В памяти осталась улыбка

      Список лучших больниц всего Гранд Лайн и самых известных докторов изрядно измят и потерт от постоянного сжимания в кулаке и морских брызг. Верхний уголок листка неаккуратно подпален искрой от зажигалки, рвано почернев от язычков огня. Имена, названия медицинских учреждений и островов на картах – чернильные буквы размашистым почерком рябят в глазах и сливаются воедино. Вырезки из газет, справочников, объявлений – все это наполовину растерялось за время путешествия, клочками бумаги разных качества и тонов разлетевшись по соленому ветру, наполовину осталось без надобности. Росинант пытался ухватиться за любую зацепку, за любой, даже самый крохотный и маловероятный, шанс, за любую возможность, но пока, за несколько месяцев, – тщетно. В моменты отчаяния кажется, что отвести ребенка к какому-нибудь самопровозглашенному шаману или волшебнику, наделенному «даром исцеления», – не такая уж и плохая идея. Всего на миг: на секунду хочется поверить в столь низкосортное чудо. Возможность здраво оценивать суровую действительность неизменно возвращается после краткого момента слабости.       Из перечня госпиталей вычеркнут еще один и жирной линией от карандаша подчеркнут следующий пункт. Дважды, с нажимом – чтобы наверняка; с обреченной, но все еще верой в лучшее. Иначе быть просто не может.       Иначе быть просто не должно. После всего, после всех страданий и мучений, разве Ло не имеет права хотя бы выжить?       Росинант задается вопросом, на который ему никто не даст ответ, после каждого погрома в очередной больнице. Иногда даже без конкретики – в сознании набатом бьется одно лишь «как?».       Как так может быть? Как так вышло? Как эти люди имеют право называть себя врачами? Как они смеют больного, умирающего – самолично себя похоронившего – ребенка окликать чудовищем и монстром?       Как спасти всего лишь одну детскую жизнь?       Любой ценой, любыми лишениями – только найти лекарство. Важна цель – остальное потеряло значение отныне.       Морской дозор, семья Донкихот, миссия, кровные узы, заведомо предначертанное предательство одной из сторон – все отошло на второй план. Приступы лихорадки у мальчишки кратковременны, но стали случаться чаще, чем в начале странствия.       Росинанту не хочется признавать свой страх, и что руки под вечер готовы опуститься, но ему – страшно. Страшно так, как не было за всю жизнь.       Не за себя страшно. Собственная судьба волнует мало, перечеркнутая еще в день, когда было принято решение похитить Ло.       Липкое и холодное, тянущее в районе живота чувство, не дающее спокойно спать и продолжать начатое, прекрасно топится в алкоголе, пусть что добрая треть стекает по челюсти и впитывается в ткань свитера. Поутру, учуяв флер перегара от сигарет и рома, мальчишка неизменно кривит выражение лица, всем своим видом показывая, как ему противен и отвратителен его спутник и мучитель по совместительству. Росинант широко улыбается по-новой. До следующей отчаянной ночи, оставшись наедине со своими мыслями. До последующей бутылки и новой пачки сигарет.       Кора-сан и не заметил, как стал курить в два раза больше, нежели до этого, а блок – заканчиваться быстрее на порядок.       Уверенность в своих силах, еще под носом у старшего брата разгоревшаяся в сердце, теперь робкой и усталой надеждой теплится под грудной мышцей, спрятанная за ребрами. Не тухнет – младший Донкихот не позволяет этому случиться.       Росинант нелепо, как последний идиот и наивный простак, улыбается в ответ на угрюмость юного Трафальгара, чтобы не пугать маленького Ди, из утра в утро стараясь приподнять уголки напомаженных алым губ выше, чем вчера. Искренне. Достаточно, как ему кажется, искренне, чтобы Ло ничего не заподозрил. Неуклюжий блондин ведь такой большой, в сравнении, с ребенком. Взрослый.       Сильный.       «Бесстрашный».       Острова превратились в одну нескончаемую широкую землю, где меняются времена года не по законам природы, а по мере продвижения вглубь. От осени к весне, к лету, снова к весне, дважды к зиме подряд… Каждый клочок сшит с другим нитями штормов в разыгравшемся море и качающими на воде хлипкое суденышко с «кричащей» надписью «Rescue» волнами, бьющимися о борт. Запах больничной стерильности и хлорки, кажется, впитался не только в одежду, но и в кожу, преследуя, как родной сигаретный дым.       Спустя не одно медицинское учреждение Росинант понял, что болезни пахнут жутко. Очень жутко и печально.       Как и есть свой запах у смерти, нагоняющий ноющую тоску и заставляющий бессильно сжимать руки в кулаки. Перед старухой с косой все едины.       «Не сегодня. Только не Ло. Не отдам».       Бабка на мысленный рык отчаявшегося в своем упорстве только посмеивается, зная наперед, когда и чей час наступит. Преследует шаг в шаг до противного четко, не отставая и маяча где-то за плечом. Время идет. Лучше мальчишке не становится, хоть он и хорохорится, иногда стараясь скрыть симптомы прогрессирующего отравления.

***

      Чудо, столь необходимое и долгожданное, воплотилось во внезапном звонке и знакомом голосе Джокера с протяжными интонациями, из чьих уст ждешь услышать о шансе на спасение в самую последнюю очередь. Росинант догадывается, какие намерения скрыты за актом «доверия» на самом деле, зная, чего добивается брат, обещая, что плод Опэ-Опэ съест младший и после этого сможет вылечить ребенка. Что Росинант медицине не обучен и знает только, как оказать первую помощь при насущной необходимости, – пустяки. Всему же можно научиться. Росинант не слышит мысли кровного родственника, но более чем уверен, что Дофламинго не видит нужды в обучении вовсе. Достаточно вбить в сознание братца необходимость умереть за Молодого господина, даровав ему вечную жизнь, а там уж Коразон как-нибудь да сообразит как провести операцию. Главное – убедить, отказать родная кровь не сможет.       Росинант не так глуп, каким сочла его семья. После разговора рождается план действий.       Медлить – нельзя. Сомневаться – запрещено. Поставить все на кон – последнее решение.       Времени в обрез.       Прошло дня два или три с момента выхода на связь с Дофламинго. Состояние Ло стало хуже на глазах, продолжая ухудшаться в геометрической прогрессии. Как сгорает спичка на воздухе – так «горят» последние часы жизни ребенка. Счет пошел даже не на сутки.       «Ты же говорил, что у тебя больше времени! Держись, не смей умирать сейчас!»       Остров Миньон оказался не так далеко запрятан в морских водах от небольшого архипелага, на котором остановились двое путников в последний раз, – счастливое стечение обстоятельств. Дело за малым и чертовски крупным одновременно: заполучить фрукт раньше Морского дозора и семьи. Росинант не думает, что что-то может пойти не так или не получиться, – конечная миссия обязана пройти гладко. Других раскладов и сюжетных поворотов быть не должно –коммандер одной ногой в отставке так для себя решил.       Он почти не соврал ребенку при их кратком диалоге во время буйства морских вод, отрицая, что является дозорным. Уже, считай, нет: осталось только подтвердить это «официально» и крупно «расписаться» о своем уходе из правительственных структур. Лихорадочно дышит Ди, срываясь на сухой кашель, и бессильно кутается в свою накидку.       Донкихот укрывает мальчишку шубой, прижимая детское тело к широкой груди в попытке отдать все свое тепло. Спрятать от всех невзгод. Под ногами морозно хрустит снег.       На горизонте – развалины заброшенного жителями города и временная пиратская база; тонкой струйкой в небе тянется из трубы темный среди белоснежного пейзажа дым, рассеиваясь ближе к облакам. Зимний воздух немного жжет при вдохе.       Росинант вряд ли бы признался в этом кому-либо, но чутко прислушивается к дыханию мальчишки, с облегчением для себя отмечая, что его невольный «пленник» дышит. Прерывисто, тяжело, но делает вдохи и выдохи.       Оставлять его одного – боязно. Брать с собой на вылазку – еще опаснее. Выбор за меньшим из зол.       – Подожди немного, я скоро, – Кора-сан обещает вернуться как можно быстрее, разворачиваясь на пороге одного из наименее продуваемых домов, и уносится в метель, не видя, как, опираясь плечом о дверной проем, ему вслед смотрит Ло. С губ ребенка срываются облачка пара от горячих выдохов из-за вновь поднявшегося жара. Не видит, как, отступившись, судорожно цепляется детская рука за косяк, чтобы не упасть.       Росинант бежит так быстро, как только может, молясь всем существующим богам, чтобы не растянуться, уткнувшись носом в сугроб, и не тратить драгоценные минуты. Чтобы вернуться скорее и завершить эпопею прошедших полугода.       Не догадываясь заранее, что возвращаться будет уже не к кому.       Не слыша, как приглушенно, из последних сил, пару раз прозвучало «Кора-сан», прежде чем веки ребенка сомкнулись, и маленький Ди заснул вечным сном, не дожив. Не дождавшись.       Перед смертью все едины. Старуха с косой знает наперед, когда и чей час наступит, не принимая взяток и не идя на уступки. Росинанта не было всего полчаса. Бывший дозорный спешил, оступаясь, «играючи» отмахиваясь от пуль и невзирая на ранения.       Все равно оказалось слишком долго.       Не верит.       Росинант отказывается поверить в увиденное.       – Ло, просыпайся, ну же! Посмотри внимательно, что я смог достать! – рана под ребрами от крика расходится сильнее, кровоточа и до последней нитки пропитывая багровым узорчатую рубашку. Плывут сердца, стекаясь в одно бурое пятно.       Росинант тормошит мальчишку за плечи, теряя какую-либо сдержанность, в надежде увидеть, как ребенок откроет глаза и недовольно скривится на столь грубое отношение к себе, между прочим, больному. Похлопывает по бледным щекам – кожа холодная, как кусок льда.       С содроганием склоняется, игнорируя боль во всем теле, к детской грудной клетке, прикладывая ухо и вслушиваясь в попытке уловить самое робкое, самое слабое, но биение сердца.       Тихо.       Тихо.       Ничего.       Дыхания – нет.       Мир вокруг замер, словно кто-то невидимой рукой нажал на пульте управления на кнопку паузы. Не завывает ветер снаружи. Не дрожит слабо держащаяся на петлях дверь, древесно скрипя. Не слышны звуки погони, неминуемо приближающейся, – пираты рыщут в городе в поисках вора.       Ничего в ближайшем радиусе нет. Есть только выпавший из разжавшихся окоченевших пальцев треклятый дьявольский фрукт, откатившийся в сторону. На полу, сжав в пальцах ткань прохудившейся тряпки, служившей мальчишке верхней одеждой, свернувшись в позу эмбриона лежит Ло.       Умерший.       Бездыханный.       Не чувствует Росинант, как из глаз градом катятся слезы, влажными дорожками примерзая к уголкам глаз и скулам. В груди в тугой болезненный ком собирается крик, рвущийся наружу, но не находит выхода – мужчина не размыкает посиневших губ, бережно поглаживая Ло по прохладной щеке.       Опоздал.       – Прости меня, Ло… Прости…       Имеет ли значение, что времени все так же нет? Росинант больше ничего не знает. Некстати дают о себе знать все полученные травмы.       Бросив взгляд на плод, иронично напоминающий своей формой сердце, Кора-сан механически протянул руку, подбирая своей трофей, больше не представляющий важности или ценности и не несущий смысла. «Пустой» в своей сущности.       Почти любой дурак знает, что нельзя съесть два фрукта, или тебе грозит верная погибель. Море не терпит людской жадности. Росинант поднес к губам плод Опэ-Опэ, вгрызаясь в тошнотворную на вкус мякоть.       Он бы умер. От ран ли, от руки пиратов, которые добили бы, или от пистолета Дофламинго – итог один. Брат же хотел, чтобы плод съел его младшенький? Коразон исполняет наказ главы семьи, следуя поручению.       Потому что Джокер Опэ-Опэ не получит. Пусть мучается впредь, ища, где дьявольский фрукт переродится. Пусть поломает голову и рвет волосы.       Хочется верить, что «там», за гранью все-таки что-то есть, и Росинант сможет попросить у Ло прощения. Если Ло сумеет его простить.       Сердце в изрешеченной груди пропустило последний удар.