Принять

Ярость. Дикая, всепоглощающая, огненная клокочет у Ричарда в теле, поджигает его нутро, ворочается в его груди, пытаясь пробиться сквозь ребра так, что герцогу Окделлу приходится прикладывать физическое услилие, чтобы не дать ей волю. Каждый шаг по направлению к этому человеку кажется непреодолимым, собственное тело ощущается неподъемным грузом, желание всыпать по первое число возрастает в геометрической прогрессии. И как только посмел заявиться сюда, как только наглости наскреб! Хотя, тут же осаждает он себя, как раз таки наглости Ворону не занимать. От него стоило в ближайшее время ждать какой-то эксцентричной выходки, в ответ на ту отповедь Ричарда в королевском саду. И вот не оставит же в покое! Ричард останавливается прямо напротив Алвы, быстро смотрит в глаза и с учтивостью, которая стоит ему огромных усилий, отвешивает предписанный этикетом поклон. Точно такой же, подчеркнуто вежливый и неглубокий, делает Алва. Он ухмыляется, так ухмыляется, что у Ричарда почти не остается мужества, чтобы не указать ему на выход. Успокойся, увещевает себя Дикон, Первых Маршалов нельзя выставлять за дверь, особенно если ты опальный герцог, даже если и очень хочется. Он собирает все свои внутренние переживания в кулак и посылает улыбку новому гостю. - Мое почтение, герцог Алва. Для нас огромная честь, что вы посетили наш скромный дом. Ричард уверен, что держит лицо вполне себе сносно, но Алва расцветает еще более довольной ухмылкой. - Не мог пропустить такое событие, все же имею честь знать молодую госпожу с ее детства. Еще раз поздравляю,- маршал посылает Айри кивок,- и прошу у вас прощения за свое опоздание,- договаривает он уже Дикону. Ричард кивает и указывает в сторону дверей, ведущих в сад. - Вы пропустили танцы и ужин, но попробовать торт и насладиться беседой еще успеете. Прошу,- он оборачивается к застывшим в любопытстве гостям и улыбается настолько дружелюбно, насколько вообще способен,- давайте переместимся в сад. Погода чудесная и скоро велят подавать сладости. Ричард слышит смешок себе в спину, тихий и незаметный, адресованный только ему. Он уверяет себя, что не собирается чувствовать стыд и шагом, который очень легко можно оценить, как бегство, подходит к Айрис и, почти силком заставляя опереться на свой локоть, провожает всех к дверям. А чужие глаза насмешливые до того, что хочется просто взять их обладателя за грудки и, хорошенько встряхнув, проорать этой наглой кэналлийской роже пару-тройку крепких надорских ругательств. Приснопамятная ярость преследует Ричарда, как плохой прознатчик, по пятам, все то время, что гости, оправившиеся от первого шока, продолжают чесать языками под аккомпанемент хорошей музыки уже в саду, пока там же поедают торт, пока стрелки часов неохотно отсчитывают будто замедлившееся время, пока Дик выпроваживает-таки гостей к выходу и пока выслушивает уже почти у ворот поздравления, заверения в крепкой дружбе и пожелания долголетия хозяевам поместья и этого праздника в частности. Ричард готов был начать проклинать всех этих людей самыми страшными надорскими проклятиями, однако все обошлось. А разговор с Алвой будет аукаться Ричарду в кошмарах, как минимум до конца круга Скал, если не дольше.

***

Ярость не отпускает его и в кабинете, она решила немного притаиться, но никуда не исчезла и это очень даже хорошо, потому что нахождение рядом с Алвой наедине в замкнутом пространстве всегда лишало его возможности здраво мыслить. - Вина или шадди не предлагаю, потому что вам и так скоро уходить. Ни к чему зазря переводить продукты. Перейдем к сути: что стало целью вашего визита? Рокэ улыбается в соседнем кресле и выглядит в нем так органично и знакомо, будто не прошло месяцев агонии и неверия, будто бы Дик и не пытался вытащить его силками из своей жизни. Ему казалось, что все вышло, но сейчас, смотря на этого человека и все еще помня значение каждого залома его брови, Ричард понимает, что ошибался. - Я ведь уже сказал. Я пришел поздравить герцогиню Айрис. Ричард делает глубокий вдох и вперяет взгляд в лицо Алвы. - Рокэ. Просто скажи, что хотел и выметайся из этого дома. Я не в состоянии играть в игру "проверим, кто дольше останется вежливым и поймает ызарга за хвост". Признаю, я проиграл. Так что просто просвети меня уже, что тебя привело сюда, и дай мне выпроводить тебя, как дорогого гостя. Маршал проходится по его фигуре оценивающим взглядом, и на пару мгновений Ричард замечает в нем искорки тепла и узнавания, но конечно же, конечно, это игры уставшего разума, выдающего желаемое за действительное. Смех Алвы отскакивает от позолоченных стен. - Ты как всегда прямой, как палка, но именно это меня в тебе и привлекает. Отставим формальности значит? - Верно,- произносит Ричард, игнорируя теплый укол в районе живота от слов про привлекательность. - Я пришел прояснить то недоразумение, случившееся в дворцовом парке. Мы оба явно погорячились, и я решил, что стоит дать нам обоим немного времени, чтобы все передумать, во всем разобраться и поговорить уже на трезвую голову. Как считаешь? Ох, знал бы он, насколько у Дикона горячо в груди сейчас, он бы повременил с такими заявлениями. - Считаю, что все, что хотел, высказал тебе еще в ту ночь. Мы больше не будем касаться этой темы. И, серьезно, Рокэ, успокоиться? Ты намеревался остудить мой пыл, заявившись в мой дом без предупреждения, посередине празднества, при огромной толпе народа, перед которой я не смогу дать тебе хорошего напутственного пинка? Серьезно? Алва издает смешок. - Ну, может мой план состоял в том, чтобы задержаться здесь дольше, чем пара секунд, которые нужны тебе для разгона перед этим самым пинком. - Опять играешь в игры?- ярость внутри ричардовой груди тихонько показывает нос. - А без них ты бы впустил меня сюда?- Рокэ бросает скептический взгляд и, натыкаясь на чужую бессильную злость, понимает свою правоту,- Вот видишь. С тобой невозможно иметь дело, не применяя грязные методы. Ричард давит в зародыше чувство нежности, появляющееся от осознания, насколько этот их разговор похож на прошлые, прошедшие, кажется, уже целый круг назад, такими беззаботными они были. - Возможно стоило уважить мой выбор и не заявляться больше сюда. Рокэ возвел горе очи и едва слышно вздохнул. - Ричард, я.. - Нет уж,- Дик упрямо мотает головой,- я не буду этого слушать и не дам тебе ничего сказать. Хватит. Так всегда происходило - ты прокалывался, донимал меня душещипательными речами, и я забывал все свои обиды. И так по кругу. Нет уж,- безапелляционно выдает Ричард. - И что, не дашь мне и слова вставить в свое оправдание? - Не дам. Тем паче, что они мне не нужны. Усмешка Алвы становится злой. - Собираешься теперь жалеть себя бедненького, брошенного и преданного мальчишку, параллельно лелея свою обиду, как маленькие детки, ревущие над разбитыми коленками? Сожмешь ее теперь в кулачок и будешь капризничать: "не хочу, не буду, обидели."? У Ричарда перед глазами встает красная пелена и он подскакивает на ноги, будто заведенный. Ярость, копившаяся в нем по капле весь вечер и все эти беспокойные месяцы, наконец находит для себя выход. И как же кошкин Алва так хорошо его знает, ведь специально же все это говорит, Дик уверен, что специально, чтобы вывести, чтобы отпустило, чтобы был диалог, и даже это знание не удерживает Дикона от бешенства. - Замолчи! Замолчи и выметайся из этого дома, сейчас же, ты, кошкин провокатор. Ждать от тебя чего-то нормального и человеческого совершенно бесполезно, а я, идиот, еще во что-то там верю и надеюсь. Пытаешься мной манипулировать, добиваешься каких-то реакций, думаешь, что знаешь меня лучше всех, вот только за все эти года так ничего и не понял! Извинения, Алва, извинения, обыкновенные и тривиальные, вот, что было нужно. Но ты, Леворукий бы тебя побрал, дергаешь за какие-то ниточки, пытаешься до чего-то довести, так наслаждайся! Я тебя презираю, презираю, слышишь, и не за то даже, что ты убийца моего брата, нет, а за то, что ты в людях видишь фигуры на шахматной доске, считаешь себя самым проницательным игроком, но вот только жизнь так не работает! Люди - не неодушевленные предметы, послушные тебе. Я не деревяшка на твоем игорном поле, понятно! Я человек, Леворукий тебя побери, живой из плоти и крови, и ты каждый раз будто забавляешься, умудряясь ударить исподтишка, проверить, как сильно можно пнуть собаку, прежде, чем она перестанет, как послушный болванчик, возвращаться. И это больно, Алва! Ричард дышит заполошно, а внутри все будто бы кровит от того, как все имеющиеся в наличии ранки вскрыли, словно ножом. И для этого хватило лишь одной его фразы! Ричард чувствует ненависть, ослепляющую, глухую, огромную, лишь от осознания, насколько много влияния этот человек имеет на него, и как легко он этому самому влиянию поддается. - Легче?- спрашивает Алва с непроницаемым лицом. - Нихрена. Веришь?- Ричард устремляет злобный взгляд прямо на маршала,- Нихрена не легче. Рокэ на секунду прикрывает глаза и делает глубокий вдох, будто бы перед прыжком в воду. Открывает же их уже другой человек, с которого слетела вся шелуха и бравада, человек из их общей прошлой жизни, генерал Юга Рокэ Алва, Росио, во время первой их совместной кампании объясняющий, как ориентрироваться в пространстве, любящий зарываться ему в волосы пальцами по поводу и без, играющий самые нежные песни на гитаре и признающийся ему в любви перебором струн. Дикон не выдерживает, не выдерживает, и что-то внутри рвется, с треском, с оглушительным грохотом, таким, что заложило уши, а в них лишь собственное, ускоренно бъющееся в груди сердце. И даже сквозь пелену этих звуков Ричард слышит. - Ты нужен мне,- Алва звучит, как человек, приговоривший себя к казни, глухо и убежденно. Ричард зажмуривается. - Нет. - Нужен,- произносят с нажимом, желая достучаться, уверить. - Перестань,- губы его не слушаются, заплетается язык, и в горле першит. Ричард бледнеет, краска сходит с его лица. Глаз он не открывает. - Ричард. Посмотри на меня,- и снова, снова он звучит, как Росио, его милый-милый Росио, синеглазый и прекрасный, мягко прижимающий его к себе Росио. -Нет. Нет, нет, нет, перестань. Перестань,- Ричард мотает головой из стороны в сторону для пущего эффекта. На его плечи опускаются чужие изящные сильные ладони, унизанные перстнями. - Ричард.- и голос его такой, что Дик вмиг распахивает глаза,- Ты мне нужен. Всегда был. То, что случилось ничего не изменило. Ничего, слышишь? Чужие руки ненавязчиво подбираются к шее, начинают поглаживать тонкую кожу за челюстью. Не забыл. - Для тебя может и не изменило, но для меня это не так. Я не могу. - Врешь,- лицо Алвы каким-то образом оказывается прямо рядом с его ухом, обдавая горячим шепотом, а рука зарывается в русые вихры на затылке и чуть тянет. - Алва. Перестань сейчас же,- Ричард чуть ведет головой в сторону, но им обоим известно, что это всего лишь напускная бравада, которую герцогу Окделлу, еще не ушедшему под знающими руками, уступая место Рико, диктует его гордость. - Bueno mío,- поцелуй опаляет щеку, и Ричард напрягается еще больше, чем был до этого. - Рокэ,- голос звучит твердо, Дик одним движением отстраняет от себя Алву и заглядывает ему в глаза. Синие-синие, совсем как море Кэналлоа, как кобальтовая краска в баночке у сестры, как драгоценные стекляшки, вплетенные в прически придворных дам. Нет, нет, еще синее, еще ярче. - Я скучал,- Алва, не отрывая взгляда от глаз Дика, трется щекой об его руку, которой он придерживает маршала за плечи. Когда щеки сменяются губами и языком, Дикон не выдерживает и отпускает его, немым жестом позволяя все дальнейшее бывшему любовнику. Хотя бывшему ли...? Алва перекидывает ногу через Ричарда и присаживается на его колени, одна ладонь тянет за волосы, заставляя запрокинуть голову, другая скользит по плечам и груди, Рокэ начинает ерзать вверх вниз и тереться о пах Ричарда. Дик не сдерживает вскрик, обвивает руками стройную фигуру Алвы, сжимает бедра, проходится по спине, зарывается в волосы. Вспышки молний проносятся у него под кожей от каждого заполошного вздоха, от чужих пальцев, от знакомого ощущения веса на собственных коленях и гибкого тела, идеально ложащегося в руки. Частички пазла встали на место. Рокэ прижимается особо сильно, ловит  обеими руками голову Ричарда, обхватывсет ладонями черепушку и заставляет смотреть себе прямо в глаза. Они замирают так на мгновение, кажущееся целой вечностью. - Ты мне нужен,- выдыхает Росио ему в губы, и у Дика нет больше сил терпеть, лелеять обиды, мыслить здраво или считывать в чужих словах подтекст и манипуляции. Он зажмуривается и целует Рокэ, глубоко, жарко, так, что стукаются друг о друга зубы, и слюна оказывается на подбородке. Дик ловит пальцами челюсть Алвы, притискивает к себе еще ближе, сжимает, трогает, впитывает и чувствует, как оцепенение, сковавшее его грудь, постепенно тает, стекает по его ребрам нежностью прямо к ногам этого невозможного человека. Тяжесть, о которой Дик даже не подозревал, пока чужие руки не стряхнули ее с него, уходит, и вновь дышать полной грудью так радостно, звонко и приятно, что Ричард не выдерживает и смеется вслух, прямо в губы Рокэ. - Rogor momnatrebixar, arc me vicodi, rom ase dzaan ar mxopnidi. Алва улыбается словам, произнесенным в губы, хоть не понимает ни кошки. - А я и забыл, как горячо ты звучишь, когда говоришь на родном диалекте, querido mío. Ричард издает смешок и подхватывает Алву под бедра, неся в сторону спальни. - Помнится, ты как-то мне сказал, что кресла не предназначены для любви,- Ричард смотрит чуть насмешливо, возвращая маршалу давние слова, и прикусывает чужую губу. Рокэ крепко обхватывает его за пояс и продолжает целовать, параллельно пытаясь раздеть его и раздеться самому, чертыхаясь сквозь зубы на своем кэннали. По дороге к спальне Рокэ успел пощупать спиной большую часть стен, уронить ногой вазу и оставить за собой след из парочки оторванных пуговиц, чьих именно, Ричард не особо следил. Он пинает дверь спальни ногой и под смех Рокэ кидает того на кровать. Перина настолько мягкая, что Алва моментально в ней утопает, фыркая, пытается выпутаться, попутно освобождая себя от одежды. Дик со своим простеньким камзолом справляется не в пример быстрее, нежели Алва, склонный к щегольским выходкам и напяливший на себя огромное количество многослойной ткани, гори она вся в Закатном Пламени. Ричард помогает вытряхнуть кэналлийца из собственной одежды и принимается выцеловывать чужую шею, ключицы, грудь, живот, щеки, все, что подворачивается первым. От Рокэ пахнет точно так, как Дикон запомнил: морем, морисским жгучим перцем и благовониями, у Дика в груди приятно покалывает и печет от этого узнавания, от ощущения родного тепла и тела, от алвовских вздохов-вскриков. - Chemi,- шепчет он в чужой живот, чуть прикусывая кожу. - Разговаривай на талиг, северный варвар, я же ничего не понимаю!- пальцы ловят его за волосы и заставляют посмотреть в недовольные синие глаза их владельца. - Ты же говорил тебе нравится,- Дик лукаво усмехается, разглядывая встрепанного, раскрасневшегося, зацелованного Алву, ошалело взирающего на него. - Я хочу понимать комплименты, отпущенные в мой адрес,- пальцы сжимаются чуть сильнее, а потом его не больно тянут вверх, ближе к себе, и руки обвивают ричардову спину. У Дика из самой груди вырывается веселый смех и он, шутливо прикусывая кожу на щеках у Рокэ, фыркает тому в ухо: - Хотите потешить свое самолюбие, господин Первый Маршал? - Хочу,- с достоинством подтверждает Рокэ и неуловимо-стремительным движением переворачивает их и седлает диковы бедра. Взгляд его хитрый-хитрый, жаждущий и нетерпеливый, и Ричард в нем без труда читает и узнает горечь от разлуки и радость новой близости. Дика отчего-то пронимает этот взгляд и то знание, которое вложил ему в руки Алва, пусть невольно, пусть сам того не желая, но ведь от этого уже никуда не деться. От нас, понимает Ричард, мне никогда не скрыться от нас, нашей истории и наших знаний. И осмысление этого поселяет в его сердце еще один неподъемный камень, в придачу ко всем остальным, покоящимся там. -Не отвлекайся,lindo,-шепчет Рокэ, как всегда прекрасно чувствуя его, и утешающе гладит по щеке кончиками пальцев. А потом было горячо, горячее, чем когда-либо до, и нежно, и яростно, и так хорошо, что из головы Ричарда ушла какая-либо связная мысль. Алва, растянутый, смазанный, расцелованный до самой крайности, смотрелся идеально, совершенно прекрасно, верхом на нем, Диконе, отпустивший себя, властный, развязный, контролирующий ситуацию в любом положении, в каком бы они не оказались. Такой знакомый и в то же время неизведанный. Ричард отдает власть над собой, отпускает самого себя и просто существует в этом моменте, в своих эмоциях, внутри своих ощущений и этих прекрасных, глубоко-синих глаз. У Ричарда не остается сил себя сдерживать, думать, анализировать, навешивать чему-то совершенно ненужные ярлыки. Есть он, а есть Рокэ, Росио, его милый, властный, ненасытный, совершенно, кошки его задери, прекрасный, Алва. - ¿Cómo lo extrañé, querido Rico, cómo lo extrañé? ,- Алва частит, запинается, звучит заполошно, и Дик не хочет разбираться в значении слов, лишь притягивает Рокэ ближе, сжимает чужие бедра и резко подается вперед. У Алвы вырывается удивленный вскрик. Дик подается еще. Рокэ выдает ему стон. Долгожданный, полузабытый в памяти, тот, которого ему так не хватало. И все становится быстрым, яростным, нетерпеливым, и Ричард старается угнаться за стремительным маршалом, который, кажется, сейчас погружен в ту же игру, что и Дикон. - Посмотри на меня,- произносит Алва и Ричард моментально поднимает взгляд. Глаза у Рокэ синие-синие, почти что черные, как море в ночи, ему нужно совсем немножко, всего парочка движений. Ричард делает несколько особо сильных толчков, после чего Рокэ весь застывает, вытягивается в струнку и с утробным рычанием заканчивает себе на живот. Ричарду требуется лишь пара движений собственной ладони. Они тяжело, заполошно дышат, и Дик неосознанным, рефлекторным движением притягивает Алву к себе и устраивает чужую голову на своем плече. Руки Рокэ обвиваются вокруг его торса, он почесывает лоб об грудь Дика, закидывает на него ногу и, с удобством устроившись, прикрывает глаза. - Mío,- шепчет Алва. Ричард обнимает его, чуть поглаживая спину кончиками пальцев, вдыхает запах благовоний и мориского перца, слушает чужое спокойное дыхание и его накрывает странная нега, мерная и неторопливая. Все его существо расслабляется и наполняется чем-то светлым, нескончаемым и неотвратимым, как восход солнца над густыми макушками деревьев в надорских лесах. И свету этому нет конца. Леворукий все побери, вот оно, то самое чувство, которому нет названия, то из-за которого Дик навечно повязан с Рокэ Алвой. И в эту ночь, здесь и сейчас, Ричард совсем не против.