В памяти осталась улыбка

      Очнулся он ото сна с осознанием, что не помнит ничего: ни как он оказался в этой комнате, ни что это за место. Ни кто он сам, и как хотя бы звучит его имя.       Голова раскалывается от боли, словно что-то давит на виски изнутри, а черепную коробку снаружи сжимает тугое металлическое кольцо, и неясно, что проломит кость раньше: давление, идущее из глубины, или давление извне. Мысли путаются, роем жужжа и ютясь в сознании, решительно не собираясь во что-то единое. Он искренне пытается ухватиться хоть за какую-нибудь запутанную и тонкую ниточку, хоть за какую-то зацепку, однако тщетно.       Все кажется чужим: стены, внезапно давящие и веющие незнакомой отчужденностью, мебель, спутавшееся в ногах одеяло. Собственные руки, пальцы, покрытые мелкими царапинками и бледными полосами едва заметных шрамов. На указательном наклеен пластырь, и мужчина не помнит, когда он это сделал и с какой стати. Чуть выше запястья синеет свежая гематома, ярко выделяясь своим багряно-фиолетовым цветом на бледной коже. Похоже, что ударился забывший все и сразу относительно недавно. Но когда? Обо что? Даже такие бытовые мелочи покрыты завесой тайны. И от невозможности вспомнить подобную ерунду скользкое чувство нарастающего беспокойства ползет по спине: от шеи между лопаток и дальше по позвонкам, заставляя будто зябко повести плечами.       Вслед за непониманием ситуации и своего места в мире пришло чувство потерянности: что будет, если он не вспомнит о себе ничего? Окажется ли кто-то рядом, кто сумеет оживить затонувшие в самых темных уголках памяти события и вложить обратно утерянные воспоминания?       Сердце вдруг пропустило удар от этого опасения, колющей болью отозвавшись за реберной клеткой. Откуда чувство, что он лишился чего-то очень важного? Жизненно важного и ценного, но потерянного отныне.       Мужчина изо всех сил напрягает мозг, невзирая на адскую тянущую боль, так мешающую сосредоточиться на даже самом простом вопросе: «Как меня зовут?».       Кто я?       И не может вспомнить, как бы ни прикладывал усилия.       Раздался стук костяшек пальцев о закрытую дверь. Мысль, казалось бы, наконец пойманная, развеялась, как утренняя дымка, еще миг назад стелящаяся по земле. Донкихот, не помнящий своей фамилии, оторвался от тупого созерцания сложенных перед собой рук и поднял голову на звук, выпрямившись из сутулого положения. Помешкав с долю секунды, младший из братьев рискнул подать голос: – Да?..       Так беспомощно и хрипло прозвучал лаконичный вопрос – неужели это он так говорит? Всегда ли говорил?       Спустя пару долгих секунд дверь резко распахнулась, позволяя увидеть на пороге стучавшего человека, который, впрочем, топтаться на месте не стал, вихрем ворвавшись в комнату и склонившись к самому лицу Росинанта, так и замеревшего от неожиданности.       – Коразон, ты говоришь? – голос мужчины, на чьи плечи накинута розовая перьевая шуба, звучит ровно, спокойно, но с нотой холодной угрозы. И чертовски знакомо.       – Как это понимать, Коразон? – Дофламинго пока не делает никаких резких движений, желая, для начала, услышать ответ от брата. Не верится в утреннее чудо, ознаменовавшее внезапное исцеление от немоты, которая длилась не один год. Так бывает лишь в сказках. Реальные же истории чрезвычайно редко могут похвастать столь «счастливым» концом.       – «Ко-ра-зон»… – Росинант повторил услышанное обращение, гадая теперь: зовут ли его так или нет.       – Я ничего не помню… – приглушенно и тихо сорвались с губ слова, выдавая замешательство и с каждым мгновением нарастающее волнение произнесшего их.       Джокер молчит, не рубя с плеча. Только вздувшиеся на лбу вены красочно намекают на зарождающееся в душе раздражение. Кого Коразон пытается выставить в дураках: старшего брата, себя или сразу обоих?       Молодой господин не верит в услышанное. Кто бы на его месте поверил, что нечто подобное – не дурная шутка? Мало того, что у младшего отсутствуют чувства эстетики и равновесия в пространстве – так еще и юмора, потому что старшему Донкихоту ни капли не смешно.       Хотел бы Росинант и сам шутить, но – увы.       Ничего о себе не знающий, кроме того, что он, как оказалось, – некий «Коразон», мужчина поднял взгляд, наткнувшись на стекла малиновых очков. Во взгляде карих глаз ни капли фальши или намека на насмешку – только немые вопросы и тень умственного напряжения от не прекращающихся попыток вспомнить хоть какие-то детали.       Наивный идиот – он и с амнезией наивный идиот.       Выражение лица Дофламинго застыло, не меняясь от услышанного, подобно искусно отлитой маске. Единственный намек на эмоцию – сдвинутые на переносице брови.       – Как меня зовут, Коразон? – Джокер обратился предельно серьезно, заранее давая себе установку: выбить из головы младшего брата всю придурь, если вся эта сцена впрямь окажется шуткой юмора, в которую он решил поверить. Потому, что не похоже, что глаза напротив врут.       Коразон лишь, в какой-то степени, виновато покачал головой, не зная ответа на простой вопрос. Он уверен, что знает своего собеседника… или знал. Но не помнит ничего ни о его личности, ни о биографии.       В комнате повисло тяжелое молчание, прерываемое лишь тихими звуками дыхания двух братьев, один из которых даже не предполагает, что перед ним сидит его кровный родственник, из-под очков внимательно всматривающийся в нелепое и потерянное выражение на лице младшего.       Дофламинго необходимо здраво оценить сложившуюся ситуацию и решить, что делать дальше. Может ли быть дело в том, что Коразон слишком сильно ударился затылком о каменную стену в падении накануне? Не исключено, однако все равно верится слабо.       На губах старшего Донкихота заиграла пугающая до мурашек по телу усмешка от очевидной мысли, пришедшей на ум: если братик не помнит ничего, даже собственного имени, то его можно попросту перевоспитать на свой лад, сделав из него послушную марионетку, согласную на что угодно ради семьи и ее главы.       Ведь Росинант всегда так «любил» старшего, будучи готовым последовать за ним во всем. Как преданный младший брат.       «Сердце» настороженно всматривается в приумолкшего собеседника, чутко улавливая изменения в настроении эксцентричного мужчины и чувствуя ауру чего-то злобного, исходящего от естества человека напротив. Молчит, нервно сглотнув. Он не уверен, но почему-то кажется, что собеседник напротив не задумал сейчас ничего хорошего, и даже не нужно обладать даром чтения чужих размышлений. Тишина затянулась.       – Я рад, что ты теперь говоришь Роси, фу-фу-фу… Следуй за мной. Нам предстоит много работы, – про себя Дофламинго добавил: «… работы над твоей личностью», не озвучив вслух намерений сделать младшего «своим»: идеально соответствующим его представлениям о семейных узах и отношениях, покорным, почтительным, подобным себе и «любящим». В несколько извращенном понимании.       Росинанту ничего не остается, как повиноваться, подняться с постели и, запутавшись в ногах, распластаться на спине близ кровати. А вроде бы, казалось, тело помнит, как правильно ходить. Всегда ли он был таким неуклюжим? Коразон отнес этот вопрос к числу риторических. Джокер обернулся через плечо, услышав привычный грохот от падения ,и «фуфукающе» усмехнулся под нос. Даже если младший не помнит ни эпизода своей жизни до этого дня, а тело и его и привычки у второго Коразона остались прежними.       Уже в коридоре оба из братьев столкнулись с одним из подчиненных семьи – угрюмый мальчишка в шапке, натянутой до глаз, и нездоровыми бледными пятнами на детской коже. При виде Росинанта тот, почему-то, будто бы весь собрался и напрягся, скованно пытаясь пройти мимо и недобро зыркая исподлобья, но ничего не говоря. На второго мужчину такой реакции не было, и младший Донкихот сразу задался вопросом: по какой причине?       Коразон готов поклясться, что и ребенка он знает. Чувство, что что-то невероятно важное сейчас ускользает от него, как песок сквозь растопыренные пальцы, вернулось к неловкому мужчине вновь. Неспокойно и болезненно заныло в груди сердце, сжавшись по неведомой причине от одного случайного взгляда на ребенка.       Но Росинант так и не вспомнил, не сбавив шаг и идя вперед за Дофламинго, лишь мельком обернувшись на мальчишескую спину.