В памяти осталась улыбка

      Ладони рук предательски вспотели от всех переживаний и чувств в эту секунду, в руках предательская легкая дрожь, – Росинант пытается собраться с мыслями. Перед глазами – девственно чистый лист бумаги на поверхности подоконника. Карандаш, пару мгновений назад сжимаемый в пальцах, упал на пол и откатился в сторону, недалеко от правой ноги, сиротливо валяясь пока без надобности. Юноша прикрыл глаза с тихим вздохом, морща кончик носа и немного страдальчески хмуря безволосые брови.       Не получается. Совсем. Как другие люди находят в себе силы, смелость и правильные слова?       Рядом разбросаны предыдущие неудачные попытки россыпью скомканных клочков – не пришлись по вкусу самокритично-настроенному автору.       «Ты мне…» – нет, не то.       «Я тебя лю…» – ну это же слишком!       «Знаешь, я хотел…» – надо что-нибудь другое.       Росинант взъерошил свои непослушные волосы, тщетно попытавшись убрать челку с глаз. Может, стоило бы не мучиться с письменным признанием, а сказать все словами при встрече? Все сразу, все как есть. Потом можно было бы попытаться свести все к шутке или вообще скрыться в неизвестном направлении, сделав после вид, что ничего не было. Если, само собой, получится.       От одной этой мысли Росинант зарделся еще пуще прежнего, не имея возможности контролировать прилившую к щекам кровь, и энергично помотал головой, не соглашаясь сам с собой оптом и заочно. Как хорошо, что коридор базы дозора сейчас пустынен, и никто не видит душевных сомнений и терзаний одного из солдат.       Вдох-выдох и призыв к собственному спокойствию. Постараться устроиться удобнее, сидя у окна, – надо ведь начинать с малого, верно? И все-таки поднять выроненный карандаш с обгрызенным кончиком, от нервов.       Образ того человека, кому адресованы заветные слова, застыл перед взором, стоит только веки сомкнуть. Такой живой и настоящий – словно стоит напротив наяву. От этого сосредоточиться на любовном послании сложнее вдвойне. Какой будет реакция? Смех? Молчание, гулким ударом сердца осевшее в душе? Отказ?       Росинант свесился с подоконника, отгоняя непрошеные страхи и потягиваясь за письменной принадлежностью. Краткий миг, и последовал грохот падения, прорезавший тишину и глухим отзвуком отразившийся от высоких стен здания. Ничего нового впрочем. Кто бы сомневался, что он сверзится с подоконника за милую душу. Если бы только в неуклюжести был какой-то толк, и от тесного знакомства с полом снизошла гениальная мысль: как написать – как признаться.       Вдруг он все это затеял зря, и лучше просто промолчать? А влюбленность как-нибудь пройдет – обойдет стороной, со временем. Ходят же адмиралы со сложными и суровыми лицами, что, иной раз, возникают сомнения, что в их сердцах еще теплятся простые и живые человеческие эмоции и чувства. Никогда не узнаешь, живы ли еще эти внешне серьезные и внушающие уважение мужчины со строжайшей выправкой. Только если не знаком хотя бы с одним из них лично и хоть немного теснее, чем обычный наблюдатель. Росинант как раз знает, конечно, что не так дозорные страшны, будучи никем иным как протеже самого главнокомандующего, от чьего титула трясутся поджилки у неподготовленных и слабых духом. Но от этого, к сожалению, не легче и не становится понятнее, как же все-таки поступить.       Росинант думал о том, чтобы спросить совета у Сэнгоку, коль возможность представится, но… Но при одном из сжатых разговоров, во время отчета о проделанной работе, язык у юноши задать волнующий вопрос попросту не повернулся; румянец парень списал на духоту в кабинете и общее недомогание, отмахнувшись от совета обратиться в медпункт, если он уж совсем нехорошо себя чувствует, и поскорее убежал под туманным предлогом. Все-таки незачем опекуну, наверное, знать.       Прошло несколько минут, Донкихот продолжает валяться на прохладной плитке пола, сверля взглядом ни в чем не повинный карандаш, словно он – корень зла и его незнания. Белоснежная – на удивление, при всех падениях и попытках собрать собой всю пыль, – форменная майка задралась, обнажая свежий синяк на бледном боку, и штанина синих брюк скаталась выше по бедру.       Звук приближающихся шагов и голоса заставляет рекрута резко дернуться, перевернувшись, собрать разбросанные листы бумаги и принять вертикальное положение в пространстве. Росинант постарался принять максимально непринужденный вид – что, сказать по правде, выглядит еще более неестественно и даже малость чудаковато, – будто он тут всего лишь мимо проходил и оказался по чистой случайности, а не битый час корпит над несчастной запиской.       Почему-то никто не предупреждает о том, насколько это сложно – поведать о своих чувствах и признать самому, что любишь.

***

      Росинант перебирал свои вещи, собираясь на решающую и определяющую все год службы миссию – внедрение в семью Донкихот с целью остановить распространение ее влияния в пиратской сфере и воспрепятствовать увеличению ее кругов, когда наткнулся на помятый лист бумаги в одном из ящиков письменного стола среди вороха отчетов, данных и прочей документации. Левый верхний уголок немного порван, а белая поверхность покрыта разводами от грифеля карандаша и пылью времени. Коммандер повертел записку в руках, вспоминая, что она собой представляет, и развернул сложенный вдвое клочок. Пара секунд, чтобы пробежаться глазами по словам, и в уголках губ заиграла мягкая, но немного печальная улыбка. Так он тогда свое письмо, его окончательный вариант, не отдал – не хватило решительности и воли. Потом как-то стало не до этого. Считай, что мальчишкой, в сравнении с нынешним собой, Донкихот еще несколько раз порывался вручить послание лично или подбросить под дверь комнаты своей визави, нося сокровенные слова в кармане, однако либо не располагали моменты, либо собственные смелость и дух уходили в незапланированный отпуск.       Но затасканное письмо Росинант сохранил, в какой-то момент спрятав его в ящик и не вспоминая о нем более.       Время ушло.

***

      «Ты всегда такая веселая и жизнерадостная. И еще у тебя яркая улыбка, которая мне особенно нравится. И мне кажется, что ты мне тоже нравишься, и я… люблю тебя».       Куча прочерков и исправлений в паре фраз, выдающих волнение писавшего. Немного кривые из-за дрожи буквы.       Которые предназначались для Бельмере.