В памяти осталась улыбка

      Это кажется нереальным, даже если вещественные подтверждения, что все происходящее – не сон, привидевшийся в лихорадке, сейчас на ладони. В самом буквальном смысле.       … чертовски больно.       Росинант сгибается напополам в тесной кабинке школьного туалета, заходясь хриплым и каркающим надрывным кашлем с каждым новым вдохом. По зданию опустевшего учебного заведения, из одного пустынного коридора в другой, гуляет тишина. Лучи закатного солнца окрашивают строго-белые стены в желтоватый теплый цвет, розовеет далекий горизонт за крышами зданий и тонкой преградой окна.       Последний урок еще пару часов назад подошел к концу, завершились внеклассные занятия. Постепенно разбрелся по домам почти весь учительский состав. Только со стороны уборных слышатся сдавленные хрипы. Безуспешно сдерживаемые.       Слабость в подгибающихся ногах – дрожат колени. Устоять сложнее с рвущейся из груди агонией. Тремор в руках. Последующее сокращение легких кажется последним. Изо рта и с губ срываются крохотные белые цветы вереска и их лепестки, вместе с каплями противно-теплой солоноватой крови с металлическим привкусом падая в ладони, на пол под ноги, оседают на носках лакированных туфель. По телу проносятся судороги одна за другой.       Молодой учитель кашляет и кашляет, не способный унять приступ. Глаза застилает мутная пелена несдержанных слез, предательской влагой скапливаясь в уголках и влажными дорожками стекая по щекам к подбородку. В воздухе витает легкий и едва уловимый цветочный аромат.       В груди – пожар. Жжет где-то под ребрами, комок подступает к горлу с выдыхаемым углекислым газом. Саднит и колет под сердцем. Заходится в немом и отчаянном плаче сама наивная грудная мышца.       В душе цветет весна. Проклятая и обреченная весна, настигшая Донкихота в пору осени.       Росинанту не верится, пока горло раздирают и царапают изнутри тонкие стебли. Пока стебли оплетают органы день за днем. Будто это сейчас все не с ним.       Еще одна томительная секунда, собственный голос звучит словно со стороны – мужчина сползает спиной по закрытой на хлипкий замок дверце кабины. Подрагивают конвульсивно плечи; хочется отдышаться наконец, – сплюнут окрашенный в вязкий алый последний на сегодня бутон.       Когда ждать повторения? Сегодня, завтра, через пару дней? Ночью наедине с собой? Утром во время занятий? Последнее Донкихот себе позволить не может. Он и так за прошедшие недели слишком часто отлучался, оставляя вместо себя классу листы самостоятельных работ и тестов для закрепления изученного материала. Дети так скоро взвоют.       Как ни странно, желание немного повыть есть и у самого Росинанта. Долго, протяжно, сжимая в ладони до побледнения костяшек стакан с горьким алкоголем. Под рукой же есть только наполовину опустошенная пачка.       Наплевав на правила безопасности и школьные запреты, блондин вытряхнул сигарету, шаря по карманам брюк в поисках зажигалки. На территории учебного заведения курить запрещено, тем более в туалете – может сработать система пожарной безопасности. За поимку с поличным на месте преступления – штраф и вычет из заработной платы.       Курить же хочется как никогда, отравляя пораженные любовью и не укладывающейся в сознании болезнью легкие никотиново-смоляным дымом. Риск снова спровоцировать хрипы и удушье – немалый. Но, почему-то, сейчас все равно. Боль не так страшит, как должна была бы, взывая к чувству собственного самосохранения.       Если бы не кровь – из уцелевших цветов можно было бы собрать небольшой букетик и поставить в вазу на учительском столе. Донкихот не к месту понял, что не помнит, где произрастает вереск, и на какой период в году приходится время его цветения.       Росинант привычно обжигает кончики пальцев, закуривая и шипя под нос. Даже если мелкие ожоги еще давно стали чем-то привычным – а все равно неприятно. Ручку держать после некоторое время не очень удобно – тормозит заполнение отчетной документации, учебного плана и классной успеваемости. Неуклюжестью никого не удивить, кто хоть сколько-то знаком с Донкихотом лично и видел воочию, как это бывает на самом деле. Сколько раз учитель пересчитывал своими боками и дурной макушкой ступеньки школьных лестниц – не перечесть, пальцев обеих рук не хватит.       Холодит затылок шероховатая поверхность дверцы, чуточку отрезвляя и приводя в чувство. В голове пульсирует не отвеченный вопрос: как так может быть и где удалось подхватить любовную заразу? Так похожую на проклятье или дурацкую шутку юмора чего-то свыше.       На губах расцветает утомленная суровой действительностью улыбка. Если так подумать, то судьба знает толк в знаках иронии.       Вереск на языке цветов означает удачу, исполнение желаний. И одиночество. Стачивающее изнутри по капле, очерняющее и поселяющее в душе страхи сомнений, жажду быть услышанным и понятым хотя бы одним человеком, заранее зная об обреченности единственного желания на неисполнение.       Дает знать о себе усталость – будто по собственной воле смыкаются веки, резко потяжелевшие. А перед взором – знакомый образ. Подумать только, в своего же ученика…       Немыслимо.       Недопустимо. Непрофессионально. Не лучшей идеей, наверное, было устраиваться на должность учителя географии, стоило только защитить диплом. Только были ли иные варианты?       Росинант беззвучно усмехнулся, выдыхая в потолок сизый дым. Служба в морских силах Японии и то далась в свое время проще, чем поселившееся в сердце чувство. Запретное и неправильное с самого начала. В правом уголке рта запеклась капелька крови.       Рвутся из груди наружу цветы. Донкихот чувствует, как медленно прорастают в легких новые стебли, ощущает свои вдохи булькающими сухими хрипами. Глупо кажется, что так продлится вечность, а умирать совсем не хочется.       Оснований отказаться от класса у молодого учителя никаких нет. Скапливается нереализованная нежность, никому не нужная: ни младшему брату завуча старшей школы, ни ученику, не желающему пойти прочь из мыслей. Хоть бы взял, что ли, перерыв. И попробовал нормально спать по ночам – синяки под глазами наталкивают на догадки о проблемах бессонницы.       Росинант цветет изнутри, удерживая в своих ладонях проклятую весну, каждый раз, когда видит и слышит в гуле голосов утреннего приветствия «здравствуйте, сэнсэй» один единственный голос, обладатель которого похитил душевный покой.       А после уроков снова запирается в туалете, выкашливая в ладонь свою бело-кровавую любовь, крохотными колокольчиками без звука осыпающуюся на плитку.