Пиратские страдания

      Оставлять команду, лично пытавшуюся выбросить тебя за борт неделей ранее одну, без наблюдения, обычно чревато. Но у Хэндса нет иного выбора. Каждый минувший с поры появления Стида, сука, Боннета день становился еще хуже предыдущего, и сейчас, в настоящий момент, Иззи действительно не может представить, какая еще издевка треклятой фортуны испортит его жизнь больше. В команде Черной Бороды, среди, между прочим, самых верных и самых крепких из его людей, полнейший разлад, сам капитан свихнулся и дышит на ладан, корабль плывет к английским берегам, а в трюме он нашел двуногую, блядскую крысу! Погода, блядь, портится, его опять начинает укачивать, нога болит не переставая, а сбежавшая снова каким-то образом из запертой каюты Джим чуть не украла шлюпку.       Ничего не может быть хуже. Только, разве что, второе пришествие того дохлого, ряженного индюка.       И конечно только он должен все эти проблемы решить. В одиночку. Желательно, одновременно, и, желательно, до рассвета. И пусть очевиднейшее решение забрать Черную Бороду на лодку, сжечь всех оставшихся ублюдков вместе с кораблем, полюбоваться кровавым закатом, добраться таки до Порт-о-Пренса, напомнить капитану о жизни пирата и вернуть в его засраную белобрысым говнюком голову хоть немного мозгов весьма прельщало, Иззи все же выбрал неочевиднейшее. Он обматерил чешущего репу Фэнга и неубедительно пытающегося залезть на гротмачту Ивана, бросил в спрятавшуюся на марсах Джим свою трость, попав в свалившегося с вантов Френчи, проорался до хрипа в легких и отпинал мешок с веревками — после чего театрально ушел, оставив растерянных матросов самостоятельно разбираться с проблемой. И сейчас его колотит от злости. Бесполезные, слабые, жалкие куски дерьма, безмозглые, тупоголовые паскуды, годящиеся только на прикормку акул! Никакого толка от них, блядь! И штурвалом управлять должен Хэндс, и за Джим следить, и корабль напоминать драить, и капитану не давать в петлю вле..!       Хотя, насчет последнего Иззи не смеет жаловаться. Он бы не позволил никому другому спасать Эдварда.       Точно, его нога. В прежние обязанности Хэндса, еще на “Мести королевы Анны”, входило следить за боевыми увечьями капитана — а револьверная дробь, попавшая тому в ногу, была одним из самых серьезных увечий. Черная Борода никого больше к себе не подпускал даже в моменты самой сильной физической боли. Лишь только Иззи смел прикасаться к тому, врачевать и видеть, как величайший пират семи морей жмурится в агонии и кусает губы. Это был целый обряд, традиционно заканчивающийся забивкой курительной трубки, дрянными воспоминаниями о битве и совместным распитием одной бутылки рома. Эдвард доверял ему тогда. Сколько же времени утекло и сколько дерьмовых решений было принято. И каждое — ошибка Хэндса. Ведь, если вспомнить, это именно он донес об эпатажном, придурковатом дэнди, величающим себя Джентльменом-пиратом, что украл у них с парнями пленника и унесся в закат. А потом еще и самолично от Эдварда угрожал уйти, руководствуясь ревностью обидой на нелогичные решения капитана.       Блядь.       Нашептывая под нос самые грязные матросские ругательства и, то и дело, чертыхаясь, старпом Черной Бороды собирает последние, залежавшиеся уже остатки Боннетовских фруктов, соскребает со дна казана холодную кашу, которой вся команда кормилась последние дня четыре, и направляется в капитанскую каюту. Минули сутки с тех пор, как он видел Тича на складе, и нечто до сих пор убавляет Хэндсу всякое желание показываться тому на глаза. Страх, вероятнее всего. Чувство знакомое и, по отношению к капитану, на самом деле уважительное. Даже желанное. Но если прежний страх был азартом, адреналином и восхищением, то сейчас… Это было прогорклое ожидание, вечное чувство опасности и грызущая череп где-то под затылком дрянная, предательская вина.       И все же Иззи останавливается перед дверью каюты, держа в руках тарелку и хмуря вечно опущенные, сведенные к переносице брови.       Ему не нужно даже прислушиваться, чтобы слышать, как тихо внутри, как горько и пусто, как погано и одиноко. И пусть Хэндс не Боннетовская марионетка, умеющая только пастью хлопать и вечно болтать, копошась в своей и в чужих головах, но он хотя бы будет рядом.       Как всегда был и всегда будет.       — Капитан, я принес еду, — собравшись с силами, коротко стучит старпом, почти прижимаясь лбом к двери.       Скрип кожи на диване, звон отставляемой бутылки — ну, Черная Борода хотя бы не валяется снова пьяным с ножом в руке и исцарапанными вокруг стенами. Иззи терпеливо ждет, прислушиваясь к шороху ткани, и только сильнее хмурится. Секунды проходят, корабль мягко покачивается, но Тич явно не спешит приглашать своего старшего помощника в гости.       — Капитан, я зайду?       Иззи прикасается к круглой, декорированной ручке двери за мгновение до того, как слышит хриплое и раздраженное “валяй”. И вот опять — каюта встречает его духотой и вонью, смешанной с невыветривающимися, сладкими и приторными миазмами Стида Боннета, полутьмой и холодом последнего пристанища. До появления Кракена капитан хотя бы немного прибирался — ныне же царит здесь помойка, как в берлоге раненного зверя. Ни намека на грубый, пафосный, но все же разборчивый вкус, в котором была обставлена капитанская каюта на “Мести королевы Анны.”       — Оставь миску и исчезни, — презрительно шепчет Черная Борода, полулежа-полусидя на диване в окружении бутылок и рассыпанного табака.       Иззи молча обращает на того взгляд и поджимает губы. Блядь, он действительно херово выглядит, если присматриваться. То, что это уже и не уголь даже, а измученные, темные провалы под глазами, исхудавшее лицо и неухоженно отрощенная щетина, Иззи раньше не замечал. То, что руки искусного фехтовальщика чуть дрожат, сжимая трубку, он не видел тоже. Под больную ногу Тича подложена подушка и к той, словно холодный компресс, прислонена еще неоткрытая бутылка. А шорохом ткани был… Ну конечно. Глаза Хэндса уже даже не останавливаются на алом уголке халата, заткнутом за спину пирата.       “Ну ты бы ему там помощь предложил или еще что, не знаю...” — всплывает в мыслях сочувственный голос Люциуса и Иззи яростно его прогоняет, не желая и думать о том, как легко этот недоумок умудрялся успокаивать капитана в его первые дни возвращения.       — Ты оглох, пес? — угрожающе напоминает Черная Борода, сгибая в колене здоровую ногу и приподнимая голову, глядя теперь на своего старшего помощника с той самой тихой, непредсказуемой злостью, могущей в любое мгновение выплеснуться кровопролитным гневом.       Чуть дернув бровью, Иззи подходит к дивану, игнорируя приказ, и ставит тарелку на пусть и опрокинутый, но все еще работающий подставкой под предметы, в основном бутылки, столик. Судя по тоскливо гниющим на полу фасолинам, свою вчерашнюю порцию Эдвард тоже не ел.       — Я… — Иззи проглатывает не лезущие наружу слова и почти физически выталкивает их обратно, морщась, — я... могу помочь, капитан?       Но мгновенной, ожидаемой реакции не следует. Чайки за окном не поют, свечки не зажигаются, качка не прекращается и зловонная горечь из каюты не выветривается. Черная Борода громко фыркает, выпрямляясь, и вглядывается в Хэндса с брезгливостью, упершись рукой в здоровое колено.       — Помочь? Я сказал тебе свалить, Иззи. Мне твоя постная рожа здесь не сдалась — пошел вон.       Указав рукой на дверь, Тич подхватывает полупустую бутылку со стола, игнорируя тарелку с едой, и опрокидывает в себя остатки рома. Он ожидает подчинения, нет, он знает что оно будет. Время споров давно минуло. В новых правилах ты либо слушаешься, либо, блядь, подыхаешь.       Но Иззи не уходит. Он вытаскивает из-за пазухи склянку с мазью и упрямо хмурится, явно переступая через самого себя, вынуждая оставаться на месте. У Черной Бороды дергается бровь и он чуть скалится, вновь поворачивая голову на старпома.       — Эдвард, дай мне помочь с ногой хотя бы, у тебя…       — ЭДВАРД?!       Иззи едва успевает уклониться от полетевшей в него бутылки, вдребезги разбившейся о стену, но от подскочившего с дивана капитана увернуться он, увы, не успевает. Удар, скорее напоминающий оплеуху, наотмашь бьет в скулу и Хэндс отшатывается, роняя склянку и хватаясь за лицо — но Тич тут же притягивает его за ворот, встряхивая, как того щенка, и с силой бросает наземь.       — Гх!       — Не смей, гнида лживая, звать меня так, ты понял?! ТУТ НЕТ ЭДВАРДА, ПЕС! И НИКОГДА НЕ БУДЕТ! — Черная Борода наступает на грудь шипящего пирата, вытаскивая из-под ремня кинжал, и наклоняется, вжимая в пол босой ступней, угрожающе прижимая лезвие к оголенной глотке. — Ты забыл, что у тебя осталось еще куча лишних пальцев, сука?       Блядь.       — Сдались мне эти пальцы, кхах, без капитана, — сипло выдавливает Иззи, держась за давящую лодыжку.       Тич рычит, и напрасно только дым из глаз и пасти не валит. Он хватает правое запястье старпома и прижимает кинжал теперь уже к указательному пальцу, а не глотке, решая исполнить угрозу, и Хэндс жмурится, с трудом дыша.       — Плевать мне, Эдвард! Режь, блядь, всего порежь, убей прямо здесь! Я не хочу видеть, как ты позорно дохнешь, — в сердцах выкрикивает он, расслабив руки, с щемящим сердцем замечая, как дрожит вторая нога Тича, норовя подогнуться.       — Ха! Сначала я для тебя был жалким, а теперь стал позорным? — Кракен с ненавистью ввинчивает кончик ножа в нижнюю фалангу пальца, заставляя Хэндса изогнуться на полу и зажмуриться от боли, а Эдвард цепляется за слова, за горечь, смотрит в лицо помощника, норовя выплеснуть всю горечь наружу. — Тебе не угодишь, приятель.       — Раньше… кхах, блядь! Было лучше! — Иззи сдерживает крик, чувствуя, как стекает по ладони кровь, и сердце его колотится как тогда, в этой же каюте, когда Эдвард прижал его к стене, едва не задушив.       — Лучше…? Вот же ты мелкий, лживый гад, трусливая псина, — провернув кинжал и царапнув хрупкую кость, шипит презрительно Эдвард, именно Эдвард, ведь рвется обида наружу, рвется чувство измены. — Это ты мне сказал, каким надо быть, помнишь? А теперь не нравится? НЕ НРАВИТСЯ, СУКА?!       Иззи все же надрывно вскрикивает, тут же прикусив язык до крови, и с усилием открывает глаза, выжигаемые слезами боли. Он хватается за взгляд Тича, за взгляд, полный ненависти и мучения, взгляд кипящий яростью и умоляющий о помощи. И снова пытается расслабить жилы, напрягшиеся мышцы, отпускает ногу Эдварда, которую судорожно сжимал.       — Я… жалею о том, что сделал, — почти скулит, выдавливая сквозь зубы Хэндс, и видит, как опрокидываются эмоции в черных, затянутых тьмой глазах Эдварда, как дрожат его губы и сильнее вжимается в палец нож.       — Тогда ты зря не остался с остальными изменниками на том острове, ублюдок…       Кракен вытаскивает кончик ножа из окровавленной, трясущейся руки старпома и почти с наслаждением надавливает тому на горло, прямо над бьющейся истерично артерией, и отчего-то завывает у него безмолвно, как тогда, сбросив Люциуса за перила, содрогающееся сердце.       — Я бы… даже зная все, что произойдет… не оставил бы тебя, — из последних сил шепчет Хэндс, закрывая глаза, и вся его суть сосредотачивается у этой пылающей, хилой точки, к которой жмется острие грядущей смерти.       Но смерть, аки потерявшая память старуха, не торопится укрыть пирата своими безмолвными, тяжелыми волнами забвения — и секунды спустя, растянувшиеся в вечность и схлопнувшиеся в один миг, Иззи приоткрывает глаза. Тяжесть ноги все также сдавливает дыхание, кончик кинжала все также холодит шею, кончики волос склонившегося Черной Бороды все также щекочут лицо, словно ядовитые, кусливые змеи. Тич смотрит в лицо того, кто привел некогда к нему самого хищного зверя, вооруженного теплым словом, кто привел к его возлюбленному смерть, кто пробудил ото сна Кракена и кто единственный остался подле. И нет за щетиной, тронутой сединой, больше оскала, не пылают глаза гневным пламенем, не дрожит рука, держащая жизнь пирата под пятой на волоске. Он просто… смотрит. И бесцветно, отстраненно и спокойно Иззи понимает, что видит пред собой того самого Эдварда.       Миг лопается, как морская пена на исходе волны.       Капитан резко отстраняется, убирая ногу с рвано вдохнувшего Хэндса, и, снова хромая, отходит, изможденно и устало откидываясь на диван. Старпом остается лежать, ведь теперь возвращается к нему и страх, и удивление, и неверие, и злость. Почему он..?       — Бери шлюпку и уплывай, — не глядя на Иззи, бросает смиренным голосом Черная Борода и изнуренно подбирает трубку.       Полежав еще пару мгновений, Хэндс все же приходит в себя — он садится, глядя на порезанный, но не вышедший из строя палец, и болезненно сжимает руку в кулак, с трудом поднимаясь. Встает, капая кровью на пол, и тяжело смотрит на капитана. Тот молчит, забивая просыпавшийся табак, неторопливо поджигая, затягиваясь, отбрасывая голову на спинку дивана и прикрывая глаза — от непрощенной ярости в нем осталась теперь только скребущая пустота.       — ..Нет.       Черная Борода морщится, снова затягиваясь горьким дымом и выдувая его через ноздри — он искоса смотрит на все также стоящего на том же месте Иззи, словно забывшего о раненной руке, и отводит глаза, хмурясь.       — Уплывай. Я даю тебе шанс спастись.       — Нет, Эдвард. Я уже сказал, что не оставил бы тебя. Это, блядь, неизменно, — Хэндс фыркает, окончательно вернув себе стойкость духа, и с тихим ворчанием подбирает с пола склянку мази, словно то, что только что произошло, было неприятным, но не критичным спором старых друзей или супругов, которые все равно друг от друга никуда не денутся.       Тич не отвечает. Он снова прикрывается волосами, бездумно глядя куда-то перед собой, и лишь разгорающийся огонек трубки показывает то, что капитан не обратился соляным изваянием. И он снова долго молчит. Иззи надоедает эта задумчивая тишина — для него это откровение откровением никогда и не было. Очевидный, неоспоримый факт. Он Черную Бороду не бросит — ну, только если его на рее вздернут или Тич лично за борт выбросит. Даже Стид Боннет, как бы он ни пытался, — а он пытался — не смог их разлучить.       — Ты мне дашь ногу обработать? — чуть более вызывающе, чем обычно, вопрошает Хэндс, пригладив растрепанные волосы, и осторожно подходит к дивану.       Эдвард наконец поднимает свои темные глаза. И губы его трогает короткая, мимолетная улыбка, от которой ноги Иззи чуть не подкашиваются. Всего на мгновение. Но она была подарена ему и только ему. Никому больше.       — Хорошо.       И потом его капитан встает, расстегивая ремень брюк, вынуждая отведшего зачем-то глаза Хэндса обратиться мрамором, долго и мучительно снимает свои кожаные, брутальные, но не очень практичные штаны, и как в старые времена остается в одном исподнем, закинув больную ногу на стол и рассыпав поседелые черные пряди по плечам. И Иззи так же, как раньше, преклоняет перед ним одно колено, набирает воняющую какой-то дрянью мазь и растирает покрытую шрамами ногу, коленная чашечка которой сращивалась в свое время почти два месяца. И они оба, помня былой обряд, молчат, иногда обмениваясь ничего не значащими, и в то же время значащими так многое для Хэндса взглядами, и Эдвард с тридцатью-секундными перерывами шикает, и Иззи смягчает массирование, чтобы потом его снова ужесточить, и вся чертова каюта Боннета обрастает картами, коврами и черепами животных, когда пустые книжные полки обращаются складом вооружения, а трогательное убранство расписных, вручную выложенных лучшими барбадоскими мастерами стен упрощается до французского темного дерева.       И почти даже можно забыть, что они плывут на “Мести”, что они в чужих водах, что впереди грядет пугающая неизвестность, и что нет у Тича той самой бороды, а у Хэндса любимой, пронесенной через года шпаги. И они почти забывают.       Иззи почти забывает о том, что сердце Эдварда занято дохлым, ненавистным англичанином.       — Эдвард…       — Не надо, — капитан чуть хмурится, поднимая руку, и старпом коротко кивает, так и не начав разговор; он заканчивает с обезболиванием и оставляет свою руку на раненом колене чуть дольше положенного, насыщаясь каждым мгновением этого “как раньше”.       Тишина ласково скользит меж них и корабль мерно покачивается, убаюкивая. Черная Борода задумчиво смотрит в потолок, а Иззи сидит у его ног, как самый настоящий пес, и не желает подниматься. Потом, спустя долгие минуты, Эд выпрямляется, странно глядя на окровавленное колено — а вспомнив, чуть морщится, вытаскивая из кармана случайную тряпку.       — Завяжи рану. Выпьем?       Иззи усмехается, принимая платок, и кивает, все же вставая с места. Он кидает взгляд на ткань, оборачивая ту вокруг пальца, и выгибает бровь, замечая вышивку. Тич закидывает в рот дольку принесенного яблока, открывает последнюю выжившую бутылку, которой недавно только охлаждал колено, когда Хэндс совершенно просто и без задней мысли у него спрашивает:       — Это платок Френчи?       Моргнув, Эдвард тут же поворачивается и резко срывает не до конца завязанную ткань, сжав ту в кулаке, а Иззи болезненно шикает, встряхнув ноющим от боли пальцем. Но поздно. Он опять ошибся, он самолично внес в их “как раньше” имя, которого раньше не было. И глядя на то, как пролегает снова меж бровей Тича морщинка, как поджимаются тонкие губы, пока смотрит тот на окровавленный платок, Иззи хочется взвыть и ударить себе хорошенько по морде. Но вместо этого он хмурится, распрямляя плечи, и в голове снова возникают те мысли.       “Он выглядит жалко.”       “Сдалась тебе эта тряпка, блядь. Ты что, шлюха портовая, вещи бывшего коллекционировать?!”       “Эдвард слаб. Кракен лучше.”       — Оставь меня, Иззи. Займись командой, — тихо приказывает капитан, отвернувшись от хмурящегося все сильнее и сильнее старпома.       Глаз Хэндса нервно дергается. Он фыркает, разворачиваясь, и, кипя от злости, уходит, уже жалея обо всем, что наговорил Эдварду. Идиот! С ненавистью толкнув дверь, Иззи почти бежит по лестнице, желая найти кого-нибудь, на ком сможет сорваться — и находит также быстро, как приплывшая к кораблекрушению акула. Ведь на палубе творится что-то, чего там никогда не бывало за последние дни. А именно — идеальный порядок и тишина.       — Эй, каракатица! — рявкает Иззи в спину глядящего через подзорную трубу на горизонт Френчи, заставляя того вздрогнуть, а кучкующихся рядом с ним Фэнга и Ивана разойтись, и широкими, хромающими шагами направляется к ним.       — Мистер Хэндс! — тот нервно оборачивается, криво отдав честь и попятившись, посерев настолько, насколько только может смуглый молодой человек.       — Стоять! Что высматриваешь? Вы поймали Джим? — Иззи яростно окидывает взглядом мачты, квартердек, марсы и ванты, но все вокруг тихо и спокойно, как море перед штормом.       — Эм… сэр, мистер старший помощник, дело в том, что… у нас штурвал сломался! И, эээ, якорь, он..!       — Дай сюда, вшивая крыса, — отобрав подзорную трубу у идущего пятнами Френчи, возмущенно пялящегося на отходящих подальше парней, Иззи прикладывается к ней и хмурится, оглядывая горизонт.       И действительно, он замечает на кромке волнующегося, вечернего моря, не так далеко от них обычный, небольшой куттер без флага, флегматично плывущий навстречу кораблю с не просто развевающимся Веселым Роджером, но со сраным флагом Черной Бороды. Храбрые, либо безмозглые ублюдки. В скором времени все равно мертвые.       — Отлично. У нас как раз кончилась провизия, — Иззи плотоядно усмехается, уже собираясь рявкать команды, но Френчи снова влезает, не переставая отчего-то заикаться.       — Да, сэр, но… может нам, ну не знаю, просто плыть дальше? Ну его, этот корабль, да?       — Замолкни!       Учуяв неладное в мямляньи Френчи, в переглядках Ивана и Фэнга, Хэндс увеличивает линзу, сощуриваясь, и, среди выстроившегося ряда матросов на рыболовецком суденышке, точно также рассматривающих их в подзорную трубу, он видит…       Не может, блядь, быть.       Иззи медленно опускает руки и упирается в перила, невидяще глядя перед собой. Френчи неуловимо увеличивает расстояние между ними, готовый в любой момент дать деру, и отлично видит, как краснеет от ярости лицо старшего помощника Черной Бороды.       Ну нет. Не может быть. Нет, нет, нет...       — Сэр… — зачем-то пытается Фэнг, подняв ладони, но Иззи громко матерится, запустив пальцы в волосы, и, прооравшись, разворачивается к перепуганной команде.       — СОБРАТЬСЯ, УБЛЮДКИ ГАЛЬЮННЫЕ! ОРУДИЯ К БОЮ! СЕЙЧАС ЖЕ, НУ, ПОШЛИ!       И они идут. Маловато выбора, когда вам в лица тычут пистолетом.