Пиратские страдания

      — СТОЙ-СТОЙ-СТОЙ!!!!       Грузовой трюм грохочет, словно во время шторма. Падают пустые ящики, в воздухе летает пыль, по полу катаются перевернутые бочки. И Люциус орет, забыв и помнить о том, что должен скрываться, он носится от разъяренного Хэндса по всему складу, как залетевший в окно воробей, спасающийся от кошки. Лишь перья летают и оглушительный гомон стоит — у старшего помощника Черной Бороды постепенно начинает болеть голова от этих надрывных воплей. Его лишенная мизинца нога неодобрительно кусается болью при каждом резком выпаде, но Иззи все равно в итоге ловко перемахивает через стол, служащий ублюдку Боннета укрытием, и хватает того за горло, стремясь зафиксировать. Люциус зажмуривается, пытаясь визжать, и, нежданно оказавшись дальним родичем лошадей, пинает воздух перед собой с силой кузнечного молотка — пятка врезается во что-то, что хрипло взрыкивает да отшатывается, и молодой пират тут же выворачивается из хватки, сбегая. Хэндс за его спиной шипит, словно гадюка, и звук вытаскиваемой шпаги прибавляет ожившему мертвецу еще больше прыти. Он ныряет за мешки с зерном, бросает в Иззи деревянные коробки, пятится назад и не перестает горланить.       — ОТСТАНЬ! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! ОТВАЛИ! ПОЖАЛУЙСТА, ОТСТАААНЬ!       — ХАРЕ ВЕРЕЩАТЬ, ШЛЮХА! — рявкает наконец Иззи, перестав размахивать шпагой, и голос его вечно сиплый и тихий надламывается аж в четырех местах. — ХВАТИТ! Все. Заткнись.       Люциус послушно затыкается, вжавшись в угол трюма спиной и защищаясь висящим даже здесь, сорванным со стены канделябром. Хэндс с ненавистью сплевывает, показательно убирая шпагу, и поднимает руки, ушибленные в нескольких местах тяжеленными ящиками, которыми метался этот говнюк. Хорошо, что тот не добрался до бутылок — Черная Борода бы не простил уничтожение и без того уменьшающихся запасов алкоголя.       — Отлично. Теперь убери эту штуку.       — Ага, чтобы ты меня сразу прирезал?! — бывший капитанский летописец угрожающе-истерично потрясывает канделябром и, двинувшись от стены, вдруг заходится в пренеприятнейшем, надрывном кашле, согнувшим того пополам.       Иззи сощуривается, не припоминая, чтобы в прошлом Люциус отличался туберкулезными повадками, но, пожав плечами, все равно пользуется моментом. И когда мальчишка, жадно глотая воздух и морщась, пытается выпрямиться, кинжал предсказуемо упирается ему в глотку. Канделябр тут же со звоном падает и парень поднимает руки, снова упираясь спиной в стену. Ох, дьявол.       — Какого хрена ты здесь делаешь, крыса трюмная? — шипит старпом, вжимая кончик кинжала в бледную кожу шеи, лишенной отчего-то того бесящего, клетчатого платка, повязанного на манер банта.       — Кхах… кхх… Прячусь, гений, — сухим, больным голосом отвечает Люци, уже устав от их недолгого противостояния.       — Идиот, я спрашиваю почему ты жив?!       Из-за того, как Хэндс рявкает, Люци приходится подавить желание вытереть обрызганную слюной щеку. Он щурится, презрительно глядя на пирата напротив, прикрывая бьющийся в жилах страх привычной наглостью. Этот змей, он же… Он его убьет. Точно убьет. Причем сразу, а не как свихнувшийся Эд, и намного болезненнее! Проклятье, что же делать…       Может, надавить на жалость?       — Эд выбросил меня за борт, — обреченно шепчет Люциус, опустив глаза и пытаясь не шевелиться, чтобы кадык не царапался о кончик кинжала, — я… зацепился за веревку, свисающую из орудийного порта. Болтался на ней несколько часов, отморозил себе все, что только мог! Потом… Ближе к утру вы встали, когда парней на остров высаживали, и я залез.       Иззи хмурится сильнее, разглядывая тусклые эмоции летописца. Он всю ночь плыл за кораблем на веревке? Неудивительно, что так кашляет — странно, что еще не склеил ласты. Сколько он уже здесь, получается? Неделю? Живучий гад.       — Ясно. Значит, капитан пожелал тебе быть мертвым. Не смею ослушаться, — Хэндс хмыкает и разворачивает кинжал, явно собираясь полоснуть по горлу, и Люциус тут же бледнеет еще сильнее, поднимаясь на носочках и распахивая глаза.       Ладно, то, что жалости у этого отморозка нет, было очевидно.       — Иззи, пожалуйста, я могу быть полезным! — паникующий визг закладывает уши, но старпом все равно удовлетворенно ловит правильное произношение своей клички, пока не торопясь вскрывать эту мягкую шейку. — У вас ведь осталось… Так мало людей! Кораблю нужны рабочие руки, да?! БОЖЕ ПРАВЫЙ, Я ЕДИНСТВЕННЫЙ ЗДЕСЬ УМЕЮ ПИСАТЬ!       Выпустив секундную, гадкую победную ухмылку, Иззи с размаха втыкает кинжал в стену подле головы зажмурившегося, пикнувшего Люциуса, и задирает подбородок, наслаждаясь тем, какое господство он наконец имеет над этим наглым, самоуверенным педиком. Вот и окупилось чужое неподчинение, неуважение и издевки — сейчас он капитан, король и бог для этого хорошенького Боннетского ублюдка. А власть — власть Иззи любит.       — Докажи, червь, — шипит пират в лицо дрожащего шатена, держась за рукоять кинжала, — докажи, что можешь быть полезным. На колени.       Люциус на мгновение замирает, уставившись исподлобья на совершенно не шутящего пирата, и сглатывает, медля. Ну нет… Может, если он все-таки огреет этого урода по голове и сбежит, он сможет спрятаться под крыло Фэнга, а там…       — Что и требовалось доказать, — разочарованно выплевывает Хэндс, с хрустом вытаскивая кинжал из древесины.       — Нет! Я… Я все сделаю! — вернувшийся страх подбивает закашлявшегося вновь Люциуса под колени и он сползает перед Хэндсом по стеночке, с ненавистью сжимая кулаки и кусая губы.       Хэндс хмыкает — пожалуй, этот хмык можно назвать удовлетворенным. Кинжал исчезает, и руки мужчины начинают неторопливо расстегивать брюки. Люциус смотрит в пол, царапая ногтями ладони, и больше не болтает. “Усмирил,” — гордо усмехается Иззи, и запускает пальцы в каштановые пряди, резко задирая мальчишке голову. Тот морщится, но смотрит, и долгие мгновения действительно выглядит побежденным. Но не вечность.       — ...Так и знал, что я тебя возбуждаю, Игги, — как само собой разумеющийся факт, невозмутимо выдает Люциус, разом ломая весь триумф наслаждающегося унижением врага Иззи.       — Ах ты маленький…       Он заносит руку, оскалившись, и летописец уже заранее жмурит глаза от удара, как оба они, неожиданно, слышат скрип открывающейся двери. Решение приходит мгновенно: Иззи грубо толкает ойкнувшего шатена за ряд каким-то чудом лишь не потревоженных бочек и разворачивается, агрессивно вглядываясь в полутьму прохода. Впрочем, вскоре его агрессивность исчезает, не оставляя и следа.       — Капитан, — чуть расслабившись, здоровается он с покачивающейся фигурой Черной Бороды, хромающей к ряду полок, некогда до потолка заставленных дивными, многолетними винами Боннета; теперь лишь парой десятков пыльных бутылок рома.       Люциусу почему-то думается, что будь у Хэндса хвост, он бы им точно завилял. А потом поджал бы — ведь капитан не здоровается в ответ. Более того, он едва ли удостаивает своего старшего помощника отрешенным, равнодушным взглядом, занавесившись спутанными волосами и обратившись бледным призраком. Иззи поджимает губы, глядя на то, как Тич не глядя вытаскивает бутылки: три, четыре, пять, засовывает две под руки и отворачивается. Почему он вообще решил вылезти из каюты? Неужели полегчало? Раньше старпом сам таскал тому пойло, стараясь отслеживать хотя бы кроху, как много пьет капитан и не допьется ли он вот так однажды, как идиотина Сыч, до смерти, — но то, что Черная Борода нашел силы выйти, наверное, хороший знак, и он…       Или, наоборот, знак ужасный.       — Капитан..!       Ведь остаются за неровными шагами Черной Бороды кровавые отпечатки. Иззи сдвигается с места и нагоняет Тича, норовя развернуть того за локоть, но в последний момент передумывает. Не хватало ему еще лишиться пальца на руке. Вместо этого, он просто шустро вырастает на пути пирата, преграждая путь, и складывает руки на груди со строгой тревожностью, уставившись на отставленную чуть, едва ли не подволакиваемую босую левую ногу Эдварда, лишенную, разумеется, металлического бандажа.       — Вы ранены, — хмуро озвучивает старпом, пересекаясь взглядом с капитаном.       И черт его подери, Иззи приходится вовремя моргнуть, чтобы не утонуть в том бездонном, черненном болоте, полностью затопившем некогда блестящие глаза его Черной Бороды. Он… не просто безэмоционален, подавлен или тосклив. Он убит горем. И это злит, уязвляет Хэндса в той же невыразимо давящей, душащей мере, в коей и беспокоит. Тич смотрит на него, и в мгновении кажется, что он что-то выглядывает, что-то отчаянно ищет — но наваждение гаснет, и в итоге пират просто шагает вперед, сталкивая Иззи с дороги грубым ударом плеча. Ему не до этого пса сейчас, не до того, почему весь грузовой трюм напоминает зону боевых действий, не до портящейся погоды и не до больной ноги. До тех пор, пока они не прибудут на Барбадос, ему плевать на все.       — Кап… Черная Борода! — Хэндс раздраженно оглядывается, потирая плечо, и злость на инфантильность капитана на мгновение становится сильнее беспокойства за свою жизнь. — Прекрати уже разрушать себя, дьявол тебя побери! Такими темпами ты умрешь быстрее, чем мы доберемся до берегов!       Это работает — и лучше бы не работало. Тич замирает, крепче перехватывая бутылки, и медленно поворачивает голову, глядя на расправившего плечи Хэндса одним блеснувшим меж волос холодным, предупреждающим глазом. Не выражающим ничего, кроме презрения. Эдварду хочется посмеяться над словами Иззи, Черной бороде хочется на того наорать, Кракену хочется открутить эту мелкую, крысиную голову, и всем им хочется просто согласиться, ведь это правда. Но куда сильнее им хочется снова уснуть.       — Не беспокойся, Израэль. Ты умрешь первее меня. Обещаю.       Пустив по телу Иззи липких, пугающих мурашек, Тич отворачивается снова — и в этот раз уходит окончательно, все так же болезненно припадая на левую ногу и чуть покачиваясь. Хэндс слепо смотрит на то, как закрывается дверь в трюм, оставляя его в одиночестве. Проклятье… Он не слышал своего имени уже столько лет. Ни из уст Эдварда, ни из уст кого-либо. С чего это он его вспомнил?.. Еще и то, что он сказал, что пообещал — звучало убедительнее приговора палача. Блядь.       — Ого… Хреновенько он выглядит, — раздается севший голос сзади и, закатив глаза, Хэндс вспоминает про то, что на трюме он, все-таки, не в одиночестве.       Положив руку на рукоять спрятанного кинжала, старпом раздраженно разворачивается, намереваясь вернуться и завершить начатое. Люциус уже выглянул из-за ящиков, потирая горло, и из взгляда его беспокойного снова исчез весь страх. Какая же у него..! Короткая память, чтоб его.       — Он что, не ест?       — Какая тебе нахер разница, придурок, — шипит Иззи, подходя ближе, хотя память предательски подкидывает ему картинку того, каким крепким, румяным и полным энергии был Черная Борода еще двумя неделями ранее, пусть и с проклятым Стидом Боннетом под боком.       — Ну ты бы ему там помощь предложил или еще что, не знаю, тоже мне старший помощник, — фыркает, подбоченившись, опять забывший расстановку сил Люциус, — он же очевидно в одиночку не справляет-АЙ, ДА ХВАТИТ ПЫТАТЬСЯ МЕНЯ УБИТЬ!       — Тогда закрой пасть и не заикайся о Черной Бороде! — Кинжал убедительно вжимается в живот сжавшегося летописца, прорезая одежду. — Он в порядке, ясно тебе? Лучше чем когда-либо, блядь. А теперь завались и шагай, если не хочешь увидеть цвет своих кишок, шлюха.       Люциус уязвленно поджимает губы и ставит себе заметочку обязательно отомстить Хэндсу за происходящее. Но позже — до тех пор, пока нож в чужих руках, чужие руки должны быть довольны. И он послушно шагает, покидая трюм, пока старпом грубо и совершенно без необходимости толкает его в спину.       Иззи уводит кашляющего в кулак пленника коридорами нижней палубы и оставляет того не увиденным — а потом, добравшись до небольшой, лишенной окошек и мебели комнатушки, в которой Боннет держал пушечные ядра, а Швед любил засыпать, вталкивает мальчишку внутрь, запирая снаружи. И тот тут же разражается возмущенным криком, оказавшись в полной темноте и узком, неудобном пространстве, требуя выпустить, требуя выделить койко-место и отпустить на штульцы. Но никто не слушает — и Люциус остается один. Он скребется еще некоторое время, надеясь открыть дверь, но в итоге смиренно сползает по стеночке, ежась от холода.       “Я надеюсь, ты с парнями меня спасешь…” — потирая деревянный палец, тоскливо вздыхает Люциус.       И заходится в новом приступе булькающего, дерущего глотку кашля, с каждым днем становящимся лишь хуже.