тревога внутри меня успела лишь странно дёрнуться, и только когда дверь за ним закрылась, но не до щелчка, как в прошлый раз, я сообразил, что произошло. Быстро поднялся на ноги, придерживаясь рукой за кровать, и в пару широких шагов оказался возле двери.       Я потянул за ручку и хотел войти, но Кирель, склонившись над раковиной, дрожащей рукой остановил меня, а потом схватился за грудь от боли. Я стоял в дверях, не зная, что делать. Очень хотелось избавить его от этого, но я не мог сделать буквально ничего… Я смотрел, как он едва стоит на дрожащих ногах и сгибается от боли в груди, кашляет снова и снова, выплёвывая мокрóту. Он держался рукой уже не за грудь, а за край раковины, чтобы не упасть, потому что слишком давно не вдыхал. Лёгкие не позволяли ему этого сделать, и он всё кашлял и кашлял, а слёзы и сопли текли по его лицу.       У меня внутри всё сжалось. Я крепко держал пальцами дверную ручку, до белых костяшек, не в силах смириться с беспомощностью, и моей, и его.       Я отошёл от двери, оставив её открытой, и опустился на пол, спиной облокотившись на кровать, ни на секунду не спуская глаз с Киреля.       Выдохи облегчения мелькали среди моего сбитого дыхания, когда лёгкие изредка позволяли ему вдыхать кислород через маску, но в основном я практически не дышал. «Приступ», если можно это так назвать, длился, наверное, всего несколько минут, но казалось, будто секунды растягивались в несколько раз, как резиновые.       Когда его кашель, наконец, успокоился, он больше не смог держаться на ногах и упал на пол, оперся плечом о шкафчики под раковиной и судорожно вдохнул через маску, прикрыв глаза. Я заметил, что взгляд его был уставшим и пустым, лицо всё в слезах.       Я вскочил с пола, подлетел к нему и присел рядом, касаясь его плеч пальцами, не зная, что делать. Он весь дрожал, и рука, державшая маску, видимо, делала это настолько через силу, что он поддерживал её коленкой. Я осторожно прижал маску к его лицу, и его рука тут же обессиленно упала на пол. Кирель открыл глаза и посмотрел на меня, медленно повернув голову. Белки потрескались, а радужки были разными. Он не надевал линзу сегодня.       Свободной рукой я положил аппарат ему на живот, выдернул из розетки и взял его на руки. Было страшно, что пришлось отключить аппарат. Я торопился.       Дойдя до кровати, я осторожно положил его, поставил аппарат на тумбочку и включил в розетку. Руки едва слушались. Я повернулся и снова осторожно прижал маску к его лицу. Он лежал на боку, половиной тела на приподнятой подушке, притянув согнутые ноги к груди и прижав к ней же дрожащие руки. Он не смотрел мне в глаза, судорожно вдыхая и выдыхая через маску. Второй рукой я погладил его по голове. Кирель не отреагировал.       Я держал ему маску у лица несколько минут, потом он сам взял её. Его руки уже меньше дрожали.       — Что с тобой происходит? — тихо, почти шёпотом спросил я, заглядывая в его уставшие разные глаза. Он не посмотрел на меня, но измученным голосом ответил:       — Всё в порядке…       — Эй, — уже серьёзнее сказал я, — Ты не в порядке. Объясни мне, — я подумал, что, наверное, это было слишком, так что прибавил, — Пожалуйста.       — Просто дай мне отдохнуть пару минут… — выдавил он, и голова его упала на подушку. Он съехал в горизонтальное положение, вывернувшись из-под моих рук, и так и остался лежать, одной рукой слабо придерживая маску. Я осторожно закрепил её у него на затылке, и уже через минуту слышал его хриплое мерное дыхание.       Внутри с каждой минутой всё больше распалялась тревога. Я пытался слушать музыку на плеере, но быстро отбросил эту идею, как и плеер с наушниками, в сторону. Я сидел на кровати, опершись локтями о собственные колени, смотрел на спящего в позе эмбриона Киреля. Мои пальцы были крепко сцеплены в замок, а нога нервно тряслась, и я не мог с ней ничего поделать. Я хотел узнать всё о его болезни. Предупреждён, значит вооружён, так ведь? Но я не смел его будить, так что пришлось ждать, когда он проснётся сам. Я несколько раз ловил себя на том, что смотрю на его грудь, проверяя, дышит он или нет. Я мотнул головой. Паранойя.       Он поспал мало: около получаса, но мне эти полчаса показались мучительно долгими. Когда он начал просыпаться, внутри меня всё возрадовалось, но в то же время и тревога снова начала грызть меня.       Он сел, приподняв подушку и облокотившись на неё спиной, согнув ноги в коленях. Выключил аппарат и поменял маску на трубочки. Я смотрел на него, а он отводил взгляд, будто не желая встречаться со мной глазами.       Я пересел к нему на кровать и смягчился, сообразив, что выражение лица у меня сейчас, наверное, слишком серьёзное.       — Расскажи, пожалуйста. Я хочу знать, с чем мы имеем дело.       — С этим имею дело только я, — выдавил он, всё ещё не смотря на меня.       — Но мы теперь встречаемся, — эти слова снова вскружили голову, и, кажется, не мне одному, — Так что я тоже имею с этим дело. Я хочу знать, что с тобой происходит, что делать в опасной ситуации, чтобы помочь тебе…       Слова, которые так прекрасно лились, вдруг закончились, и я оборвался практически на полуслове. Я боялся, что его это не убедило. Но, помолчав немного и всё ещё ни разу на меня не посмотрев, Кирель тихо заговорил:       — Если по-простому, у меня рак лёгких. Если вдаваться в подробности, то… В лёгких возникают опухоли, иногда новые, а иногда долгое время всё стабильно. Внутри образуются метастазы, мешающие мне нормально дышать, плюс отёк лёгких, который собирает в тканях жидкость, которая вызывает кашель с мокрóтой. Ты его уже видел, — он вздохнул, и я видел, как он сжимает края рукавов своей толстовки, — В лёгких собирается жидкость, которая мешает дыханию. Оксигенации, если по-научному. В такие моменты случается приступ, с которым меня забирают в больницу, вставляют через катетер трубку и откачивают эту жидкость.       Он замолчал, а я переваривал услышанное, продолжая смотреть ему в глаза.       — Тебе больно во время этих приступов? — зачем-то спросил я. Кирель впервые посмотрел на меня и кивнул. Я отвёл глаза и задумчиво нахмурился.       — А если такое случится с тобой… — начал я, — Тебе нужно вызвать скорую?       Он снова кивнул, затем отвёл взгляд и уже совсем тихо прошептал:       — Я знаю, что там собирается жидкость. Всё идёт к приступу.       Я подвинулся ближе к нему и коснулся кончиками пальцев его щеки.       — Ты говоришь, всё идёт по проверенной схеме. Будет больно, но я буду рядом.       Он посмотрел на меня тяжёлым взглядом, и мне стало не по себе.       — Я не боли боюсь, — сказал он, а потом тише продолжил, — А того, что каждый такой приступ может быть последним.       Внутри всё похолодело и замерло. Подвинувшись ещё ближе, я прижал его к себе. Он уткнулся носом мне в плечо и медленно и неуверенно сомкнул руки за моей спиной. А мне хотелось держать его так, словно в моих объятиях с ним ничего плохого произойти не могло.       — У нас всё так крутится быстро… — сказал он, уже увереннее чувствуя себя в таком положении, — А мне до сих пор страшно. И до сих пор я ищу какой-то подвох, я не могу заставить себя полностью расслабиться. И я… — он замолчал, затем перевёл дыхание и продолжил, — Мне страшно, что мы многое не успеем.       Я отстранился и, держа его руками за плечи, посмотрел в разные глаза.       — Сколько бы у нас ни было времени, я буду с тобой до конца, — сказал я, и только в моей голове успела промелькнуть мысль, как избито звучала эта фраза, как, неожиданно для самого себя, я выпалил:       — Я люблю тебя.