В памяти осталась улыбка

      Мерно бьются волны о борт, шелестя прикосновением морской воды, облизывают желтую обшивку судна, – море необычайно тихо и спокойно в фиолетовых сумерках в этот вечер. Убаюкивает бдительность плеск воды; рябит и загадочными бликами мерцает мирная гладь. Еще один день близится к логическому завершению. Все заботы на сегодня остались позади, и можно позволить себе удивительную роскошь – просто расслабиться на пару часов, прежде чем приступить к иным делам, не столь приоритетным, как обязанности угасающего дня, но все еще весомым и имеющим свой смысл. Но немного позже.       Покачивается на поверхности желтая субмарина. Ни души в ближайшем радиусе, куда ни глянь – бесконечное море. Пусто и тихо на верхней палубе: весь экипаж разбрелся по своим каютам, затаившись и заслуженно отдыхая. Кто знает, каков чей досуг в данный час, и какому делу кто себя посвятил: сон, компания алкоголя, отдых на постели, общество книги или товарища – у кого какой вкус.       Кроме двух фигур, опирающихся локтями о борт и устремивших свои взгляды в горизонт: одна ссутуленная в плечах и повыше – чуть ли не в два раза, – другая с покоящимся в ножнах нодати, перекинутом через левое плечо. Чаще всего молчание тяготит, когда один собеседник не знает, что сказать второму, судорожно перебирая в уме темы для скомканного диалога, только бы заполнить повисшую и едва ли не осязаемую тишину, давящую на сознание: ставящую в неловкое положение. Гораздо реже встречаются люди, с кем уютно находиться рядом и без слов; с кем не нужны фразы ни о чем, только бы что-то сказать и завести беседу. Безмолвие словно окутывает теплым пледом умиротворения, и находиться рядом с таким человеком – благостно и хорошо до удивительного, даже если беседа сменилась пустотой реплик. Всего лишь хорошо, что невольно задумаешься, что такие мелочи и обыденности способны формировать особое счастье, в которое искренне хочется верить.       В длинных пальцах, покрытых бледными ниточками шрамов от давних и не очень царапин, зажата раскуренная наполовину сигарета – Росинант молчит, выдыхая в темнеющее небо сгущающихся сумерек кольца сизого терпкого дыма и, сам того не замечая, прикрывает глаза на пару мгновений. Ло уже перестал реагировать и пытаться отучить три метра неловкости, неуклюжести и нелепости – все в одном флаконе – от пристрастия к самоотравлению никотином, лишь поглядывая, чтобы мужчина рядом не воспламенился ему одному понятным и возможным образом. Уже привычка. Хотя иногда строгая и непреклонная натура берет верх – Трафальгар снова начинает читать лекции о вреде курения и отбирать у младшего из братьев Донкихот сигареты, буквально из рук выдергивая и носком ботинка раздраженно втаптывая в землю. Каждый раз Росинанту немного стыдно и не по себе; отучиться от тяги к горькому смоляному дыму не выходит не первый год. Зная, что за хмурым и строгим взглядом кроется тщательно скрываемая от глаз других забота, мужчина даже рад очередному нравоучению, пытаясь виду, впрочем, не подавать; да и взаимное раздражение иной раз – вполне себе искреннее, когда один пират резко выбивает из губ фильтр. Опальный коммандер Морского дозора – осталась в прошлом должность давно, вскройся все события до единого, и Трибунал ожидает предателя, – благодарен.       Молчит стоящий в шаге повзрослевший Ди, погрузившись в свои размышления и прислушиваясь к незатейливому шепоту соленой воды. И, не отдавая себе в этом отчета до конца, к дыханию рядом.       Росинанту до сих пор не до конца верится в реальность всех событий, что жизнь его нынешняя – не предсмертный сон или бред ускользающего сознания. Зимний остров Миньон, колкий снег в лицо, ледяная земля, жгущие грудь раны – все осталось в прошлом как кошмарное видение. Спасение, жизнь в тайне и обособленно, незапланированная встреча на не самом крупном на карте острове, о котором едва или знает каждый десятый, спустя несколько лет после передряги, шок, неверие и сумасшедшая радость – настолько крепкое объятие в попытке прижать ближе к сердцу, что едва не трещат ребра, – давний вчерашний день унес впечатления с собой, не сумев однако выкрасть столь яркий эпизод из памяти. Бурю чувств и эмоций от первого осознания, что Ло выжил и вырос – что не забыл его – Кора-сан, переставший подводить нижнее веко и рисовать улыбку арлекина, трепетно хранил в сердце, как зеницу ока. Как одно из самых ценных сокровищ этого необъятного мира.       – Идемте внутрь, Кора-сан, – Хирург Смерти выпрямился, потягиваясь и разминая плечи, и сделал шаг в сторону, повернувшись к мужчине спиной. – Холодает.       Ло, как всегда, лаконичен. Росинант не может скрыть улыбки – уголки губ неминуемо ползут вверх. Он и не желает скрывать – надобности в маске безразличия нет так же давно, как и жизни дозорного или Коразона.       – Иду, Ло, – окурок от сигареты отправлен в полет за борт через плечо с поспешными, немного шаркающими, шагами следом. Не упасть бы привычно.       Трафальгар укоризненно вздохнет и опять ворчать будет.       Донкихот извинится сконфуженной улыбкой.