Жменька осколков

— Я ненавижу тебя, ненавижу тебя! Нир будто слышит странный хруст и сначала даже связывает это с чем-то физическим, пока до него не доходит, что это в очередной раз бьётся его сердце. Ему бы сейчас сходить с ума от душевной боли, но почему-то он чувствует лишь пустоту — это подавление? Возможно. — Ты сдохнешь как собака и никто даже не вспомнит о тебе! Ты бесполезный подонок! Голос за стальной дверью аж хрипит от надрыва, заходится в истерике, источает чистую ярость и бешенство. Можно было бы просто смять замок и уйти навсегда, но он не может так поступить — прекрасно знает, что не может. — Всем будет лучше без тебя, ты отравляешь этот мир! Военный чувствует, как в нервном тике начинают ходить пальцы, так что решает больше не тянуть — открывает дверь и почти заученным движением ловит бросившегося на него в одержимом бешенстве человека. У Локхарта от ярости лицо перекошено, его трясёт от фанатичной злобы. — Я принёс тебе поесть, — как можно более мягко произносит Айгнер. Детектив кидается на него с кулаками, пытается расцарапать лицо, пнуть под колено — сделать всё, чтобы причинить как можно больше ущерба. Вампир старается лишь не поранить его, когда заключает в объятия, которые не дают возможности даже пошевелиться. — Ты сволочь, ты не заслуживаешь жить! Мари в его руках начинает биться в припадке, пытается если не вырваться, то хотя бы поцарапать — у него получается, но Нир стоически терпит. Ему несложно ещё потерпеть. — Это действительно так, — только и соглашается он, чувствуя горечь в голосе. У офицера все руки в крови — опять сломал себе ногти и разодрал пальцы, пока царапал стены комнаты, искусаны губы и сбиты кулаки — наверняка вымещал злость на бетоне. Военному становится почти физически больно от этого вида. Локхарт мало-помалу перестаёт истерически вырываться, тяжело дышит, бессильно пытается ругаться, но в итоге уже просто хрипит. Наверное, горло сорвал. — Я ненавижу-ненавижу-ненавижу тебя, — будто заведённый повторяет он и практически всхлипывает ему в футболку. — Отпусти, пожалуйста, я не могу больше, ты же говорил, что любишь меня, отпусти. Айгнеру особенно тяжело в такие моменты, и он уже сотню раз пожалел, что даже попытался когда-то говорить о своих чувствах. Поэтому он просто самую малость ослабляет хватку и кончиками пальцев проводит по чужому плечу. — Я не могу. — Всё ты можешь, просто не хочешь! — снова в истерике кричит полицейский. Он вдруг расслабляется, словно пытается прижаться сильнее и обнять, цепляется за одежду, поднимает лицо и будто бы даже тянется поцеловать. Вампир просто сходит с ума от этих перепадов, слегка отворачивается, измученно пытается занять мысли чем-то ещё. Не выходит. — Я ненавижу себя, Айгнер, — отрывисто произносит Мари, глядя куда-то в пустоту. — Но тебя больше. Нир разделяет это чувство. — Это пройдёт, я обещаю. Детектив стоит спокойно буквально пару секунд, после чего снова срывается на крик: — Ты всегда обещаешь! Все твои слова — пустая ложь! Такие же, как и ты сам, насквозь! Он снова начинает биться в припадке, в гневе пытается оттолкнуть от себя. Военный всё же разжимает руки, но не даёт и шага сделать в сторону двери — держит на расстоянии. Даже не обижается, когда в него запускают уже пустую тарелку, наоборот, чувствует себя немного легче: Локхарт начал есть сам. — Приятного аппетита. Айгнер выходит, когда офицер забивается куда-то в угол. Честно говоря, самому тоже хочется забиться в угол и бесконечно рыдать и ныть. — Ты должен был сдохнуть на той войне, слышишь?! Ты предатель! Предатель! Из-за двери снова начинают сыпаться оскорбления и угрозы. Вампир позволяет себе сделать нервный вдох и вытереть набежавшие слёзы. Доминирование обязательно рано или поздно уйдёт. И Помешательство. И все навешенные на Мари узы. В этом месяце точно.