В памяти осталась улыбка

      Росинант стоял у распахнутого окна в своей комнате, раскуривая сигарету в тишине с задумчиво-отстраненным видом. Груды мусора и металлолома в сумерках принимают самые причудливые формы, пробуждая в фантазии нелепые ассоциации и заставляя щурить глаза, чтобы получше рассмотреть очередной силуэт. Если, конечно, человек воображением не обделен. Дозорного под прикрытием все эти чудные картины цепляли мало – что бы во тьме вечера ни казалось, а разнокалиберные обломки так ими и остаются. Меньше разочарований будет, как только первый солнечный утренний луч осветит свалку.       В безмолвии комнаты раздался едва уловимый вздох – Росинант выдохнул колечко сизого дыма наружу, оседающего на губах терпким послевкусием табака средней ценовой категории. Мысли, воспоминания, расплывчатые картины из прошлого, подобные миражам, – сейчас они вновь всплыли в расслабленном сознании младшего из братьев Донкихот, мягко утягивая в свои объятия подобия ностальгии. Не сказать, чтобы Росинант очень любил предаваться этому чувству, но ничего поделать с собой не мог, из раза в раз возвращаясь душой в те дни, когда все было куда проще и значительно понятнее. Мир вокруг казался светлым и приветливым, а рядом были те, кто дорог. Одиночество казалось столь нереальным – пустым словом – и невозможным, что и в голову не могло прийти, что однажды оно коснется и тебя. Что может быть как-то иначе. Ребенку в это верить не хотелось – ребенок и не утруждал себя подобными размышлениями.

***

      – Роси, ты снова упал! Что за неряха! – бегущий чуть впереди мальчишка остановился, обернувшись на звук падения, уже заранее зная, кто это только что растянулся на земле. Показательно хмурясь и дуя щеки, якобы в раздражении и негодовании, Дофламинго тряхнул головой, поправив съехавшие с переносицы очки с темными линзами, и подошел к младшему. Опустившись напротив на корточки, старший Донкихот протянул детскую руку, чтобы помочь Росинанту подняться с земли, поросшей густой травой.       – Вечно с тобой вот так, Роси! Что ни шаг – сразу же на землю! Как можно быть настолько неуклюжим? – ворчание, сопряженное недовольным пыхтением, в исполнении мальчишки, едва по росту уходящему выше отцовского колена, звучит забавно и комично. Но не для отчитываемого.       Росинант оторвал голову от щекочущей щеки травы и немного приподнялся на локтях, морща кончик носа и кривя уголки плотно сжатых губ. Из-под густой и длинной светлой челки не видно глаз, но это и не нужно, дабы понять, что еще пара мгновений – и скатится первая слеза. Старший из братьев тут же заметил перемену в настроении объекта своих нотаций и предательски подрагивающие плечи, стушевавшись и прекратив свой монолог. Вот чего он точно не переносил – так это слезы младшего, особенно, если они вызваны им собственноручно.       Дофламинго даже смутился на долю секунды, замерев с приоткрытым ртом:       – А-а-а, Роси, перестань! Прекрати! Ну, ну...! – будучи не любителем, как старший из братьев это охарактеризовывал, телячьих нежностей, мальчишка каждый раз терялся, как стоит успокаивать несуразного и через чур плаксивого младшего. У матери это получалось лучше. Или у отца на худой конец. У него же самого это выходило с переменным успехом: Роси был слишком неженкой, что ставило Доффи в тупик. Вот как с таким иметь дело? В разведку таких не берут!       Однако как бы Дофламинго ни бурчал на младшего, а Росинант все равно оставался его братом.       Глупым любимым братом.       Старший Донкихот пробормотал себе под нос, что «это точно в первый и последний раз» сквозь сомкнутые зубы, и приподнял брата за плечи, обхватывая и неловко обнимая.       – Все, все, Роси, прекращай! – пробухтел надутый наследник Хоминга, едва заметно румянясь в щеках. Может, не так уж подобные проявления любви и нежности и не нравились Дофламинго, но он привык в обратном твердо убеждать и себя, и окружающих. Хотя иногда создавалось впечатление, что родители в это не очень-то и верят, но тактично кивают с понимающим видом, мол, да-да, Доффи, ты у нас строгий, суровый и самодостаточный. И все еще ребенок.       Росинанта подобное положение дел не смущало. Любвеобильный, наивный и тактильный, он охотно обнимался с матерью, отцом, подставлял лоб, щеки и кончик носа для поцелуев и с не меньшим восторгом обнимал старшего брата при случае. Долго это не длилось – Дофламинго спешно отталкивал и отлеплял от себя второго Донкихота со словами, что ему это все не по душе и вовсе не сдалось. Младший к этому привык и лишь открыто добродушно улыбался: он-то знал, что Доффи не такой уж и вредный иногда, каким хочет казаться.       Обиженный вступающей с завидной периодичностью в драку землей под ногами притих, в последний раз всхлипнув и доверчиво прижавшись к сильному старшему.       Любимому, вызывающему уважение и простодушный детский восторг, старшему брату.

***

      Коммандер тряхнул головой, отгоняя от себя наваждение, и смахнул на подоконник пепел с тлеющей сигареты. Слишком задумался, отдав себя на растерзание тому солнечному дню. И зря.       Что было – прошло.       Изменился Дофламинго с годами. Изменился и он сам.       Джокер, плетущий подпольно сеть интриг и завоевывающий все большее влияние с каждым новым днем.       Коразон, исподтишка исполняющий свои обязанности правительственной шестеренки в системе Морского дозора и оправдывающий свое звание.       Каждый из братьев Донкихот выбрал свой жизненный путь.       На пути Росинанта нет места любви к старшему, которого он обязан остановить любой ценой. Иначе пострадают люди, еще больше людей – целое государство.       Вечер прошел незаметно, плавно перетекши в уютную ночь, мнимо спокойную и усыпляющую бдительность. Окурок давно потух, и Донкихот выбросил его в окно через плечо, удаляясь к выходу из своей комнаты. Будет не лишним проветриться и отвлечься от приступа ностальгии, пока все стихло. Коразон нацепил на нос солнцезащитные очки, словно подражая образу старшего и сильного главы семьи: его глаза сейчас слишком выразительные, и Росинант это знает. Вдруг он с кем-то столкнется в коридоре? Не хотелось бы, чтобы кто-либо мог мимолетно прочесть, что творится у «шута» пиратской семьи на душе.       В переплетении ходов базы темно. Редкие пятна теплого желтоватого света попадаются по мере продвижения вперед, но этого все еще недостаточно. Под подошвами туфель скрипят ссохшиеся доски от тяжелого шага.       Сквозь очки видно еще хуже. Каждый стык рискует стать роковым. Достаточно всего-то запнуться о него носком ботинка – младшему Донкихоту хватит и этой мелочи.       Или же запутаться в собственных длинных ногах.       Не удержав равновесия, Росинант по-птичьи взмахнул в воздухе руками, тщетно попытавшись ухватиться пальцами за воздух, и с оглушительным грохотом упал на спину по своей негласной неуклюжей традиции. Над ухом раздалась знакомая приближающаяся поступь.       – Фу-фу-фу, Роси, как можно быть таким неуклюжим, – Дофламинго растягивает гласные в усмешке. Необязательно смотреть брату в лицо – уголки рта старшего словно навечно замерли в широченной ухмылке. – Что за неряха, фу-фу-фу…       Встать самостоятельно Росинант не успел – сильная рука старшего подняла на ноги за шиворот одним махом. И на этом спасибо. Кивнув и дернув нервно плечом, Коразон спешно ушел в сторону выхода, не оборачиваясь на главу семьи, спинным мозгом чувствуя на себе взгляд.       Может, некоторые вещи все-таки не меняются.