Принять

После той ночи не изменилось ничего и неуловимо изменилось все. Дом полнился прознатчиками, счета из Надора насылали головную боль, слуги были по-прежнему расторопны, Айри взволнованна и совсем не влюблена, а сам Ричард оставался зол. Однако к злости с того самого дня примешалось что-то еще, то, что было там всегда, но дало о себе знать только сейчас. Ричард проявляет чудеса безразличия, успешно игнорируя все то, что может привнести в его жизнь еще больший раздрай. С недавних пор, "не придавать значения", становится девизом Дика, который успешно помогает ему не сойти с ума. Герцог Алва с завидной частотой посещает особняк Окделлов, сам Ричард чуть реже бывает в доме на улице Мимоз, они пьют вино, мало разговаривают, много целуются и не встречают рассветы в одной кровати. Это что-то вроде негласного договора: не касаться той самой темы, не вести разговоров о чувствах, не спать вместе, в смысле более духовном, нежели физическом. Правила удается соблюдать. Герцог Алва теперь уже точно господин Первый Маршал, его новое звание обрастает теперь образом, перестает быть абстрактным понятием, все изменилось и не стало проще. После той ночи Ричард не замечал в нем Росио. Герцог шутлив, язвителен, насмешлив, все так же хороший и внимательный любовник, все так же носит свои маски даже в постели. Ричарду совсем не обидно. Он и сам, по правде сказать, не полностью откровенен, часто бывает нахмурен и молчалив, но Алву, вроде как, все устраивает. А они все притягиваются друг к другу, неизбежно и неотвратимо, однако оба предпочитают не замечать. К Ричарду в комнату стучится слуга с тазиком для умывания, в окно льется солнечный свет, снега в столице оттаяли, началась весна. Дик со вздохом встает с кровати. В груди ворочается какое-то тревожное, тянущее ощущение. Грядут перемены.

***

Особняк Ворона ровно такой, каким Дик его запомнил, во время своего последнего посещения. Слуги знакомые, улыбающиеся при виде дора Рикардо, и Дикон сам от себя не ожидал, что это так согреет ему душу. Они сидят в кабинете Алвы, по бокалам разлито вино - красная Кровь для хозяина, белые Слезы - Ричарду. Не забыл, паршивец. Рокэ задумчиво вертит бокал с вином, покручивая тот за ножку. Он будто бы занят какой-то невероятно значительной моральной дилеммой, к которой никак не может подобрать решение. Ричарда не вполне устраивает, что его собеседник не сказал ему и десятка слов за этот вечер. Да и то, что они проводят его всего лишь за вином, его тоже не особо воодушевляет. В покои Алвы его пригоняет стресс, трудности, нервы, раздражение и прочие не очень приятные эмоции, которым нужен выход. Совсем не привязанность, нужда тепла и узнавание, которое покалыванием проходится по всему его телу, когда он касается Рокэ. Ричард успокаивает себя тем, что на месте Алвы мог быть кто угодно другой, просто Первый Маршал проверенный, знакомый человек, они друг к другу давным давно притерлись, да и в его молчании можно быть уверенным. Удивительно, какие широты может охватывать человеческий самообман. Ричард чуть вздыхает, отставляет свой бокал в сторону и поднимается на ноги. Подходит к хозяйскому креслу и опускается на колени, кладя руки на чужие бедра. Рокэ вздрагивает, будто только сейчас вспомнил, что сидел в кабинете не один. - Трудный день?- Ричард начинает поглаживать внутреннюю сторону бедра разогревающими движениями. Взгляд Алвы загорается. - Есть такое,- выдыхает он и чуть откидывается в кресле. Ричард начинает распутывать завязки домашних штанов. - Мы можем это исправить,- шепчет он, параллельно вытаскивая рубашку из-за пояса и целуя напрягшийся бледный живот, который ближе к паху покрывают темные волоски. Алва начинает тяжело дышать, рука привычно зарывается в русые волосы, сжимая, не пытаясь направить, скорее просто почувстывать, что вот он, здесь, это действительно он. Ричард издает рык, поднимающийся из самого его нутра, и принимается поглаживать чужую грудь, скрытую слоем ткани. Алва с силой оттягивает волосы в своем кулаке, заставляя Дика оторваться от своего занятия. Ловит его взгляд своим и заполошно выдыхает, чуть хриплым голосом: - Останься. Желудок Ричарда после этих слов выполняет кульбит. Ему требуется время, чтобы напомнить себе, почему именно, это совершенно отвратительная идея. - Нет. Шепчет Ричард, сверкнув глазами, и насаживается ртом.

***

Парой часов позже, глубокой ночью, Ричард сидит в своем кабинете, в свете свечей просматривая счета из Надора. Буквы и цифры расплываются у него перед глазами, но Дик упорно продолжает изо всех сил всматриваться в рукописные строчки. Пользы от этого никакой, однако всяко лучше, чем уделять внимание своим запутавшимся чувствам. Ричарду странно и изнуряюще, вся эта игра в чехарду с Алвой, кроме ожидаемого развлечения принесла за собой еще ворох эмоций, которые нужно для начала принять, а потом расставить по полочкам. А делать это совершенно не хочется. Выводы к которым он может прийти не слишком его воодушевляют. Встает резонный вопрос: а чего он, собственно, ожидал, влезая в такое щепетильное предприятие? На это у Ричарда ответа нет, есть только ощущение чужих, шершавых и теплых рук в своих волосах. И синие-синие глаза, смотрящие с поволокой, такие знакомые, те, к которым Ричард месяцами пытался подбирать сравнения и эпитеты. А еще губы, тонкие, по-мужски сухие, напористые, выцеловывающие его шею, плечи, грудь, живот... - Леворукий!- восклицает Ричард и бьет кулаком по столу. Зажмуривается и откидывается на спинку кресла. Думать об Алве невыносимо. Краем уха Дикон улавливает цокот каблуков в коридоре, приближающийся к его кабинету. Следом за ним раздает решительный стук. Айри. Только ее здесь и не хватало. Ричард тяжело вздыхает, выпрямляясь в кресле, и, прежде чем успевает дать разрешение войти, дверь открывается. Племянница в дверях должна бы выглядеть воинственно, но с подсвечником в руках и в домашнем халате, нечесанная, с распущенными волосами и немного сонная, она кажется больше безобидной и ласковой. Однако лицо ее горит решительностью. - Дядя Дик,- девушка кивает ему, чуть тряхнув волосами,- нам нужно поговорить. Ричард еле отбивается от желания истерически рассмеяться, чудом удержав себя в руках. - Что ж вам всем поговорить-то неймется.- бормочет он себе под нос и продолжает уже громче, обращаясь к племяннице,- Конечно, Айри, проходи. Девушка резво присаживается в кресло напротив и, немного помолчав, произносит: - Что происходит между тобой и герцогом Алвой? О, Создатель Всемогущий, думается Дику, только не это. - О чем ты? Девушка в кресле закатывает глаза. - Вот только не нужно этого. После того, как он заявился к нам в дом, ты сам не свой. Что случилось? Ричард чуть насупливается и старается говорить твердо. - Айрис,- в голосе мелькает строгость,- поверь моему слову, юным эреа совершенно не пристало совать нос в мужские дела. Племянница фыркает, складывая руки на груди. - Можешь не пытаться вставать в позу. Я же не ссориться пришла. Я просто хочу помочь. Ричард устало сгорбливает плечи и проводит по напряженным векам пальцами. - Я ценю твое участие, правда. Но это не то, что ты можешь помочь решить. Думала бы лучше о том, в какого достойного молодого человека наконец влюбиться, а не лезла в запутанные и сомнительные дела.- Ричард длинно вздыхает,- Сложно все это. Я сам уже ничегошеньки не понимаю. Айрис оттаивает и откидывает челку с его лба, задерживая руку на макушке. - Ты опять пытаешься разобраться со всем один. Я знаю, вы были хорошими друзьями, и уверена, произошедшие события многое изменили, но твои чувства остались прежними. Ты не можешь просто так вычеркнуть близкого человека из своей жизни. Тебе от этого только хуже. Ричард вымученно улыбается. - Но как иначе, Айри? - Он же старается, я вижу. В своей неповторимой манере, конечно, но я помню, что ты о нем рассказывал. Стал бы столь гордый человек приходить первым, да еще и неоднократно, если бы не ценил ваши отношения? Дикона прошибает дрожь, мысли, и без того запутанные, становятся совершенно непереносимыми. Айрис видит, что Ричард на это заявление отвечать не собирается, да и к диалогу особо не расположен. Она вздыхает и поднимается из кресла, коротко сжав его плечо, и направляется к двери. Прежде чем выйти она оборачивается и бросает ему: - Я переживаю, дядя Дик. Просто подумай о том, что я сказала. То, что случилось, не может определять твою дальнейшую жизнь и отношения с людьми. Когда-нибудь, его гордость перевесит, и герцог Алва оставит свои попытки. Она поворачивает ручку двери и выходит, а цокот ее каблуков слышится до тех самых пор, пока их обладательница не покидает коридор. Ричард опирается локтями о дубовый стол и со сдавленным стоном зарывается в волосы пальцами и тянет их. Ничего не становится простым. Счета из Надора приходят все более бесперспективными, младших девочек никак не удается перевезти в столицу, денег не хватает, потребности растут, кроме кровных вассалов Окделлов и знать никто не хочет, Айри все витает в облаках, а тут еще вся эта любовная перипетия с Алвой. Голова Ричарда готова взорваться на мелкие кусочки, ему хочется просто встать из-за стола и уехать, далеко от двора и столицы, надолго, а желательно навсегда. Сбежать туда, где порох, свист оружия и от тебя ничего не зависит. На границу, в Торку, где есть Эмиль, Варзов, и солдатня, уже родная, где не важно герцог ты или простой безродный мальчишка, перед лицом войны все становятся равными. Там ты лишь винтик в системе, часть единого механизма, где все на своих местах и знают свои роли. Дан приказ - выполнять, и это именно то, что нужно Ричарду. Четкая инструкция, расписанная по пунктикам, чтобы ответственность за принятые решения лежала на ком угодно другом. Однако нет в столице места, где не знали бы герцога Окделла, а бежать оному некуда. Как только Эгмонт с этим справлялся? Ричард на своем посту держится не слишком долго, но уже готов взвыть от безысходности или уж лучше собрать свои пожитки и умчаться на край света, где не важно его имя, происхождение и статус. Но так мог лишь граф Горик, юный, беззаботный, влюбленный и совсем счастливый, весь от головы до пят. Герцогу Окделлу некуда скрываться. Есть Айри, есть младшие племянницы, есть Надор, а в нем живут люди, есть семья и есть память и совесть, от которой невозможно отделаться. Когда-то был Эгмонт, который, кажется, был точно таким же, заключенным в клетку и угодившим в капкан. Но это была его судьба, его ноша, то, что было возложено на него с моментом его рождения. Ничего из этого не должно было принадлежать Ричарду. Как ни посмотри, это несправедливо с обоих сторон, несправедливо по отношению к юному мальчику, который об этом никогда не просил, и ко взрослому мужчине, который потерял все, что было его по праву. И разве правильно обвинять в том лишь одного человека? Это совсем просто, это то, что он должен был принять, то, что он должен чувствовать, но кого проклинать новому герцогу Окделлу за то, что всего этого в его сердце нет. Есть злость, есть горечь, есть обида, есть еще очень много чего, однако эпицентром его чувств является совсем не Рокэ Алва. Всей этой прорве негатива нет выхода, нет ничего, куда такое можно изливать, и Ричард маринует самого себя в этом, добавляя по собственной глупости еще и еще, и это болезненно, до слез и крика, но Ричарду ненакого и некуда кричать. Все это слишком сложно для его понимания. Все это слишком несправедливо. Ричард никогда этого не просил. Ричард никогда этого не хотел. Ричард хотел любить и быть счастливым, а счастье его заключалось в улыбках его племянниц, в лае гончих на надорских псарнях, в тихих зимних рассветах над сумрачной долиной из окон родового замка, в лицах друзей, в звоне шпаг, в искрящихся синих глазах и пальцах, перебирающих струны. Составляющие его счастья как-то незаметно рассыпались, разбрелись, разлетелись по разным полюсам и частям света, а у Ричарда в руках только огрызки того, что было ими. Ричард никогда не был особо сведущ в политике и, честно говоря, у него врожденная непереносимость интриг и подлостей, а политика - одна сплошная кознь, с кучей интриганов в ней. Управление имением и провинцией еще куда ни шло, приходилось временами помогать старшему брату с его делами, да и менторы, по настоянию их покойного отца, преподавали им с Эгмонтом общие науки. Был Горик, в дела которого Ричарда потихоньку вводили с тех пор, как ему исполнилось четырнадцать, а после Лаик - управлять этим краем стало его обязанностью. Поэтому с ведением хозяйства он более менее знаком, с тем, как нужно обращаться со своими людьми - тоже, а еще с тем, как правильно записывать накладные и выводить цифры в счетах. Договариваться на счет импорта и экспорта, подписывать сделки, следить за металлургической шахтой и ввозом товара он умеет. Спектр его обязанностей лишь преумножился в геометрической прогрессии, стал из Горика целым Надором, но это ничего, с этим еще можно разобраться, благо, часть работы делает этот склизский Придд. Хотя перепроверять за ним данные тот еще геморрой, но Ричард хотя бы знает изнутри, как это работает. Как работает королевский двор, интриги при нем же, как проводить балы, как кому что говорить, как умаслить человека, кто здесь кому сеньор, Ричард не знает, Ричард никогда не был частью придворных, Ричард к этому и не стремится. Но это теперь часть его обязанностей, по ощущениям, самая отвратительная. Ричард думал, что пора постигать выверты человеческой натуры закончилась вместе с его службой в Торке, ан нет. Ричард с удовольствием переделал бы все в столице под лекало военного лагеря. Было бы в сто раз проще и понятнее, без глупых расшаркиваний и тысяч связей, козней и интриг. На последнее у Ричарда явно выраженная аллергия, однако, заинтересованные лица все не оставляют попыток переманить еще одного герцога Окделла на свою сторону. Однако, Талигойя ему нужна так же, как козе - баян, да еще и баянисты у них все как на подбор неприятные. Лучшие Люди к нему презрительны и подозрительны одновременно, но присматриваются пристально. Особенно смелые и, преимущественно, молодые, те, в чьих рядах пошла мода "не судить людей по поступкам их родичей", подсовывают дочерей и племянниц на балах, представляют своих братьев и кузенов, не забывая расхваливать себя, намекая на желание свое остпепениться и диковых незамужних племянниц. Приданное у них, благо, приличное, Эгмонт озаботился этим вопросом почти с самого их рождения, будто заранее все знал, кошкин сын, а у старшей еще и целая провинция в придачу, однако, Ричард знает, кто они такие и что им нужно. От их расположения через пару часов не остается ничего, сразу как они слышат мягкий и вежливый отказ главы Дома Скал, и снова он становится темной лошадкой и братом того-самого-предателя. Двор лицемерен, жесток и всегда ищет свою выгоду. Пока у Ричарда за душой есть то, что им нужно, они будут любезны, в том смысле, который они сами придают этому слову. Ричард не нанимался в торгаши и продавать свое имя, свой дом и свою семью не намерен. Расположение двора ему, в целом, не сильно и нужно, но есть Айри и есть девочки, но Дик уповает на их очарование. Дейдри исполняется пятнадцать через целых два года, за это время и Айрис определится, и жизнь Окделлов в столице поменяется, возможно, они даже будут на неплохом таком счету. Ричард планирует начать ездить по гостям вместе со старшей племянницей, ждать у моря погоды у них нет ни времени, ни права. На ближайшем балу Айрис официально выйдет в свет и после этого можно будет начать активную кампанию по поиску мужа. Племянница у него смышленая и самостоятельная, она разберется что к чему. А дальше уже и младшие девчонки подтянутся. А Ричард не оставляет надежд уехать в Торку. Выдать девчонок, наладить дела в провинции, отдать ее Айри с мужем, как законным владетелям и умчать на северную границу, воевать, смеяться, изредка навещать дом и внучатых племянниц и племянников. Жить той жизнью, которая ему мила. Но до этого ему еще пахать и пахать. А еще есть Рокэ Алва, Первый Маршал, ожившее воспоминание из счастливого юношества, сколько бы не вызывал злости и обид, сколь невыносимым бы ни был, как бы не вертел Диком и его чувствами, что бы ни совершил, он, спустя все диковы горечи и ненависти, все еще остается Рокэ. И Ричард всякий раз не может устоять. Говорит себе, что в этот раз он точно все закончит, не вернется больше, разорвет эту связь, но все равно, из раза в раз открывает дверь своего кабинета перед ночным гостем или же сам, в порыве жгучей тоски или скребящей злости, приходит под двери маршала. Ричард, кажется, разучился жить иначе. И вроде надо все это решить, надо посмотреть правде в глаза и сказать: "ухожу", но что делать, когда не к кому и не к чему. Ричард помнит Эгмонта, помнит о том, кем он был, помнит, как брат воспитывал его, как сажал в первый раз на лошадь, как давал в руки первый пистолет, как вкладывал в ладонь эфес шпаги, как учил драться и как повел на свою первую охоту. Как, вопреки запретам матери, пробирался к нему в покои, пока Дик болел, и читал ему рассказы по памяти, услышанные от нянечки Нэн. Как он в первый раз дал ему попробовать холодный, щекочущий язык сидр, и как они долго смеялись на траве в середине лета, захмелевшие и счастливые. Как сбегали в соседнюю деревушку и лихо отплясывали вместе с милыми крестьяночками, под народные мотивы. Ричард помнит, Ричард никогда не забывал и уже никогда не забудет. Память - и это очень горько - это все, что у него осталось. А еще Ричард помнит, каким брат был человеком, как теплы были его ладони, как добродушен смех, как он всю жизнь пытался быть справедливым и как любил их - свою семью. Он хотел, чтобы они были счастливы, Ричард уверен в этом. Он сделает все, чтобы к его племянницам жизнь поворачивалась лишь светлой своей стороной, чтобы они всегда были счастливы. Но что делать, если счастье самого Дика напрямую и неразрывно связано с Рокэ Алвой. Убийца его брата. Его первая любовь. Как их отличить и понять, кто кем прикрывался, все это время, что Ричард был ослеплен и влюблен? Ричард помнит, что Эгмонт не мог долго держать на кого-то зла, по природе своей он не был злопамятен и всегда легко прощал, особенно своих родных. Как-то Дикон умудрился случайно подпалить край кружевного платка, прощальный подарок Айрис, старой возлюбленной его брата, Эгмонт с него чуть пылинки не сдувал. Вещь была ценная скорее для его сердца, нежели в материальном смысле, и оттого имела большую значимость. Ричард помнит, как тогда чуть не умер со стыда и страху, ждал смачный нагоняй, колкую брань и разочарованный взгляд, но Эгмонт лишь улыбнулся краешком губ, сверкнул грустными глазами и потрепал Ричарда по голове. Сказал, что ценность имели воспоминания, связанные с платком, нежели он сам. Сказал, что лелеять обиды, особенно по отношению к близким людям, слишком глупо. Что Ричарду предстоит прожить с ними всю жизнь, и растрачивать ее на склоки - это расточительство времени, отведенного вам. Ричард уверен, брат все понял бы. Брат пожелал бы ему счастья. Брат посоветовал бы ему не быть глупцом и разобраться в проблемах, которые возникли во взаимоотношениях с близким человеком, а не пытаться от них скрываться. Ричард подскакивает со своего кресла, на ходу надевая на себя дорожный плащ, оставленный на софе еще вечером заботливым слугой. На герцога Окделла временами находили импульсивные желания сорваться невесть куда посреди ночи. Он, стараясь не сильно шуметь, спускается по лестницам, выходит из особняка, сворачивая к конюшням. Карас будто бы ждет своего хозяина, не спит несмотря на позднюю ночь. Ричард надеется, что и тот, к кому он спешит не спит сейчас в своей постели. Ричарду хочется верить, что он почувствует его и дождется. Дикон торопливо седлает Караса и вспрыгивает на него, почти сразу по выходу за ворота пуская его в галоп. Для того, чтобы выйти ему приходится разбудить глубоко уснувшего на посту привратника. Ричард не хочет задумываться, как они с Йеном будут изворачиваться перед прознатчиками, живущими в его собственном доме и явно заинтересующимися, куда это поскакал герцог Окделл на ночь глядя, да еще и так поспешно, вяглядя при этом до крайности решительно и взволнованно. Слава Леворукому, что прислуга спит. Ричард вдыхает полной грудью запах ночной Олларии, свежий и бодрящий, и направляет Караса в сторону улицы Мимоз.