Sacrifice

      Вэй Ин нагло рассмеялся бы в лицо тому, кто сказал бы, что однажды Лань Ванцзи пойдет против своего ордена, брата и дяди ради того, чтобы заступиться за такого пропащего человека, как он. Когда старейшины Гусу Лань потребовали выдать им предателя для вынесения приговора и последующей казни, тот взбесился словно волк, защищающий свое, не подпуская никого ближе чем на несколько чжанов. Он ранил каждого, кто осмеливался подойти, а когда силы иссякли — выдвинул шокирующее требование.         — Я заберу Вэй Усяня в Облачные Глубины, где он будет заточен и отлучен от Темного Пути через очищение, а сам приму заслуженное наказание. Члены клана Вэнь должны остаться неприкосновенными. Если вы не согласны, достопочтенные старейшины, тогда вам придется убить нас обоих.         Произнеся эти слова чуть дрожащим, но не принимающим никаких возражений голосом, Второй Нефрит окинул ледяным взглядом всех присутствующих, а потом опустился на одно колено, склонив голову и опустив меч.         И главе ордена Лань не оставалось ничего другого, кроме как согласиться.  

***

        — Как мы можем пойти на такое? Это просто неслыханно!         — Старейшина Илина, этот демон, должен быть прилюдно казнен вместе с псами ордена Вэнь!         — Второй молодой господин Лань точно стал жертвой его темных фокусов…         Храм предков был заполнен старейшинами и самыми уважаемыми членами клана. Все они — около сорока человек — толпились в светлой просторной зале, перешептывались, возмущались, сплетничали, и никто в этот момент почему-то не удосужился вспомнить о правилах.         Заклинатель в кипенно-белых одеждах держал под стражей Вэй Усяня, которого привели в храм, дабы отступник воочию увидел последствия своих деяний. Не то чтобы он был согласен с условиями Лань Ванцзи, к тому же не оставалось никаких сомнений в том, что главы других орденов будут крайне недовольны действиями Гусу Лань, однако Вэй Ин знал: если бы его приговорили к смерти прямо там, в пещере, Ханьгуан-цзюнь защищал бы его до последнего вздоха, а этого не должно было случиться.         Никогда.         Поэтому сам он готов был принять любую участь, лишь бы доброму имени Лань Чжаня и его жизни ничего не угрожало. И без того уж слишком много людей пострадало от его рук и действий. Кроме того, какую бы расплату ему ни уготовили, Вэй Ин должен был быть уверен в том, что Вэни, ставшие ему настоящей семьей за те несколько лет, которые они прожили бок о бок на горе Луаньцзан, теперь будут в безопасности.         А еще, по правде говоря, он чертовски сильно хотел жить.           Но теперь Вэй Усянь в очередной раз вынужден был смотреть на то, как заступившийся за него человек совершенно незаслуженно выносит ужасные муки по его же вине, и это приносило давно разбитой вдребезги душе еще более невыразимые страдания.         Стоило Лань Цижэню дать отмашку, в зале тут же наступила гробовая тишина — только звуки дисциплинарного кнута, рассекающего сначала воздух, а потом уже кожу, неприятно хлестали по ушам всех присутствующих. Лань Чжань склонился перед алтарем, с каждым новым взмахом под собственные сдавленные стоны он опускался все ниже и ниже, будто какая-то невидимая сила придавливала его тело к полу, а на белой рубахе расцветали длинные кровавые полосы. Тридцать три — именно столько ударов ему предстояло выдержать, и Вэй Ин даже не хотел представлять, что останется от его спины после исполнения приговора. Он только смотрел на распластанную вздрагивающую фигуру сквозь мутную пелену, чувствуя, как по щекам неконтролируемым потоком текут горячие слезы, да молил всевозможных богов о милости и снисхождении.         Хотелось закричать, вырваться, ринуться вперед и прекратить это безумие, останавливало только лицо Лань Сичэня, в глазах которого влажным блеском отражалась безысходная боль. По собственному приказу ему приходилось калечить самого родного человека, только Цзэу-цзюнь не хуже Усяня понимал, что поступи он все же иначе, выдав Старейшину Илина на суд остальным великим кланам, и тогда сердце брата было бы навсегда разбито великой скорбью.         Когда все наконец закончилось, полуживого Лань Ванцзи подхватили под руки два адепта и под бдительным присмотром главы ордена вывели из храма предков. Вэй Ин успел лишь мельком взглянуть на Лань Чжаня, на короткое мгновение встретив его замутненный агонией взгляд. Вслед за ними зал покинули и все остальные.         — Вэй Усянь! — голос Лань Цижэня прогремел как гром среди ясного неба, отразившись от стен и потолка. — До этого самого момента за твои грехи расплачивались окружающие, но теперь настало время ответить и тебе за все свои злодеяния!         Следующие несколько дней в стенах минши четыре старейшины во главе с Цижэнем играли для Вэй Ина «Песнь Очищения». Мелодия должна была освободить его меридианы от остатков темной энергии, но почему-то приносила только грызущую изнутри боль. По прошествии пяти дней, когда ритуал был завершен, на его коже поверх всех трех даньтяней специальным церемониальным ножом вырезали сдерживающие символы — внизу живота, на солнечном сплетении и затылке, — чтобы окончательно запечатать духовные каналы и предотвратить любое использование ци, а на шестой — беспощадно остригли длинные густые волосы до подбородка. Это не было самым ужасным наказанием, однако именно оно заставило сердце Вэй Усяня тихонько заныть.         По завершении всех ритуалов его заточили в небольшом домике на самой окраине Облачных Глубин, со всех сторон окруженном фиолетовыми горечавками. Теперь, когда Вэй Ин в полной мере стал обычным смертным, все телесные повреждения заживали так же медленно, как и у простых людей. Глубокие порезы, оставленные серебряным кинжалом, постоянно кровоточили и не хотели затягиваться, а рана на боку успела загноиться, потому что до сих пор ее никто не лечил. Несколько недель он пребывал в полубессознательном состоянии, мучаясь лихорадкой, вызванной воспалением легкого, пока местный лекарь пытался исцелить истощенное тело, лишенное всех сил, от хвори. Через месяц, когда сознание прояснилось и Вэй Ин смог самостоятельно подняться с постели, он с ужасом понял, что не ощущает ничего. За время болезни символы, некрасивыми шрамами въевшиеся в кожу, окончательно обрубили его связь с энергией, невидимыми нитями пронизывающей всю Вселенную.         Внутри теперь поселилась зияющая, бездонная пустота.         Мир, который раньше пестрил яркими, сочными красками, превратился в тусклое подобие прежнего разнообразия, звуки доносились словно бы из-под толщи воды — находясь в доме, он не мог уловить даже шороха травы с улицы, — а вкусы и запахи практически утратили свою былую насыщенность. Усяню чудилось, что он одновременно оглох и ослеп, лишившись всех своих органов чувств. Неужели… неужели все люди, не ступившие на путь совершенствования, воспринимали окружающий мир вот так?         Эта новая жестокая реальность загнала его в глубокую депрессию на долгие месяцы, превратившиеся в беспробудный ночной кошмар, от которого невозможно было очнуться. Происходящее казалось хуже любых физических увечий.         Хуже даже самой смерти.         Большую часть времени Вэй Ин проводил в забытьи сновидений, где мир по-прежнему был почти таким же полноценным как раньше, где можно было скрыться от действительности, а когда заснуть уже не получалось — погружался в чтение свитков и книг, что изредка приносили послушники ордена. Выходить из дома ему не разрешалось, поэтому лишь это давало Вэй Ину крохотную возможность выбраться за пределы его тесной, скудно обставленной темницы, ненадолго избавляя от тяжелых дум.         На исходе шестого или седьмого месяца заключения — он давно потерял счет времени — пришел Лань Сичэнь.         — Господин Вэй.         За чтением книги Вэй Ин не услышал звука открывающейся двери. Он резко вскинул голову, посмотрев на гостя, и коротко улыбнулся, признав в нем главу клана.         — Цзэу-цзюнь, какой неожиданный сюрприз, — в голосе не было издевки, только искреннее удивление.         При виде чужого лица брови Сичэня очень знакомо нахмурились. Вэй Ин слишком давно не видел своего отражения, однако прекрасно понимал, что выглядит, скорее, как тень самого себя: кожа от отсутствия солнечного света приобрела серый оттенок, глаза, обрамленные глубокими тенями, потускнели и запали, а некогда роскошная копна волос, успевшая уже немного отрасти, больше напоминала разворошенное сухое гнездо. Поэтому, заметив замешательство главы, Усянь тактично промолчал, не желая еще более смущать своего гостя.         — Не хотите прогуляться? — любезно предложил Лань Сичэнь, наконец вернув лицу доброжелательность.         Прежний Вэй Ин с удовольствием разразился бы сарказмом, однако больше шутить и дурачиться ему не хотелось. Казалось, что вместе с силой канул в лету и его необузданный веселый нрав.         — С удовольствием, — он аккуратно закрыл книгу и положил ее поверх стопки уже ранее прочитанных.         Яркий солнечный свет, болезненно ударивший по отвыкшим глазам, и свежий ветер, приятным холодком забравшийся в волосы и под одежду, на несколько секунд заставили Вэй Усяня почувствовать себя живым. В воздухе витал приятный аромат зацветающих растений — весна стремительно вступала в свои права, пробуждая природу от глубокой зимней спячки.         Они неспешно шли по вымощенной камнями дорожке в полном молчании. Лань Сичэнь позволял Вэй Ину насладиться миром, представляя, как сильно, должно быть, тот соскучился по свободе, проведя больше полугода в полном заточении. Воспоминания о матери щемящей тоской тут же отозвались в его груди, и он поспешил отогнать их прочь, вежливо заговорив:         — Господин Вэй, я пришел, чтобы сообщить несколько новостей.         Эйфория от мощного потока ощущений, хлынувших на Вэй Ина со всех сторон, накрыла его с головой, поэтому он не сразу отреагировал на обращение. Набрав в легкие побольше свежего воздуха, сладко пахнущего распустившимися цветками абрикоса, в изобилии растущего на территории Облачных Глубин, он посмотрел на Сичэня в немой просьбе продолжать.         — Орден Байхэ Цао с запада оказал нам честь и согласился принять семью Вэнь у себя.         Прозвучавшие слова заставили сердце Вэй Ина забиться быстрее. Он знал, что после его заточения Вэни находились в Ланьлине в качестве военных пленных, но о дальнейшей их судьбе ему было ровным счетом ничего неизвестно.         — Им выделили небольшой клочок земли для постройки деревни и возделывания полей, гарантировав полную безопасность, — продолжил Лань Сичэнь, смотря прямо перед собой. — Они отбыли из Ланьлина неделю назад и, вероятнее всего, уже прибыли на место.         Безграничное облегчение затопило Усяня с головой. После всего, что им пришлось пережить, чем они вынуждены были пожертвовать, эти люди, в конце концов, заслужили мирное небо над головой.         Ошеломленный такой новостью, Вэй Ин сперва даже не смог выдавить из себя ни единого слова, но глава ордена так и не дал ему времени опомниться.         — Также я отдал распоряжение о частичном освобождении, поэтому с сегодняшнего дня Вам разрешено передвигаться по Облачным Глубинам, за исключением территории учебного корпуса, — взглянув на собеседника, Сичэнь мягко улыбнулся. — Молодому господину необходимо регулярно дышать свежим воздухом.         Вэй Ин не сомневался в том, что никому не было дела до его благополучия и благополучия Вэней, однако Лань Сичэнь всегда славился человеколюбием и особенно сильно развитым чувством справедливости, поэтому от начала и до конца это была определенно только его инициатива. Остановившись, Вэй Усянь свел руки перед собой с намерением совершить низкий поклон.         — Цзэу-цзюнь, примите мою…         — Господин Вэй, не стоит благодарности, — Первый Нефрит клана Лань подхватил его за предплечья, не позволяя опуститься. — Я сделал все это не ради того, чтобы кто-то одобрил мои решения. Просто так было правильно.         То, что этот человек являлся главой своего ордена, давало Гусу Лань огромное превосходство. С братом они были очень похожи, однако Сичэнь отличался невероятной проницательностью и открытостью, что позволяло ему практически в любых ситуациях добиваться преимущества, вне зависимости от своего положения в той или иной обстановке.         — Но почему Вы помогаете?         — А разве не должен? — Лань Хуань снова улыбнулся, возобновив шаг. — Я понимаю, по какой причине Вы избрали Путь Тьмы, и не мне осуждать такое решение, ведь Вы всего лишь хотели защитить тех, кто Вам дорог. Это заслуживает уважения.         — Вы знаете о моем Ядре?.. — тело Вэй Ина пробрала дрожь. То ли от холодного ветра — в последнее время он постоянно мерз, — то ли от внезапно нахлынувшего на него страха.         — Брат рассказал мне, — спокойно ответил Лань Сичэнь. Явственное волнение в чужом голосе не укрылось от его чуткого внимания, а потому глава поспешил заверить: — Я не стану говорить об этом с господином Цзяном. Однажды, возможно, Вы сами сможете поведать ему всю правду.           Впереди замаячили три невысоких фигуры в траурных ученических одеяниях. Когда они поравнялись, юные послушники почтительно поклонились Цзэу-цзюню, после чего окинули человека в черном косыми, слегка испуганными взглядами и поторопились удалиться.         Немного помолчав, Вэй Ин тихо спросил:         — Как Лань Чжань?         — Раны от дисциплинарного кнута очень плохо поддаются заживлению, — Лань Сичэнь тяжко вздохнул — думы о брате расстраивали его, оставляя мрачный отпечаток на красивом лице. — Ванцзи придется научиться жить с ними и заново осваивать все то, что раньше давалось ему с такой легкостью.         В груди болезненно сжалось.           — Я не хотел, чтобы он пострадал…         — Порой любовь заставляет нас идти на большие жертвы.         У Вэй Усяня сперло дыхание. Он скучал по Лань Чжаню. Скучал так сильно, что в особенно плохие дни просыпался, глуша надрывные всхлипы в сгибе локтя. Тоска съедала изнутри, но чувство это было самым ярким из того, что наполняло вереницу серых, безжизненных дней, бесконечно тянущихся друг за другом, как патока, и только оно не давало ему окончательно сойти с ума.         — Брат когда-нибудь говорил, кто жил здесь до Вас?         Они сделали большой круг и сейчас вновь очутились перед домиком из светлой древесины. Горечавки в это время года не цвели, поэтому он казался совсем одиноким без ярких цветков, отражающих глубокую небесную синеву. Горы вдалеке постепенно темнели, утопая в вечерней сизой дымке, на землю опускался густой туман, а воздух стал холоднее — приближался вечер.           Вэй Ин отрицательно покачал головой. Его поражало, насколько сильно так похожие внешне родные братья отличались друг от друга по характеру. Лань Сичэнь любил вести беседы, нередко говоря и за Ванцзи, поскольку всегда безошибочно понимал, что у него на душе, даже если снаружи тот оставался полностью равнодушным. Наверное, и сейчас он был уверен в том, что Лань Чжань хотел бы, чтобы Вэй Усянь знал историю этого места.         — Когда отец встретил нашу мать, он влюбился в нее с первого взгляда. Она не ответила ему взаимностью, — тон главы был беспристрастным, тем не менее едва заметная горечь все равно угадывалась в его голосе. — Но она убила одного из старейшин клана, и тогда отец забрал ее в Облачные Глубины, женился, после чего заточил в этом доме, а сам предался уединенной медитации на долгие годы.           В горле встал тяжелый ком. Вэй Ин украдкой взглянул на Сичэня: в глазах Первого Нефрита читалась застарелая печаль.         — У него не было сил простить ее, и в то же время отец не мог допустить, чтобы его любимую женщину лишили жизни из мести.         Цзэу-цзюнь обернулся, с надеждой посмотрел на Усяня.         — Пожалуйста, господин Вэй, не вините брата за его решение. Он посчитал, что это лучший вариант из возможных, чтобы спасти Вас.         — Я… — Вэй Ин с трудом сглотнул. — Я понимаю.         Лань Сичэнь на мгновение прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Между ними ненадолго повисла задумчивая тишина, которую вскоре он поспешил прервать.         — На этом я вынужден Вас покинуть. Прощу прощения, что утомил лишними подробностями, — глава ордена смущенно улыбнулся. — Если Вам что-то понадобится — я всегда буду рад помочь.         Коротко поклонившись друг другу, они разошлись по разные стороны.         На улице стремительно холодало, но Вэй Ин не хотел возвращаться в дом, стены которого ему настолько осточертели, что впору было взвыть. Прихватив из своей комнаты теплый плащ, он накинул его на плечи и поплелся по дорожке в неизвестном направлении. Мысли, словно раздражающие мухи, роились у него в голове и не позволяли сосредоточиться, эмоции проливными дождями накатывали одна за другой, увлажняя почву, на которой уже давно ничего не всходило. В душе робко заколыхался росточек тихой радости — за людей, которых он защищал и которые наконец-то обрели новый дом, — но стоило этому чувству немного усилиться, его тут же перебивала тревога. Рассказ Сичэня о матери глубоко тронул Вэй Усяня, задев внутри что-то очень личное, знакомое.         Дети часто повторяют ошибки своих родителей, но был ли поступок Цинхэн-цзюня неправильным, если благодаря этому на свет появились два благородных Нефрита? Однако, пойдя по стопам своего отца, Лань Чжань обрек себя на еще большие страдания, и Вэй Ин не знал, подарит ли им судьба хоть еще одну возможность разделить радость встречи. С каждым днем тоска завладевала его сердцем все сильнее, а волнение за Ванцзи не давало покоя. Отрешится ли тот от всего мира, как сделал однажды его отец, или найдет в себе силы переступить через тяжесть вины перед своим орденом, чтобы начать жизнь заново?             Терзаемый догадками и сомнениями, спустя некоторое время Вэй Ин понял, что окончательно продрог до костей. Над головой светил яркий полумесяц, вода в пруду подернулась ледяной коркой, что говорило о еще не ушедших заморозках. Он поглубже закутался в плащ и побрел обратно к дому, опасаясь простудиться.       Постель быстро согрела его тело, но Вэй Усянь еще долго возился под одеялом, прежде чем провалиться в крепкий сон, спровоцированный усталостью от долгой вечерней прогулки.