В памяти осталась улыбка

            Не бывает неизлечимых недугов, и всегда можно сделать хоть что-то, а неисправима только смерть — так считал Росинант, решив для себя, что помочь этому болезненному ребёнку — теперь его долг. Обязательный и выполнимый.       Что-то было в этом мальчишке, заставляющее сердце младшего Донкихота сжиматься от боли при виде взгляда исподлобья и из-под меховой шапки, как у загнанного в ловушку зверя, и пятен на коже, пуще белеющих с каждым днем и расползающихся по детскому нескладному телу. Эти глаза — он их запомнил на всю жизнь; оказалось достаточно лишь однажды увидеть. У брата. Те же озлобленность на весь мир вокруг, на всех населяющих людей; та же жажда отмщения любым способом. Беспощадная, чёрная и вязкая ненависть. Что стало с нынешним Джокером — свидетельства личности старшего брата Второй Коразон лицезрел едва ли не каждый день уже несколько лет, из-под полы пытаясь влиять на ход событий и путая тонкие нити интриг единственного выжившего родственника в грубые и тугие узлы.       В Ло Росинант ещё видел шанс на иной исход.       Мир и так стал не самым приветливым местом, чтобы плодить и взращивать ещё больше чудовищ помимо тех, что его уже населяют.       Кодовое имя Ди расставило все по своим местам и развеяло последние сомнения. Пусть Донкихот не знал, что именно кроется за этой парой букв, сложенных в дополнение к фамилии, — что-то большее, вне всяких сомнений, чем древняя вражда и детские страшные истории, — но ему и не было нужно это, чтобы твёрдо для себя уяснить: рядом с Дофламинго Ло не место. Как и не было места с самого начала этой истории театра абсурда, где Росинант — немой и жестокий болван, ненавидящий детей.       Наведенные списки лучших больниц и госпиталей на всем Гранд Лайне, имена врачей своего времени и предупреждение для главнокомандующего, что миссия остановлена на неопределённый срок; безмолвное похищение мальчишки. Всё сложилось осколками мозаики в завтрашний новый день, на который Росинант возлагал особые надежды и веру в счастливой конец спонтанно начавшейся эпопеи «повседневности», согласно выбранному амплуа.       Было ли это все ради «Ди»?

***

      Массивные белоснежные стены госпиталя, окружённые железным витым забором по контуру территории медицинского учреждения, огромный красный крест на фасаде — вся эта картина внушала какое-то благоговейное доверие. Росинант не был уверен наверняка, что в первом же месте мальчишке сумеют помочь, но, может, дадут хоть какие-то рекомендации по соблюдению режима и хоть каких-то мер против отравления? Не может ведь быть так, чтобы врачи были абсолютно бессильны. Как продвинулась вперёд медицина за последние годы! И какие таланты можно сыскать среди специалистов. Вдруг в этой больнице, за дверями одного из кабинетов, сидит «волшебник» в стерильно-белом халате, и вместо чудодейственной палочки в его руках — стетоскоп.       Ло считает иначе.       Росинант слишком упрям и целенаправлен в своём намерении, чтобы прислушиваться к «детским капризам». Как же может ребёнок, росший в семье врачей, бояться докторов? Уму не постижимо, юный Трафальгар ведь и сам в этой сфере сведущ!       Не так уж и громко звучит очередное «отпусти меня, Коразон, я не хочу!»; не так уж и сильно трепыхается мальчишка в крепкой мужской хватке.       — Вы можете вылечить это, док? — Росинант краем глаза замечает, как тих и напряжен рядом маленький Ди, опустив взгляд в пол и сжимая в каком-то бессильном отчаянии кулаки до побледнения костяшек, будто болезнь перекинулась даже на пальцы и ладони. И видит перед собой, как меняется и искривляется лицо человека напротив по мере того, как младший Донкихот ставит врача в курс дела. Словно загустевает воздух в кабинете. Давит двухсекундная тишина, пока не звучит вопрос: «откуда ты?», к Ло обращенный.       Ребёнок не говорит — шепчет на грани слышимости невнятно, явственно боясь произнести вслух одно единственное слово, скрывающее в себе всю правду о нем самом и его печальной истории:       — Флеванс...       Постепенно округляются за долю секунды глаза доктора.       Лопается натянутая под напряжением струна. Слышен треск реальности.       В больнице поднимается шум. Кричит, как дурная и невменяемая ассистирующая медсестра, визжа что мальчишка — всего лишь, черт возьми, больной и слабый ребёнок! — монстр и чудовище. Вторит поросячьим визгом ей этот шарлатан, имеющий совесть называть себя врачом. Он же когда-то давал клятву, неужели все это — пустое? Когда стало таковым?       Ло сорвался со своего места во мгновение, на бегу натягивая до носа козырек головного убора. Росинант увидел это будто в замедленной съёмке, каждое действие за долю секунды: рывок корпусом вперёд, первый шаг.       И влажные следы от потекших по бледным щекам горьких слез.       Стучит сердце, набирая бешеный ритм ударов, отдающихся гулом крови и набатом в ушах. Стремительно поднимается из глубин души неудержимый гнев — давно забытое мрачное чувство, ужасающее в своей силе в данную минуту. Все годы выдержки военного, тренированной не одним поручением, природой характера дарованное всепрощение — все треснуло и разбилось на крохотные осколки так легко, будто и не было никакого терпения у Росинанта в помине. Происходящее принять и простить он не может.       Что такого мог сделать ребёнок, чтобы заслужить такие судьбу и отношение к себе? Какой должен был грех совершить, получив смертельное наказание? Чью вину он вынужден искупать?       Росинант более чем уверен, что этот несносный и вздорный мальчишка чист душой, тьму которой все ещё можно развеять лучом света.       За несколько томительных минут в госпитале воцарился погром.

***

      Каждый раз свои боль за мальчишку, вину перед ним же, что с очередным посещением врача колышет терзающие душу и сердце воспоминания — а ведь Ло все ещё бессильно умоляет отменить поход к доктору, — Росинант прячет за маской безудержного гнева, чувствуя, как пытается потихоньку и осторожно испариться его вера в возможность излечить угрюмого и, что тот упорно скрывает и бравится, уязвимого перед другими людьми ребёнка.       Их дуэт уже объявили в розыск, и медперсонал учреждений других островов предупреждён о двух опасных для общества элементах: мужчина богатырского роста, накрашенный, как какой-то окама, и мальчик, больной белосвинцовой болезнью.

***

      «Будешь ли ты помнить меня, когда меня уже не будет в живых? Я должен умереть с улыбкой... потому что... если ты когда-нибудь вспомнишь обо мне... я хочу, чтобы ты помнил меня улыбающимся».       Счастливый шанс, один на миллион, — до сих пор не верится Росинанту, что он сумел поймать удачу за хвост. Так, наверное, только в сказках бывает.       Словно само небо оберегает Ло: какой же сильный ангел-хранитель у этого ребёнка. И какая должна быть великая судьба, раз мироздание против смерти этого Ди, как бы страшно и тяжело ни было.       Вряд ли бы Донкихот хотел себе столь же сильную поддержку и незримую руку, подталкивающую между лопаток вперёд на жизненном пути. Ему очевидна простая истина: живым ему не уйти с этого острова, и леденящая и душу, и тело зима станет последним его воспоминанием, а колкий снег, похрустывающий под подошвами туфель не по сезону, — могилой.       — Будешь ли ты помнить меня, после всех страданий, что я тебе причинил?.. — шепчет едва держащийся на ногах — на чистом упрямстве — дозорный посиневшими от холода губами с запекшейся коркой крови в уголке рта.       «Хотя это уже не так уж и важно — ты только живи, Ло».       Уголки губ, сохранивших цвет алой помады, к которому прибавился оттенок крови, дёрнулись вверх в нелепую до абсурдного клоунскую и беспомощную улыбку.