В памяти осталась улыбка

      Росинант извлек из джинсов пачку сигарет с зажигалкой, сидя на леденящей снежной земле, и оперся спиной о сундук. Последняя блажь – перед финалом пьесы хочется отравить свои легкие напоследок. Кто знает, что там ждет за гранью. Вдруг в посмертии слишком плохой табак? Руки дрожат от мороза и слабости – сил у коммандера осталось не так уж и много, этот день оказался на редкость долгим и щедрым на события. На второе в особенности – впечатлений на всю оставшуюся смерть.       Дым привычно терпкий и горький, но младший Донкихот все равно закашлялся, словно в первый раз вдохнул сизый пар, и выронил изо рта сигарету – что ж, не больно-то и хотелось. Все-таки это уже действительно не столь значительные мелочи.       Дофламинго стоит неподвижно напротив. Возвышается всей своей могучей фигурой. Хотел бы Росинант сейчас видеть его взгляд, как обычно сокрытый за линзами малиновых очков. Наверное. А может, и нет. На лбу у старшего брата играют желваки – Джокер в гневе. Коразон лишь тихо усмехается своим туманным размышлениям и находит в себе последние силы, чтобы подняться на негнущиеся ноги и наставить дуло пистолета на главу семьи Донкихот в ответ. Момент истины наступил, время начало свой отсчет последних минут. Все слова уже были сказаны и услышаны, все карты раскрыты.       «Вот он я, Доффи, перед тобой, как на ладони. И я уже знаю, что ты сделаешь. С самого начала знаю».       – Оставь его! Ло теперь свободен! – дав волю своим эмоциям, Росинант, возможно, лишь тянет время перед выстрелом, желая оставить последнее слово за собой. Уже неважно, но младший Донкихот чувствует и знает, что должно еще прозвучать. Дофламинго кривит рот в злобе и раздражении – раскрывший свою личность дозорный осведомлен, что значит этот жест: терпение брата достигло своего мыслимого предела.       Словно в замедленной съемке младший из братьев видит, как дергается указательный палец руки, облаченной в кожаную перчатку, на курке; как лицо старшего Донкихота приобретает вновь собранное и высокомерно-отстраненное выражение – всем бы оставаться такими внешне спокойными, готовясь убить последнего своего кровного родственника. Хотя Росинант не уверен, что что-то сейчас бушует у Дофламинго в душе – старший в его глазах как был каким-то чудовищем с рождения, немыслимым образом уродившимся у таких добрых людей, как их почившие родители, так им и остался по прошествии лет, лишь в большей степени раскрыв свой потенциал. Но где-то на задворках сознания, отметая все разумные доводы, самолично приведенные и придуманные, Росинанту всегда хотелось верить, что что-то человеческое в брате осталось. Потому что, как бы он это ни отрицал, он все равно любил единственного выжившего члена своей семьи.       Росинант не может надавить на курок в свою очередь – это выше его сил. Да и терять, уже считай что, и нечего – морально Донкихот смирился с возможной обидой одного мальчишки за бессовестное вранье на всю его оставшуюся жизнь, которая, после всех событий, просто обязана быть долгой.       Слышишь ли ты это, жизнь? Достаточная цена за счастливый шанс почти выплачена.       Коммандер Морского дозора был уверен, что не только окутал ребенка своими чарами, дабы ни одна живая душа не услышала ни одного издаваемого мальчишкой звука, но и позаботился о том, чтобы у Ло не было шансов выбраться из своего укрытия, когда он все поймет. Юный Ди не дурак – он сообразит, в чем кроется правда, а в чем заключается ложь. Младший Донкихот ведь успел водрузить поверх одного сундука еще один, тяжеленный и массивный, – у ребенка на преодоление такой преграды точно нет физических сил, тем более у все еще слабого от болезни ребенка.       Но, очевидно, Росинант принял желаемое за действительное, решив, что сделал все, как и собирался, а по факту – забыл об одном пункте плана.       В этом его роковой промах.       Знакомая до боли детская фигура – слишком знакомая глазу – мелькнула в момент полета пули неожиданно до лишения дара речи и глубочайшего шока. Столь же замедленно, как секунду ранее, глаза Росинанта раскрылись шире, разомкнулись в немом крике губы.       Так не должно быть.       Так просто не имеет права, не обязано и не должно быть!       Конечно он не ожидал такого поворота событий. Даже мысли не допускал, что все может пойти настолько не так.       Конечно же не слышал, как мальчишка выскочил из деревянного сундука – бесшумный человек собственноручно лишил его какой-либо звучности, ради его же блага.       Росинант давно усвоил банальную истину: у фатума чувство юмора дурное.       Сейчас дурнее некуда – у него нет таких слов, чтобы описать и в полной мере передать свои потрясение и собирающийся в душе снежный ком эмоций.       Выбежавший на поле событий и принявший в себя первый выстрел Ло покачнулся, судорожно схватившись за место ранения, и упал на снег, прямо к ногам Росинанта. Дозорный тут же забыл, где находится, с кем находится и что сейчас происходит, опустив взгляд на тело ребенка на земле. На стремительно расплывающееся багрово-красное пятно крови на ткани одежды, на тяжелое и неспокойное дыхание, влажные дорожки на щеках, берущие свое начало от плотно зажмуренных глаз.       На гримасу боли и измученности на детском лице.       Глаза Росинанту застлала пелена гнева, ужаса, собственных слез и залепляющих комьев снега, поднятых в воздух порывом зимнего ветра, пробирающего до костей. Младший из братьев Донкихот никогда не умел ненавидеть: никого и ничто, обладая мягким нравом и добрым сердцем, будучи способным понять и простить почти любого. Но не в этот раз и не брата – родного и все еще любимого, до этого момента, брата.       Все внутренние предохранители оказались сорваны в один миг – никаких тормозов не осталось. Только искренние злоба и ненависть. Страх, смирение, готовность пожертвовать собой, только бы спасти дорогого сердцу человечка – все это отошло на задний план, уступая вязкому, темному и всепоглощающему. Дозорный ранее и полагать не мог, что в его душе может поселиться столь непроглядный мрак, но сейчас ему было не до размышлений о природе своих эмоций. Он размышлять и не мог.       Наплевав на все травмы, слабость, холод, болезненность любого лишнего движения, Росинант опустился на колени перед Ло и максимально осторожно, чтобы большего вреда не причинить, бережно поднял на руки детское тело, сразу же прижимая к себе и кутая в свою шубу от мороза, царящего на острове. Дофламинго, все это время бездействующий и наблюдавший с явными любопытством, наконец решил напомнить брату о себе и спустить с небес на землю. Чудо, что происходящее представление вызвало у старшего Донкихота интерес, который и заставил помедлить с дальнейшей расправой.       – Так вот куда ты его спрятал, Роси, фу-фу-фу, – неизменная усмешка в голосе брата заставила Росинанта ощутить только еще большую злобу по отношению к нему. Чудовище в человеческом обличии – дозорный столько раз убеждался в этом, но случившееся оказалось последней каплей. Коммандер принял вертикальное положение и поднял взгляд исподлобья на человека, которого до последнего считал своей семьей, не названной кровной семьей, желая для него возможности искупления всех прегрешений и прощения. До этой минуты.       Тонкая нить кровной связи, столькие годы надрывно дрожащая в душе Росинанта, оборвалась окончательно и бесповоротно, сделав Дофламинго в глазах младшего брата чужим. Абсолютно чужим представителем рода людского.       – Ло, ты не имеешь права умирать сейчас, слышишь?.. – Росинант глянул с болью в карих глазах, сквозящей во взгляде, на мальчишку в своих руках, прижимая тело ребенка ближе к себе, желая согреть, хоть и сам уже давно окоченел, ближе к сострадательному сердцу.       Коммандер вскинул твердой рукой свой пистолет и спустил курок, больше ни слова не говоря, больше ни на мгновение не сомневаясь в своих действиях, ибо времени на это не осталось – лимит уже исчерпан.       Дофламинго не так прост, чтобы позволить выстрелу себя достигнуть. Ни первому, ни второму, ни третьему. Все эти сцены самопожертвования, слова о высоком, твердые намерения оставить в живых не себя, но якобы близких так забавны по природе своей и такая потеха – можно убить наблюдением и участием несколько минут.       У Росинанта нет плана действий.       У Росинанта нет уверенности ни в чем, кроме двух вещей.       Ло не умрет. Ни за что. Дозорный костьми ляжет за его жизнь вновь.       Как и не умрет он сам, ибо снова еще не время, и пора заключить с жизнью и смертью новую сделку.