Dedicado a Max

— Я больше так не могу, — Максимино вошёл в кабинет и закрыл за собой дверь. — Что случилось? — Густаво был не слишком доволен такому неожиданному и эмоциональному появлению Макса у себя в кабинете, когда он был так сосредоточен на подсчёте издержек за прошлый месяц в «Los Pollos Hermanos». Но как только поднял глаза, понял, что этот разговор надолго и терпеливо отложил все дела. — Я все про место для нового ресторана, Густаво, — он держал в руке бумаги и демонстративно потряс ими перед собой, — я нашёл отличное место, наверное, самое лучшее в Чиуауа. Но там сейчас сосисочная, хот-доги. Самые ужасные хот-доги во всей Мексике, наверное. Владелец понимает, что это дело рано или поздно прогорит, но не соглашается ни на какую приемлемую сумму. — А на какую соглашается? — Густаво, — Макс нахмурился и кинул бумаги на стол, — у нас таких денег нет. — Это действительно такое заветное место? — Самое лучшее. Лучше нет. Густаво сцепил и расцепил пальцы. Перевёл взгляд на стену, а затем снова на своего друга. Тот ждал, вероятно, каких-то нужных слов. Но их просто не было. Подсчитывая издержки, заработные платы сотрудников и налоги, Гас отлично понимал, что чистой прибыли от ресторана снова хватит лишь на то, чтобы они с Максом могли заправить свои автомобили, прилично питаться в течение месяца и приобрести пару новых элегантных костюмов. А двух чилийских мигрантов «без истории» на такие суммы никто кредитовать не будет. — Скажи ему, что мы расплатимся с ним окончательно через месяц после открытия второго ресторана, — нашелся Гас. — Для него наше дело — это просто фиглярство. Мы для него двое подозрительных эмигрантов. Если он ещё и узнает, что ты служил в DINA и поддерживал правительство Пиночета, он это здание взорвет, лишь бы оно не досталось нам. — Он что, коммунист? — Да. Максимино подошёл к окну и взглянул на помойку ресторана. — Отец не выслал тебе денег, Густаво? — Нет. Гас не смел спрашивать о том же самом Макса. Его семья была очень бедной, Гас это знал. Он смотрел на друга, прислонившегося лбом к окну, и думал, не хочет ли он предложить ему то, что у него самого вертелось в голове — нечто, что они уже как-то раз обсуждали. То, про что невозможно не задуматься, будучи в Мексике. Но он не мог настолько смело пошевелить языком. Однако продолжал всматриваться в лицо Макса — было не разгадать, думает ли тот об этом или сейчас со словами «пойду готовить» выйдет из кабинета в кухню ресторана. Когда у Макса трагедия сменялась на равнодушие — в этом не было ничего удивительного. Сказать или не говорить? Гас долго принимал это решение, но собрался и осторожно начал. — Помнишь, ты мне сказал, что учился в Сантьяго де Чили не для того, чтобы придумывать соусы к курице? Максимино не зря предположил самое наихудшее. Он очень хорошо знал своего друга. И никакая улыбка, которая выглядит так искреннее, пока глаза не гаснут — не поможет облажать его. — Нет, Густаво, — отпечаток его лица остался на стекле и медленно сошел, — даже не думай. Это скользкая дорожка. Окунувшись в этот мир человек не может выйти сухим из воды. Гас вздохнул. — Я чувствую себя одиноким, — неожиданно начал Макс, чем вызвал легкое раздражение у Гаса, так понадеявшегося на их разговор, который пошел не в то русло, — здесь нас никто не любит. — Тебя и в Чили никто не любил. — Мадре, тетя Фрэнсис. — Тетя Фрэнсис? Она святая. Она любит всех бродячих собак и кошек также, как тебя. Когда тебя любит святой — это ерунда. Максимино снова грустно взглянул на бумаги — предварительный договор купли-продажи здания. И указанную в нем сумму. Ему придется признать, что его друг — более бесстрашный, жесткий и хладнокровный, чем он — вынашивает дельный план. И это будет самая большая ошибка в его жизни. — Для тебя торговать наркотиками — это все равно, что торговать жареной курицей? Убить человека — все равно, что вынести мусор? Ты потрясающе не переубедим в том, что тебе кто-то избрал легкий криминальный путь. — Мы родились в Чили. — Перестань. — С твоими знаниями в области химии ты бы мог сделать самый лучший метамфетамин для латиносов и не только. Даже для белых. — Богема не будет употреблять ничего, кроме бэйса. Метамфетамин — это наркотик для бедных. — Это будет самый чистый метамфетамин, который будет настолько... настолько хорош, что он понравится всем. Потому что его сделаешь ты. Максимино нервно рассмеялся. Густаво мог бы заставить всех людей со всех континентов верить ему. Особенно красиво он мог польстить самолюбию собеседника. Это чилийский Талейран — не иначе. И, кажется, он сам это знает. И ничего не боится. Что отбрасывает нас всегда на один шаг назад? Личные чувства. Кажется, Густаво не боялся ни за себя, ни за Макса. — Ты не боишься полиции? — Миллиарды долларов и сотни тысяч рабочих мест зависят от проблемы наркотиков в Мексике, поэтому она никогда не исчезнет. Все, что они делают, это устраивают пару громких арестов каждые пару лет, чтобы порадовать общественность. Никто не займется нами, когда бэйс и смэк здесь текут рекой. Густаво поднялся, поправил черный галстук на желтой рубашке и подошел к небольшой кофемашине. Посмотрел на Макса — тот покачал головой. — И что ты думаешь, у меня правда получится? Я знаю одного мексиканца, он работает в лаборатории — мог бы достать необходимое оборудование... Эта служба сделала тебя таким непроницаемым, Густаво. Ну скажи, что ты хоть немного переживаешь за эту идею. — Немного. Но все получится, — Гас теперь стоял рядом и пил кофе. Руки у него не тряслись. Даже немного. — Как мы будем распространять его? Боюсь, что толкать торчкам — опасное занятие, можно схватить нож в горло. Гас старался не показывать, как он взволнован тем, что Макс его услышал. Но в глубине души он ликовал. Лишь легкая полуулыбка обрисовалась на его губах. Лоббировать собственные интересы было не так уж сложно с Максимино. Гас знал, как важно для Макса признание, а сейчас их ресторан имел скорее дешевый оттенок заведения быстрого питания у дороги, которое закроется — и на месте него образуется другое. Может быть, не с такой вкусной курочкой. — Максимино, — с любовью во взоре Гас посмотрел на своего друга, зная, что тот точно не ожидает сейчас услышать такое. Такое даже неприличное, — ты сделаешь настолько хороший метамфетамин, что он заинтересует одного мексиканского... предпринимателя. — Кого? — Дона Эладио. — Дона Эладио? Из картеля Хуареса? Да ты вообще спятил, Густаво... я только хотел спросить тебя, как будем скрывать нашу деятельность от семей, а ты... да ты все продумал заранее, наверное? У тебя есть план? Картель занимается кокаином из Колумбии, они не будут даже слушать тебя. Убьют на месте. Они не знают даже, что такое химия. Если это не про то, когда они снимают шлюх. Это будет самая смешная шутка в их жизни. Может, они тебя и не убьют. Оставят придворным клоуном. — В этом все дело. Им всегда нужен колумбийский партнер. Которому они платят долю. Нужно платить. Брокеру, таможеннику. За каждую такую поставку в ящиках, на которых написано "крысиный яд", "химикаты". За синтетическими наркотиками будущее. — Если твой отец тот самый таможенник, которому они платят, это не значит, что они будут тебя слушать, Густаво. — Будут. Я расскажу им, как заработать миллионы. — Ты перепил кофе, Густаво. Если бы ты предложил мне стать скрипкой и тромбоном в женском джазе — ты бы выглядел более разумным в моих глазах. Гас снова вздохнул и поджал губы. Нет ничего утомительнее, чем понимать, что человек уже согласен с тем, что ты говоришь, но все еще напускает на себя лик целомудрия. Для бедняка нет запретного способа купить себе хорошую жизнь. Даже на кровавые наркоденьги. Бог дал ему участь быть голодным ребенком в беднейшем государстве. В беднейшем квартале. Беднейшей семье. Перед кем он так распинается? — Ты замечал одного мексиканца, все время приезжает на старом красном бьюике и сидит за столиком в углу? — Только ты за всеми следишь, Густаво. — Это солдат картеля. Когда ты сделаешь лучший метамфетами на планете — и мы в этом убедимся — я дам ему его. Послание для дона Эладио. — Дон Эладио не простит тебе такую наглость. Торговать на его территории — это безумие. — Обещаю, все будет хорошо. Он знает, кто я и кто мой отец. — Искушаешь судьбу. Я попробую, но не обещаю. Для идеального метамфетамина нужна абсолютная стерильность помещения, воздуха, посуды. Я не думаю, что в той лаборатории, в которой работает тот мексиканец, есть такие условия. С этими словами Максимино взял бумаги со стола — еще раз взглянул на них — и вышел в кухню, помогать в зале. На мгновение ему показалось, что Густаво благодетельствовал ему все это время не просто так. Деньги на учебу в университете, дружба с ним, хотя он был коммунистом, совместный бизнес. Может быть, Густаво всегда знал, насколько Максимино гениальный химик и как ему это может пригодиться? Да, у Густаво нет высокого уровня знаний и все равно он умнее него, химика со степенью. Он признателен Гасу, который может быть таким добрым и обходительным, но видит в нем расчетливость и прозорливость. Макс снова подумал о том, что его никто не любит. Даже Густаво. И снова ошибался. Чтобы вынашивать месть за человека двадцать лет — этого человека надо возвести в ранг незаменимых. Максимино был таким человеком для Густаво. Но никто из них двоих этого не осознавал.