Пиратские страдания

      — То есть, ты разбираешься в звездах?       Спокойное, ночное море любовно облизывает обшивку “Мести”, обнимая медленно плывущий корабль прохладными, черными водами, да ласково его покачивает, как заботливый родитель нервничающее дитя. Уставшие чайки дремлют на реях мачты, изредка встрепываясь и распушая белые перья, а под круглоликой луной, тяжело свисающей с клубящихся, сизых туч небес бродит по палубе голый рулевой, объятый единением с полуночью. Команда “Мести” дремлет кто где: в гамаках в трюме, на койках в кубрике, в обнимку с мешками на квартердеке. И лишь двое, за исключением погруженного в транс мистера Баттонса, не спят, развалившись на самой высокой точке корабле, на марсе, свесив ноги на откуп игривого, легкого ветра.       — Конечно! Я ведь с детства хотел быть моряком… Ну, пиратом, точнее, хах.       Мягкий, смущенный смех и быстрый, светлый взгляд отражающих молочную луну глаз. Босые ноги в чулках чуть покачиваются, а теплое, мягкое плечо плотнее вжимается в татуированную, смуглую руку.       — Вот и прочитал столько книг о мореходстве, навигации и географии, сколько мог. И главы о звездах и небесных картах мне всегда казались… интереснее остальных.       Эдвард отводит взгляд от перламутрово-черного неба и смотрит на Стида. Тот мечтательно щурится, скользя карими глазами меж созвездий, расслабленно улыбается и тихо, неслышно дышит. Воздух вырывается едва уловимым паром, ночной холодок пощипывает пальцы и не дает уснуть — впрочем, они бы и так не уснули.       — В детстве я даже придумывал некоторые свои созвездия, представляешь? Они все, конечно же, были несуразные и бессмысленные, но я в них верил. Хм. Глупо, да?       Взгляд Стида соскальзывает и пересекается с украдкой любующимся им Эдом, который, словно застуканный за пакостью ребенок, тут же отворачивается, нервно поднимая бутылку рома, стоящую рядом. Стид почему-то усмехается, сощурившись так очаровательно, так красиво и так искренне, словно видит Эдварда насквозь и все его нервные, пылкие жесты предсказывает и понимает.       — Нет, почему же… Не так уж и глупо, — Тич “непринужденно” пожимает плечами, глотнув рома, который оказывается на вкус как тот самый цветочный чай, что он впервые попробовал в закромах у со-капитана.       Это странно, и пират протирает губы, разглядывая бутылку — усы не колют шершавые пальцы и это еще более странно, ведь всего пару минут назад борода слегка щекотала ключицу и Эд ее поправлял, заодно вытаскивая из кудрей кусочек джема.       — Просто… Ну знаешь, приятель, я надеялся, что ты спрут спрутом в звездочтении... четстве… В звездах, в общем.       Эдвард задумчиво почесывает покрытую щетиной, голую челюсть, и легковерно не замечает того, что в черных водах под кораблем шевелятся громоздкие, бесшумные щупальца морского монстра. Или замечает, но не хочет об этом думать. Как и том, почему от Стида пахнет той самой жасминово-лавандовой смесью банных масел, что закончилась у него в первые недели их знакомства, но запомнилась Эдварду любимым ароматом; о том, почему на нем самом не привычная кожаная куртка, а английская, бесцветная рубаха, выданная ему в Баттауне; о том, почему на слишком облачном, хмуром небе так ясно видно все неохватное полотно ярких, жемчужных звезд.       — Почему? — Стид снова мягко щурится, полу-разворачиваясь к Тичу, и вновь единолично забирает себе все его внимание, — хотел сам познакомить меня со звездами?       Эд чуть теряется, вскинув брови, но поняв, что вопрос был совершенно невинным и искренним, как и любые слова Боннета, что он каждый раз обрадованно и смущенно принимал за флирт, чуть кивает, состроив грустную мину. Тогда Стид хитро хихикает, наклоняясь к Эду, и заговорщически шепчет ему на ухо, пуская табуны мурашек по напрягшемуся телу.       “Тогда я притворюсь, что не знаю ни-че-го-шень-ки про них…”       Эдвард прикрывает глаза, вдыхая жасминовый аромат шелковистых, золотых волос, и поддается слабовольному желанию уткнуться в те носом. Стид чуть задерживается, тепло выдыхая ему на ухо, но все же отстраняется — впрочем, Эд тут же опускает свою голову тому на плечо. Под ними больше не древесина марса, усыпанная подушками, мисками с фруктами и атласными покрывалами Джентельмена-пирата, а мягкая трава и теплый песок с той самой опушки, над ними — не пик мачты с шевелящимся на ней флагом, а бесконечно огромный, звездный свод. Эдвард принимает эти правила не моргнув и глазом — он согласно тает в неге воспоминаний, перемешанных с мечтами, желая никогда не просыпаться от обманчивого сна сирены.       — Хорошо. Знаешь, что это за звезда?       Приоткрыв глаза, Тич указывает рукой на самую яркую, замершую посреди темного покрывала точку, от которой, словно испуганные акулой рыбешки, разбегаются все остальные. Стид чуть шевелится, задирая голову, и пряди его щекочут Эду лоб, вынуждая вновь блаженно прикрыть глаза. Ему так хорошо. Так комфортно. Так тепло.       — Не знаю, — Стид улыбается, глядя на полярную звезду, расположенную напротив рукояти Большой Медведицы, в пять раз дальше, чем расстояние меж Дубхе и Мераком, на звезду, которая всегда показывает север.       — Это путеводная звезда, — голос Тича тих, он почти мурлыкает, не желая открывать глаз; ему хватает легкой тяжести тела рядом, пахнущего так вкусно, и чужого бархатного, мягкого голоса. — Она всегда указывает путь… Самая важная звезда для любого моряка.       — Правда? Неужели она одна такая?       Открыть глаза все-таки приходится, когда Боннет вновь начинает хихикать, щекоча со-капитану нос своими волосами. И тогда их взгляды пересекаются — и у Стида он такой яркий, такой нестерпимо жгучий и светлый, словно Эдвард смотрит на солнце. Или на повернутый в его сторону маяк. Слезы жгут ему глаза и почему-то судорога сжимает горло — опять странно. Он ведь сейчас так счастлив.       Отчего же так хочется рыдать?       — Ну ладно, не одна, хах... — с трудом выдавливает Эдвард, вытирая текущие слезы, но они не останавливаются, они выжигают пламенем следы на лице, капают с щетинистого подбородка, разъедают кожу, и он продолжает говорить, дрожаще улыбаясь, — ...вторая... вторая напротив меня.       — Эд! — Стид смущенно прыскает и разгорается все ярче.       Самая важная, самая яркая на всем небосводе звезда.       — Стид, — голос ломается и улыбка вздрагивает, Эд сдается, переставая яростно тереть глаза в попытке заглушить это странное чувство, рвущееся глухо откуда-то из глубины — он просто смотрит, смотрит на ослепляющее солнце, а слезы текут по его скулам.       — М?       — Ты только не гасни.       Эдвард просыпается от того, что его лихорадочно потряхивает. Он с трудом разлепляет влажные, ноющие от соли глаза и тупо смотрит перед собой — моргать тоже больно, на лице стянулись высохшие дорожки от слез. Он опять уснул в тайном гардеробе Стида: по обе стороны вперед тянутся костюмы на любой сезон, фасон и важность встречи, а он у самой стены, как презренная псина на полу, укрытый алым, шелковым халатом. Как убого и жалко. И холодно. Ну и отлично — пусть замерзнет насмерть. Плевать. Он не должен был просыпаться — нужно вернуться обратно, на корабль, на холм в Баттауне, куда угодно. К Стиду.       Он закрывает глаза, поворачиваясь на бок, но сон не идет. Идут только воспоминания о сне. Блядь. Глаза опять жжет и беспомощно, озлобленно сжав в руках мягкую ткань халата, Эд вжимается в него лицом, то ли стремясь выдавить себе глаза, то ли заглушить уродливый скулеж. В голове похмельная, полная жалости к себе каша, и не проснулся еще Кракен, не вернулась обида — и мысли путаются, воют и царапаются, гниют и рвутся наружу, выворачивая Эдварда наизнанку.       “Погас. Он погас.”       “Обещал же не гаснуть, обещал не уходить, обещал, обещал, обещал.”       “Умер. Не вернется больше. Не сможет, даже если бы хотел.”       “Бросил, а потом умер. Сука.”       “Ублюдок, предатель, подлая мразь, червь гальюнный!”       “Прости… прости меня…”       “Лжец. Предатель.”       Резко открыв глаза и отшвырнув от себя халат, Эдвард с рычанием подрывается на ноги. Левое колено тут же вспыхивает нестерпимой болью и мужчина стонет, хватаясь за вешалки и едва не падая. Голова набита ватой, во рту сухо до кровящих трещин и все тело пылает пульсирующей болью после недавнего сражения. Хреново. Отлично. Если хреново физически, он хоть ненадолго отвлечется морально. И, схватившись за саморазрушительную, но столь спасительную мысль, Эдвард с ненавистью наступает на левую ногу. И вновь взвывает, цепляясь за стену. Что он вчера, блядь, делал?! Скакал на кровати и пинал ядра этой ногой?!       С трудом, хромающий и качающийся Черная Борода выбирается из гардероба. Ему нужен алкоголь — после рома у него хорошие сны, которые длятся дольше обычных. Сны про былые дни. И про те, что только могли быть.       Но далеко он не уходит. Гнилостная мысль всплывает сразу, стоит ему лишь зацепиться взглядом за все также валяющийся на полу проклятый сундук.       “Умер.”       Дрожь пробегает по телу и губы вздрагивают. Блядь… Он не мог… Он не мог умереть на самом деле. Если он умер, то… Какой смысл вообще, блядь, хоть в чем-либо? Никто никогда не был к нему так добр, как Стид, никто никогда на него так нежно и искренне не смотрел, никто никогда не видел в нем Эдварда. Никто. Блядь. Он давал ему надежду. Он…       “Плевать. Этот ублюдок сбежал к жене, как только я дал ему возможность спастись. И сдох рядом с НЕЙ!”       Искривленные рвущимися вновь сухими рыданиями губы искажаются в дрожащем оскале и Кракен с размаху пинает сундук — и то ли дробь, застрявшая в колене левой ноги, то ли само колено издает тихий, короткий хруст, роняя рявкнувшего мужчину на пол в тот же момент, как сундук с грохотом ударяется в стену.       “БЛЯДЬ!”       — Блядь! — надрывно озвучивает Эдвард, ударив кулаком в пол, и, зажмурившись на пару секунд, встает, упираясь в стол.       Испуганный сильной болью Кракен замолкает, свернувшись обратно в глубине кровоточащего сердца, на недолгие мгновения залегая на дно. Проклятье. Как же жалко он выглядит. Черная Борода, еще бы! Милосерднее было бы прыгнуть за борт. И безболезненнее. Может, хотя бы вода заполнила бы эту зловонную дыру в груди.       “Что, если бы я мог его спасти?”       Зажмурившись снова и сплюнув, вымученно выбрасывая из головы эту мысль, Черная Борода разворачивается, уставившись на выход из каюты. Ему нужен еще алкоголь. Но снова приказывать Иззи… Нет. Что-то внутри, что-то оставшееся от Эдварда и горюющее сейчас по Стиду до судорог в глотке, не хотело видеть старпома. Он дойдет до склада и сам — все-таки капитан он, блядь, или кто?       “Я должен был умереть вместо него."       — Заткнись...       Оттолкнувшись от стола, он с тихим рыком боли дохрамывает до двери — босая пятка с хрустом давит что-то и острый осколок пронзает стопу. Впрочем, сейчас Тич даже не дергается, равнодушно минуя раздавленную тарелку с ужином, которую наверняка оставил у двери чрезмерно заботливый в последнее время Хэндс. И выходит, оставляя за собой смазано-кровавые следы, всеми силами удерживая во взгляде неустанно пылающий гнев.       Его шатает, каждый шаг дается с трудом, а трезвость с болью. Но все же коридор пройден и впереди трюм, за которым будет камбуз, где…       Блядь.       Черная Борода замирает в той кривой, ссутуленной позе, в которой шествовал, и подозрительно, напряженно сощуривается, прислушиваясь. Песня. Френчи. Матрос сидит в трюме на бочке, спиной к проходу, и, кажется, шьет. Он мурлычет тихо, но слышимо неизвестную Тичу ранее песню — и поднявшаяся сначала в горле защитная ярость вдруг исчезает, уступая место любопытству. Мягким голосом молодой пират напевает про богатую, прекрасную даму, что куталась в шелка и большие юбки, прятала улыбку за веером и вплетала цветы в золотые косы — и дама эта полюбила грязного мальчишку, недостойного слугу, раба семьи чужой, что в сыновья бы ей как раз сгодился.       — Хо-ой-йо-о… Хо-ой-йо-о… И влюбилась богиня в цыпленка…       Она спасла его от его серой жизни и навек пропала. Прекрасная богиня, завораживающая взгляд, обратившая цыпленка в сокола.       “Красиво,” — мелькает отстраненная, бесцветная мысль в голове отрешенно взирающего на спину Френчи капитана.       Песня, видимо, про самого Френчи. И все же… Она все равно отдается в сердце Эда неприятным, колющим сходством. И когда матрос заводит третий куплет, Черная Борода ступает к нему ближе, желая расслышать лучше, бесшумно подкрадываясь даже с больной ногой, да замечает наконец, что так старательно и неторопливо вышивает парень.       И легкое любопытство, вызванное давно неслышимой музыкой, трескается.       Он протягивает руку и вырывает из смуглых пальцев грязный обрывок ткани, вызывая у Френчи возмущенно-истерическое: “Э, какого-ОХЧЕРТПРОСТИТЕКАПИТАН!!” На носовом платке Стида, а это без сомнений он, бывший некогда алебастрово-белым, ныне сложных бурых оттенков, незаконченной вышивкой рассыпаны десять кривых, неровных человечков разных цветов. Вот этот, насыщенно красного, видимо Олуванде, эти четыре зеленых, судя по всему, Баттонс, Швед, Пит и Люциус, оранжевый — недошитый Таракан, коричневые сам Френчи и, почему-то, Джим, желтый — Крошка Джон, а белый… Стид.       Щупальца, сжимающие его сердце, стягиваются сильнее, выжимая из аорт кровь и увеличивая трещины.       Тич буравит ничего не выражающим взглядом платок с торчащими отовсюду разноцветными нитками и, не моргая, соскальзывает бесцветными глазами на Френчи. Тот едва сдерживает перепуганную дрожь, стоя по стойке смирно у стены, кусая губы и стреляя взглядом по каждому возможному пути отступления вокруг. Он его боится. Правильно делает.       — Это что?       Вопрос Черной Бороды звучит совершенно бессмысленно и нелепо с зажатым в руке платком, но, тем не менее, он пугает Френчи до танцующих в глазах, блядь, чертиков. Сглотнув, тот виновато пожимает плечами и облизывает губы, пытаясь просчитать, что ему лучше ответить на такой неочевидный вопрос.       — Мххх… Платок, сэр, капитан Черная Борода?       Тот не моргает, даже не дергает бровью — ягодицы Френчи предательски сжимаются, а по позвонку пробегает холодок.       — Что ты вышиваешь? — прожигающий насквозь и ковыряющийся в кишках взгляд, до леденящего ужаса спокойный голос.       — Эм… Команду, сэр… Не похожи? Там вон я, Джим, Люци..       Френчи бесстрашно тянется вперед показать пальцем, глупо понадеявшись, что проявленный интерес Черной Бороды значит скорое возвращение Эдварда — и фатально ошибается. Холодный взгляд капитана молниеносно меняется, обращаясь кипящей яростью — и через мгновение Френчи ударяется спиной о стену, надрывно кашляя от выбитого из легких воздуха, а Черная Борода держит его за грудки, едва не отрывая носки ботинок от пола. Матрос в ужасе зажмуривает глаза и пытается найти опору, хватаясь руками за запястья пирата, сгибает ноги в коленях и часто дышит, дергается, пока Тич не ударяет его об стену еще раз. Древесина сочувственно скрипит. И тогда Френчи успокаивается и замирает, напрягшись и сжавшись, пытаясь не кашлять и даже не дышать.       — Так… Команду значит? — спустя долгие, мучительные мгновения угрожающей тишины тихо шепчет ему в лицо Черная Борода.       Френчи молчит, загнанно глядя на того из-под бровей — он понял правила игры.       — Если это твоя команда, то где Иван, Фэнг или Иззи? И где капитан, м?       И вот он улыбается. Презрительно и холодно, ядовито, оскалившись; так звери рычат, а не люди улыбаются. Даже посмертная ухмылка мертвеца или раззявленная волчья пасть покажется дружелюбнее. Френчи хочется плюнуть ему в лицо, как же подло, зло и гадко это выглядит. Но он знает, что долго после такого не проживет. Он не такой полезный как Джим, которую Хэндс запер в свободной каюте за неповиновение. Нет, его сразу пустят на корм рыбам. Как Люциуса.       — П.. Простите, капитан, — отведя взгляд, Френчи с трудом выдавливает слова, ведь в такой хватке и дышать непросто, — я все… исправлю.       — Да ну? — Черная Борода фыркает, резко отпуская едва не упавшего матроса, и отходит, засовывая салфетку в карман.       Немного подумав, Тич снова ухмыляется, оглядываясь на сжавшегося у стены парня. И подмигивает, почти заботливо, словно все произошедшее было шуткой. И мелодично тому советует, соблюдая ласковый, смешливый тон:       — Если я еще раз увижу, что ты занимаешься такой дрянью, я сломаю тебе пальцы, Френчи. А если услышу, что ты поешь, вырву с корнем язык, а дырку зашью струнами. Ты понял?       — Мгм… Так точно, капитан! — содрогнувшись, отдает честь тот, и больше всего на свете сейчас желает оказаться на берегу, как можно дальше от моря и его безумных чудовищ.       — Умница. А теперь исчезни.       Два раза Френчи повторять не нужно. Он срывается с места, снося бочки и запинаясь об ящики, пока Черная Борода презрительно смотрит вслед. Он взлетает на палубу, собравшись заняться парусами, чтобы никто его не трогал, и всем телом на полной скорости врезается во что-то большое и умеренно мягкое, что едва ли шевелится от столкновения.       — Тебе жить, блядь, надоело, недоумок палубный!? — тут же взрывается рядом сиплым криком Иззи, а большая рука Фэнга отставляет потерявшего ориентацию Френчи подальше, да толкает в спину.       И он, путаясь в ногах и потирая голову, спешной рысцой скрывается в направлении фок-мачты. Фэнг вздыхает, отводя от него взгляд — Френчи как назло вечно действует Хэндсу на нервы, то попадаясь под горячую руку, то мешаясь под ногами. Если старпом прикажет ему вышвырнуть музыканта за борт, он-то конечно вышвырнет, но жалеть потом точно будет.       — Ебаные полудурки Боннета, — Иззи раздраженно дергает головой, поправляя шпагу, и возвращает взгляд возвышающемуся над ним подчиненному, — так вот. Какие к черту морскому крысы, Фэнг?!       — Корабельные, — тупо отвечает тот, пожимая плечами. — Сами проверяйте, если хотите. Они сожрали целый ящик яблок и половину мешка вяленого мяса.       — Проклятье. Ты уверен, что это не издержки..? — Иззи чуть хмурится, подбирая слова.       — Капитана? Нет, сэр, я все подсчитываю.       — Ты? — отвлекшийся было Хэндс удивленно вскидывает брови, — Я думал этим занимается Иван. Ты умеешь считать?       — До девяти.       — …А дальше?       — Дальше Иван. Он не помнит первые пять цифр, сэр.       Иззи моргает, пытливо вглядываясь в непроницаемое лицо Фэнга, пытаясь понять, насколько тот серьезен. Вот черт, он серьезен.       — Хорошо, Фэнг. Я проверю. Можешь быть свободен.       В грузовом трюме редко кто-то бывает — в обычное время, это территория кока или квартирмейстера, но когда в команде всего трое человек, за исключением бесполезного ублюдка и запертой принцесски, как-то не до учетов съестного. Дай бог, если Иван с Фэнгом сюда раньше вообще хоть раз заходили. Иззи обходит склад, внимательно расталкивает ногами стоящие на полу, не прикрытые ничем мешки с зерном, но не находит ничего. Ни намека. А ведь крысы гадят, они воняют и, в первую очередь, жрут именно то, что ближе к полу. Тут крыс нет. В трюме конечно пыльно, но при всем остальном тут еще и сухо, светло и даже не воняет, что редкость для долгоходящих по морям кораблям. Каким-то образом, но сучий Стид Боннет умудрился сделать корабль почти неприступным для обычных корабельных неприятностей, вроде протечек, крыс, вечной сырости, жуков и бунтов. Везучий мертвец.       Добравшись до пострадавших запасов, Иззи многозначительно вертит мешок с мясом, не надгрызенный нигде, но аккуратно развязанный и завязанный бантиком обратно, а потом пинает пустой ящик яблок со старательно сплюнутыми косточками. Понятно. Какая-то сволочь из команды втихую поджирает запасы. При чем делает это нагло и очевидно. Фэнг сам пожаловался, значит не он. Иван слишком послушный. Джим из каюты выйти не могла, ключ Иззи носит при себе. Про капитана даже думать смысла нет, какие к черту яблоки и мясо — за последнюю неделю максимум его гурманских предпочтений сталось съесть сухарь и то, только для того, чтобы заесть тем оставшийся от Таракана спирт. Значит Френчи. Вот же псина пресноводная.       Наконец-то весомая причина, чтобы избавиться от этого бесполезного, раздражающе-наглого ублюдка.       Развернувшись на каблуках, старпом уже собирается уходить и вершить казнь, как слышит вдруг то, что слышать в пыльных не посещаемых людьми трюмах никто не должен.       Чих.       Приглушенный, хриплый чих со стороны полок, до потолка заставленных некогда полными бочками с фасолью и сухарями. И видит Бог, Иззи бледнеет, как сама смерть, резко разворачиваясь в сторону звука и выхватывая шпагу. Он не суеверен, но мысль о том, что в пустом помещении ты не один, испокон веков пугала все человечество.       — Вылезай, ублюдок, я тебя слышал, — чуть более истерично, чем хотелось бы, шипит он, перекрывая секундный ужас агрессивной решительностью, и шагает к бочкам, присматриваясь в прорехи.       Там темно и тихо. Слишком тихо. Такая тишина бывает только тогда, когда кто-то, по природе своей созданный издавать звуки, так отчаянно зажимает рот и нос, закрывает глаза и пытается заткнуть бьющееся сердце, что сама тишина начинает напряженно потеть. Все ясно. Глаза Иззи быстро отыскивают склоненную, совершенно не бросающуюся в глаза темную фигуру, силуэт, присевший за бочками. Вот и крыса. Усмехнувшись, он выжидает мгновение, подкидывая в ладони шпагу, и показательно громко засовывает ее обратно. Разворачивается, норовя вкладывать больше звука в удаляющиеся шаги, и “покидает” трюм.       Как предсказуемо.       Силуэт, подождав чуть-чуть, шевелится и оборачивается, осматривая склад через щели меж бочками. Потом, с едва уловимым шорохом одежды разворачивается и, приглушенно кашлянув еще пару раз, бочком выходит из укрытия. И тут стоящий у стены с кинжалом в руке и с ядовитой ухмылкой Иззи ахуевает.       — ТЫ?!       Люциус, содрогнувшийся от этого сиплого крика, медленно оборачивается. И выдавливает самую жалостливую и умоляющую улыбку из всех, на которые способен.       — О… Привет, Игги.