Пиратские страдания

      Он нашел их на острове. Хотя, греховно было бы назвать тот огрызок песка посреди соленых вод, венчанный парой пальм и обветренных булыжников островом — так, крошечный, нелепый островок. С его крошечной, нелепой командой.       О, как они были ему рады. Как был он рад им. Минуты три, не более. Потом они начали наперебой друг другу рваться вперед, хватать его за руки, трясти, словно испуганные дети, и рассказывать все, нет, ВСЕ, что произошло за минувшие дни. Особенно за парочку последних. И надо ли говорить, как стремительно тогда все изменилось в его… планах. Конечно, с самого начала наивно с его стороны было думать, что ничем не откликнется ему вернуться на “Месть” спустя недельку другую, после эдакого “морально-восстановительного отпуска, самоназначенного в пике панической атаки с целью поиска себя”, схватить Эда в охапку, рассказать тому, что он, оказывается, влюблен, он свободен впервые в жизни и навсегда, вдохнуть вновь аромат сухих, отдающих привкусом мыла губ и больше никогда, ни за что не отпускать. Лишь о том были мысли, пока он греб, любуясь спокойным горизонтом, пока хихикал в нос и изредка прикладывался к подзорной трубе. Он, конечно, готовился к тому, что разыскать корабль будет тяжело, непросто станется извиниться перед командой, которую он оставил без капитана… Но чтобы так.       Неужели он… Опять все испортил?       “Вы же все исправите, кэп?” — простодушно, наивно спросил у него тогда Швед, и остальные закивали, заулыбались, ободренные вернувшимся едва ли не с того света Стидом, ведь верили и видели, как минувшими месяцами обращал он Черную Бороду в кроткого, безобидного и преданного одному лишь взгляду Эда.       Не улыбался лишь Олуванде. Он видел Кракена. Его сердце болело за Джима. И именно его тоскливые, тяжелые, полные ужаса и ярости глаза испугали Стида сильнее всего. Все пошло не просто не по плану. Все полетело в тартарары, к морскому дьяволу за шиворот. Люциус… Его команда, корабль! Его Эд. Едва лишь обретя, нет, осознав, что приобрел — он сразу потерял?! Он должен все исправить. Обязан.       Но сможет ли?       Он знал Черную Бороду быть может, совсем чуть чуть, и он им восторгался. Он любил Эда, бережно откопанного под слоями жестокости и боли, что Тич пронес чрез всю свою жизнь, и хотел лишь помочь тому. Но он не знал, кто такой Кракен.       Он понятия не имел, что яркий свет не только отпугивает корабли, но и привлекает морских чудовищ.

***

      Иззи, честно говоря, надеялся, что Боннет сдох. Склеил ласты в том приюте смертников, жалких сдавшихся слабаков, коих пиратами назвать сталось бы ложью, или утонул, Дэйви Джонс его подери. Он надеялся, что его расстреляли англичане, повесили французы, затоптали лошади, сожрали акулы, блядь, да что угодно! Лишь бы он никогда. блядь. не вернулся. Видеть Черную Бороду таким на протяжении месяца было… тошно. Кисло. Мерзко и гадко, это было ебучее глумление над запутавшимся мучеником, зловонное осквернение святого, сука, образа всей его жизни, мучительное и болезненное унижение величайшего пирата этих и всех остальных в мире морей. Позорище. Слабость, прикрытая “искренностью”, блевотный срам, названный “терпением”, посмешище, нареченное “творчеством”, сука.       Самообман, отчего-то ставший “любовью”.       Он сделал все, что мог, чтобы вернуть Черную Бороду. Он сделал все, что мог, чтобы не дать Эдварду окончательно лишиться своего имени и чести. И сначала он думал, что смог. Он был горд собой, он был, блядь, счастлив! Даже хромая по палубе под шакальими взглядами Фэнга и Ивана, даже проглатывая унизительные оскорбления, даже принимая хлесткие удары по лицу за секундные промедления — он был счастлив. Черная Борода вернулся — а Иззи, его верный старпом, правая рука и единственный навеки человек, имеющий право называть Эдварда Эдвардом, никуда и не уходил. Он дождался. И снова лишь они вдвоем против всех — к черту морскому бесполезную команду, к дьяволу разъебанный корабль, на хер китовый все воспоминания о Стиде, сука, Боннете!       Только Черная Борода на корме и молчаливая фигура за его плечом, готовая спасти от дроби и клинка.       Все как раньше.       Нихуя не как раньше.       Это не Черная Борода. В том, что сейчас пытается ей быть, не осталось ничего от великого пирата. Ни стратегии, ни хитрости, ни бесстрашия. Это пульсирующее нечто, полное жестокости и пылающей, ни на мгновение не отступающей злости, полное самоубийственного гнева и деструктивной непредсказуемости, было маньяком, монстром, съехавшим окончательно с катушек безумцем. Эдвард не думал ни о чем, кроме своей боли. Он наказывал команду по одному ему лишь известному наитию, он налетал на встречающиеся бриги, фрегаты и каравеллы с самоубийственной яростью, он выламывал двери своей больной ногой, он подставлялся под удар и он, сука, постепенно уничтожал свой собственный корабль. Точнее, конечно, сука, корабль Боннета. Везде “Месть” напоминала ему о чем-то. Чуть не сжег воронье гнездо, в приступе ночной истерики изрезал нижние паруса, выбросил в пучину все снасти и едва не сломал штурвал! То, почему он не срывал свою злость на Френчи или Джиме Иззи было интересно, блядь, до лихорадочного тика. Он их не трогал. Он их обходил, как бешеный волк, поручал задачи только через кого-то, не хотел видеть. Но зато когда Иззи решил облегчить капитану задачу и попросту прирезать бесполезного музыкантишку, опять решившего отвлекать остальных членов команды от работы своим бренчанием, Черная Борода оказался против. Причем настолько против, что брошенный кинжал Хэндсу пришлось потом с тряпкой в зубах из плеча вытаскивать. Возвращаться на “Месть Королевы Анны” Тич, разумеется, не собирался тоже. Нет. Кажется, он собирался в ближайший пиратский порт, чтобы собрать дюжину кораблей и отправиться на штурм злоебучего английского флота.       Он собирался сдохнуть и утащить за собой как можно больше, блядь, людей.       До Порт-о-Пренса пару дней плавания, а команда уже едва держится. Они все боятся Черную Бороду. Страх, конечно, отличный мотиватор к повиновению, но одного Хэндса не хватит, чтобы не дать этим жалким псам разбежаться, как только они почуют под лапами землю. А они точно попытаются. Что уже говорить про запасы пороха, еды и воды, в кладовой мешки все пустые, корабль плывет на честном слове, их какой день преследуют англичане, да еще и ко всему прочему...       — Босс!       Иззи нервно отрывает взгляд от серого горизонта, обещающего к вечеру сильный ветер, и оглядывается на Ивана, что тревожно останавливается у перил и хмурит брови. Он молчит, не смотря на ожидающий взгляд старпома. Волнуется. Еще бы. Все, кроме Хэндса, видят Черную Бороду лишь когда настигают очередной корабль — тогда капитан выходит из своих покоев и дерется до тех пор, пока не будет весь покрыт кровью, своей или чужой, не важно, пока не будет едва стоять на ногах, пока не будет ранен или удовлетворен. Впрочем, теперь он не бывает удовлетворен. А в иное время — он сидит в каюте безвылазно. Еду ему носит Иззи, приказы передает Иззи, наказания осуществляет Иззи. И один он лишь имеет право видеть Эдварда таким.       — Говори, ну!       Иван дергается — блядь, когда этот жестокосердный мужик, придушивший столько портовых шлюх и вскрывший столько глоток стал таким мягким, это все ебучий Боннет — и неровно кивает за спину, в сторону дверей, ведущих на нижнюю палубу.       — Грохочет в капитанской каюте что-то. Вы просили говорить, если услышу…       — Тц. Следи за горизонтом, — перебивает Иззи, перебрасывая темнокожему матросу подзорную трубу, и быстрыми, хромающими шагами уходит к каюте.       Ему не стоит лезть, на самом деле. Пусть перебесится, пусть успокоится, все равно Хэндс просто в очередной раз получит чем-нибудь куда-нибудь. В лучшем случае подушкой, бутылкой или канделябром — в худшем ножом. Но… блядь. После того случая, когда на абордаже Эдвард вместо того, что парировать, схватил нападающего на него идиота за лезвие кинжала и сжал так, что в последствии ему едва не пришлось пришивать два пальца, Иззи начал… блядь. Беспокоиться, что капитан что-то с собой сделает. У того появилась раздражающая привычка вскрывать заживающие после сражений раны. Пугающе раздражающая. Зато присутствие старпома рядом отлично Черной Бороде помогало — он сразу забывал, что может причинять боль себе, и причинял ее кому-то другому. Иззи не против. Он всегда готов был отдать жизнь за Эдварда — и раз вся эта несущая конским пометом ситуация зашла так далеко, он не отступит.       Он не Стид, сука, Боннет, чтобы бросать величайшего в мире пирата.       — Черная Борода? — Иззи стучится, не заходя, хотя ни грохота, ни звона стекла не слышно.       Он прислушивается, нахмурившись, и, успев подумать худшее, тут же толкает дверь, стремительно шагая внутрь и быстрыми, ястребиными глазами осматривая каюту. Диван, на котором Эдвард отключается в беспамятстве, уничтожив очередную четверть алкогольных запасов “Мести” — пусто. Окно, под которым он сидит, глядя на море — пусто. Кровать за полупрозрачной занавеской, где он тревожно и так редко дремлет, слабовольно оставив бессмысленные многочисленные подушки Стида — пусто. Приоткрытая дверь в ванную комнату, подозрительно тихую и темную. Он там. Иззи делает шаг вперед и под ботинком его шелестит бумага.       Обычно тут под ногами звенят бутылки.       Опустив взгляд, старпом узнает валяющийся у опустошенного стола сундук, что они стащили с торгового, так рьяно и отчаянно защищающегося брига днем ранее. Судя по всему, там не было “сокровищ” — по полу рассыпаны бумаги. Хэндс морщится, приглядываясь, читать он умеет, но вот вдалеке буквы от глаз его расползаются, издевательски танцуя - кажется, полезный улов. Облигации, накладные, карты будущих маршрутов, газеты.       Блядь.       Первая страница газеты с животрепещущей иллюстрацией и длинной колонкой:

“Трагическая гибель Стида Боннета, отца двоих детей и любимого мужа!

Вдова Боннет всегда боялась лесных львов...”

      Он сдох. Джентельмен-пират, это бесполезное посмешище, холеный пижон, не умеющий драться, богатый сукин сын и дьяволов соблазнитель умер?!        Иззи смаргивает удивление — почему-то улыбаться его смерти не хочется. А ведь он так часто представлял такой момент, мечтал о нем, смаковал — Эдварду ведь полегчает, ему станет лучше, он придет в себя, когда это разодетое в шелка ничтожество исчезнет нав... Блядь, Эд.       — Капитан…? — Иззи отрывает взгляд от заголовка и смотрит в темень приоткрытой двери, поджав вздрогнувшие губы. Голос его натянут и звенит, беззвучно резонируя с опустошенными книжными полками.       Он вглядывается и ждет, терпеливо молчит. И будь проклято его подводящее сердце, замирающее на каждом ударе. Черт. Его глазам начинает мерещиться, что мрак там движется. И что скользят по полу тяжелые щупальца, бессильно скручиваясь кольцами у бестелесных ног.       — Эдвард? — брови Хэндса чуть изламываются и он все же дергается в сторону ванной комнаты; впрочем, тут же замирает, как словленный взглядом удава кроль.       Он стоит там. Призрачная, черная как непроглядная морская пучина фигура со спутанными, выцветшими волосами и запавшими в темные омуты пустыми, холодными глазами, красными от сухих слез. Кракен. Смотрит сверху вниз, без единого движения. И затылок у Хэндса холодеет от этого взгляда — так смотрят висельники на рее, чья голова съехала в твоем направлении и теперь опавшие, серозные веки направляют потухшие зрачки на тебя, пробирая до костей. Взгляд живого мертвеца.       — Курс на Барбадос, — безлико шепчут потрескавшиеся от соли губы и, прежде чем Иззи пытается шагнуть ближе, дверь тихо закрывается.       Вот блядь.       Растерянно и, на одно малое, столь малое и никем не замеченное мгновение испуганно дергается Иззи, тревожно глядя на дверь, но тут же сжимаются кулаки его и выступают под кожей челюсти желваки. Что ему ждать? Атаки на остров и убийство вдовы Боннета? Похода на кладбище? Добровольную сдачу англичанам? Вот блядь! Сука! Оглянувшись, поднимает Хэндс газету, вчитываясь снова, и одним движением сминает ту, пиная стол. Ебаный Стид Боннет! Зачем он… Сука!       Все они теперь покойники вместе с ним.